Дело работников радиовещания 1935 г

Очерк из серии "Виталий Головачев и Мария Петровых: неоплаканная боль"

ДЕЛО РАБОТНИКОВ РАДИОВЕЩАНИЯ 1935 г.

Эйфория от обретения друг друга на вольных ветрах быстро улетучилась под натиском суровой действительности. Тяготы неволи не затронули личности Виталия. Он вернулся абсолютно равным себе прежнему. Но за ним тянулся шлейф судимости по политическим мотивам, утяжеленный тем, что он остался верен той позиции, которую занял на предварительном следствии. Он признал лишь фактическую сторону обвинения: участие в оппозиционной группировке. Но он не признал себя виновным в контрреволюционных преступлениях и не осудил свои политические взгляды. А это сильно затрудняло его интеграцию в советское общество. Нужно получить прописку, найти работу. И везде ему будут задавать вопросы… Он готов промолчать или ответить уклончиво. Но если его спросят прямо, изменились ли его убеждения, он так же прямо ответит, что ничего не изменилось. Убеждения неприкосновенны!
О совместном будущем Маруся с Виталием даже не говорили, слишком зыбким было настоящее. В ожидании ответа на свое ходатайство о предоставлении столичной прописки, направленное в Московское управление милиции, Виталий жил нелегально у родителей на станции Клязьма (улица Гоголевская, д. 31). Если в прописке откажут, о работе в Москве можно будет забыть. И тогда снова полнейшая неясность. Надежда была только на то, что в самой системе работают разные люди. И на понимающих людей Виталию везло. Как мы увидим чуть ниже, наиболее участливые из них заплатят за свою участливость немалую цену.
О работе Виталий предварительно договорился уже в конце марта. Помогла ему Белла Левина, старинная его приятельница. Работала она тогда в Центральном доме художественного воспитания детей (ЦДХВД), где как раз была открыта вакансия методиста радиокабинета, которая требовала знания иностранных языков. Однако в связи с реорганизацией радиокабинета встреча Виталия с будущим работодателем состоялась только в мае.
Заведовал радиокабинетом Владимир Теннов, ровесник Виталия, окончивший Университет Искусств Наркомпроса и Педагогические курсы МОНО. В профессиональном отношении они с Виталием быстро нашли общий язык. Настал момент рассказать о судимости. К облегчению Виталия Теннов удовлетворился его схематичным и безоценочным рассказом, не вдаваясь в подробности. А болезненная тема убеждений и их возможной эволюции и вовсе не затрагивалась. Иных препятствий для трудоустройства не было, и уже 25 мая Виталий был принят в штат ЦДХВД с окладом в триста рублей. Располагалось новое место работы по адресу: Москва, Мамоновский переулок, дом 10 (где ныне помещается Московский театр юного зрителя).
Однако вопрос прописки повис в воздухе, и в глубине души Виталий не надеялся на успех. День за днем всё ярче проявлялась неискоренимая черта его характера, которая доставит Марии еще немало страданий: когда в его жизни наступали трудные времена, он замыкался в себе и отдалялся ото всех. Чем сложнее проблема, тем глубже его самоизоляция.

«Мне поистине трудно заставить себя говорить о себе сейчас даже с самыми близкими людьми, – пишет Виталий Кате в начале июня 1934 года. – И не то чтобы во мне рождалось отчаяние, нет, но слишком много я сейчас несу в себе, не будучи вместе с тем уверен в завтрашнем дне. <…> Я не жалуюсь, Катенька, – я бесконечно счастлив. Я хочу только объяснить Тебе причину моего молчания…» [Прил. № 13]

С Марусиного горизонта Виталий тоже исчезал надолго. Побуждали его к этому самые благие намерения. Он хотел прийти к ней достойным выпавшего на его долю бесконечного счастья, а не обременять ее своим подавленным душевным состоянием. Он хотел добиться хотя бы ясности, где он будет жить и кем работать. Но Мария усматривала в его исчезновениях лишь небрежное отношение к себе. Неужели же всей своей жизнью в последние годы она не доказала ему, что ее не страшат никакие трудности?! Она будет счастлива с ним в самой заброшенной дыре, в самом грязном чужом углу! Почему же он сейчас воздвигает между ними эту непробиваемую стену?! Или… может быть… он просто охладел к ней?
Как Виталий и предполагал, в прописке ему отказали. Не в ту инстанцию он обратился и не с теми словами. А за этим неизбежно последовало увольнение с работы. Не желая доставлять родителям лишнее беспокойство, Виталий решил покинуть их дом. Он не мог простить себе историю с пишущей машинкой, из-за которой мать оказалась на Лубянке. И теперь ему хотелось поскорее испариться, чтоб даже мысли о неприятностях, которые может навлечь на родителей его присутствие, не тревожили их душу.
Уехав с Клязьмы в ноябре 1934 года, Виталий стал пропадать уже совсем неизвестно где. Теперь он поставил себе целью зацепиться где-нибудь в окрестностях родной Москвы и был несказанно упрям в своем намерении. Единственным его заработком были нерегулярные заказы на составление обзоров по материалам зарубежной прессы, которые Теннов от лица радиокабинета продолжал давать ему на договорных началах. Наступил новый 1935 год, шли месяцы, а ситуация не менялась.
Маруся впала в отчаяние. Но тут в дело вмешалась предприимчивая Катя. В июле 1935 года, когда Виталий в очередной раз объявился, она рассказала ему о Константине Горелове, с которым она познакомилась в 1928 году в Клубе работников народного хозяйства им. Дзержинского. Горелов входил в состав президиума клуба, а Катя работала в библиотеке иностранных каталогов. Совсем недавно Горелов был назначен директором станкостроительного завода в городе Егорьевске и сейчас ищет человека на должность заведующего технической библиотекой. Кандидатура Виталия уже предложена и предварительно одобрена Гореловым. Правда, Катя пока не говорила ему о судимости. Но она уверена, когда Горелов познакомится с Виталием лично и поговорит с ним, он не откажет. Там и прописаться несложно. Ведь Егорьевск – это 101-й километр от Москвы.
Так Головачев становится референтом, а затем заведующим технической библиотекой завода «Комсомолец».
Работа увлекательная. Неожиданно востребованными здесь оказываются литературно-просветительские таланты Виталия. Он задействован как переводчик технических текстов, пишет статьи о заводе для местной печати, преподает русский язык на курсах мастеров соцтруда. На заводе 18 иностранцев – живая языковая среда.
Станкостроение в СССР тогда только зарождалось. Это давало Виталию столь необходимое ему ощущение сопричастности к важному общему делу. Он расцвел и повернулся к Марусе новой гранью. Прежде она ценила Виталия за гражданскую зрелость, черту довольно редкую в среде молодых литераторов. Но по мере того, как он адаптировался к вольной жизни, постепенно открылись перед ней и другие его сильные стороны: трудолюбие, высокая работоспособность, самодисциплина и нацеленность на созидание. Именно таким она и представляла себе главу семьи, образ которого был навеян личностью отца, всю свою жизнь посвятившего любимому делу. Но самое главное – Виталий наконец перестал от нее бегать и позволил ей быть рядом с ним!
От завода ему предоставили комнату в коммуналке (г. Егорьевск, улица 9-го Января, д. 21). Шумно, грязновато, но всё же свой угол. А если они с Марусей распишутся, то смогут рассчитывать и на квартиру.
Но планы пришлось отложить…

Во второй раз В. Головачев был арестован в середине декабря 1935 года по обвинению в пропаганде идей фашизма (ст. 58.10 УК РСФСР). Обвинение звучит весьма настораживающе даже по нашим временам, поэтому нам особенно важно досконально разобраться, как такое могло случиться.
В конце лета 1935 года Виталий получил от Теннова заказ на составление обзоров по достаточно специфической теме – техника детского радиовещания за рубежом. Такого рода работу радиокабинет ЦДХВД выполнял для Всесоюзного радиокомитета (ВРК) по особому договору. Специалистов ВРК интересовал любой зарубежный опыт, без каких-либо политических ограничений. Зная, что по Великобритании и США подобные обзоры уже составлены, Виталий на свою беду решил взять Италию и Германию – страны с фашистским политическим режимом. Теннов был в курсе и никаких возражений не высказал.
Материалы для будущих обзоров Виталий совершенно официально запросил в библиотеке Всесоюзного радиокомитета, где ему предложили немецкий журнал «Дер Шульфунк» и итальянский «Радио рурале». Последний содержал текст радиопередачи «Поход на Рим», пропагандирующей приход к власти итальянских фашистов.
Свою задачу как переводчика Виталий видел в том, чтобы максимально точно перевести все материалы, которые могут быть интересны с точки зрения техники вещания, а их отбор и рецензирование считал обязанностью Теннова. При передаче готовых обзоров оба проявили небрежность: Головачев не обратил внимание Теннова на то, что в итальянском обзоре приведен полный текст фашистской передачи, а Теннов вчитываться не стал. Зная Виталия как хорошего специалиста, он был уверен в качестве его работы. И вот так вслепую он передал обзоры Георгию Солдатову, заместителю заведующего сектором детского радиовещания ВРК. Видимо, Теннов немного страдал от избытка простодушия и верхоглядства: он даже не подозревал, что Солдатов уже давно имеет на него зуб и ждет удобного случая, чтобы его зацепить. Несколько дней спустя Солдатов в разговоре с Тенновым выразил глубокое возмущение фашистской направленностью итальянского обзора и вскользь обмолвился, что в случившемся должны разбираться соответствующие службы…

«Поражает тон и содержание обзоров, – строчит Солдатов на Лубянку, – автор которых не только формально излагает принципы фашистского вещания, но даже популяризирует их с некоторым сочувствием. Прилагаются большие отрывки из ярко фашистских передач» [2:63].

Расследование было поручено оперуполномоченному Шнейдеру, который оказался человеком неглупым и обладал достаточно высоким культурным уровнем для рядового сотрудника госбезопасности тех лет. Прочитав послание Солдатова, он сильно засомневался, что «дело» получится, и попросил инициатора разбирательства объяснить более подробно, что же его так взволновало.

«В конце ноября, –  спешит Солдатов с новым донесением, –  тов. Теннов, зав. радиокабинетом, принес и передал лично мне два обзора о вещании в Италии и Германии. Передавая обзоры, он просил дать их прочитать редакторам сектора детского вещания.
Я считаю, что эти обзоры не только нельзя давать для ознакомления редакторам, но необходимо проверить людей, которые составляют такого рода обзоры и систему распространения таких обзоров» [2:64].
<…>
«Прилагать целые передачи фашистского характера («Поход на Рим») – нельзя, ибо с этими обзорами, по замыслу тов. Теннова, должны были ознакомиться редакторы сектора детского вещания – довольно значительный круг людей.
Таким образом, надо проверить систему составления и рассылки обзоров и устранить бесконтрольное отношение к этому очень важному участку» [2:65].
Но на этом Солдатов не останавливается и сообщает следствию дополнительные сведения, компрометирующие Теннова, дав волю личной к нему неприязни:
«Что касается т. Теннова, в связи с этим фактом следует привести один случай, который происходил в конце лета 1935 г. Беседуя на различные темы, тов. Теннов между прочим заявил, что он должен идти в военкомат на призыв, но что ему не хочется идти в армию, вот почему он собирается уехать в командировку, а в конце призыва, когда набор в основном будет закончен, он явится на призыв и тогда он будет наверняка оставлен дома.
Так как тон этого разговора был шутливый, я ему ответил на это предложением пойти сразу после получения повестки на призыв, а не шутить такими вещами. Подробностей этого дела я не знаю и привожу этот факт лишь в связи с тем, что обзоры заставили еще раз проявить бдительность» [2:65].

Но и после этого сообщения дело заведено не было. Для полноты картины Шнейдер решил побеседовать с другими свидетелями и вызвал на допрос директора ЦДХВД, тридцатичетырехлетнего Владимира Зельдовича. Ознакомившись с его показаниями, мы для себя отмечаем некоторую несогласованность между отделами ЦДХВД и недостаток контроля сверху.

«Вопрос: Какая иностранная литература используется для составления обзоров?
Ответ: Этого я не знаю, т.к. всей методической работой руководит мой заместитель тов. Перес Б.С., он же утверждает все методические материалы секторов, контролирует их научно-методическую работу. Перес Б.С. был председателем комиссии, созданной для обследования сектора радиовещания, окончившей на днях свою работу. Комиссия дала положительный отзыв о работе сектора.
Вопрос: Вы лично как руководитель всего учреждения контролировали сами когда-нибудь методическую научную работу сектора радиовещания?
Ответ: В течение отпуска Переса Б.С. летом 1935 г. я руководил и методическо-научной работой, но за это время никаких материалов от сектора радиовещания не поступало. Сектор отчитывался о своей работе передо мной, но материалов, выпускаемых сектором, я не читал, и специального контроля-проверки не проводил.
Вопрос: Были какие-либо контрреволюционные проявления со стороны кого-либо из работников сектора радиовещания?
Ответ: Не было» [2:11 – 12].

Несложно догадаться, что следующим на допрос был вызван заместитель Зельдовича Борис Перес.

«Вопрос: Кто контролирует все научно-методические работы радиосектора?
Ответ: Все методические научные материалы, выпускаемые ЦДХВД, в том числе и выпускаемые радиосектором, контролирую я – Перес Б.С. Контроль заключается в том, что без моей визы ни один документ не размножается и не идет в печать.
Вопрос: Вы санкционировали составление и передачу в ВРК двух обзоров радиовещания, составленных в ноябре с.г. радиосектором ЦДХВД по материалам фашистских журналов: итальянского «Сельское радио» и немецкого «Дер Шульфунк»?
Ответ: Указанные вами предъявленные обзоры я здесь вижу первый раз, мне их никто никогда не показывал. Также я не знаю, чтобы они составлялись, и не знаю, кто из работников радиосектора работал над этими документами, несмотря на то, что на обзорах стоит штамп ЦДХВД. Возможно, эти обзоры составлены кем-либо из работников радиосектора по специальному заказу сектора детского вещания ВРК, т.к. отдельные работники радиосектора ЦДХВД за аккордную плату выполняли некоторые работы для ВРК. С моей же стороны никаких заданий на составление предъявленных мне обзоров никому не давалось.
Вопрос: Практикуется ли в работе ЦДХВД составление научно-методических пособий по радиовещанию на основе фашистской литературы?
Ответ: ЦДХВД использует методы зарубежного радиовещания с надлежащим критическим к ним отношением, но мы в работе безусловно не используем самого содержания зарубежных, а тем более фашистских радиопередач, что имело место в предъявленных мне двух обзорах.
Вопрос: В конце немецкого обзора поставлено: «Вит. Головачев». Является указанный Головачев работником ЦДХВД?
Ответ: В ЦДХВД Головачев не работает. Мне известно, что Головачев составляет для ВРК отдельные работы по радиовещанию» [2:14 – 15].

Итак, что видит следователь? Перес говорит, что без его визы материалы не размножаются, а на предъявленных обзорах его визы нет; методы зарубежного вещания используются с критическим к ним отношением, а в данном случае без всяких комментариев цитируется фашистская радиопередача. Вышло так, будто Теннов с Головачевым по собственной инициативе продвинули в ВРК откровенно фашистский материал. Однако с юридической точки зрения этого еще недостаточно для признания их виновными в антисоветской пропаганде. Нужно еще доказать наличие у них «контрреволюционного умысла», то есть что они это сделали в целях подрыва или ослабления Советской власти и Рабоче-крестьянской партии. Только в этом случае они подлежат уголовной ответственности. Распространение антисоветских сведений по каким-либо иным причинам, – в научных целях (как это было в данном случае), по недомыслию, по неосторожности, спьяну, – не является уголовно наказуемым.
Поскольку факт использования фашистской литературы налицо, главная задача Шнейдера – установить, был ли контрреволюционный умысел у инициаторов ее распространения.

На следующий день после Переса на Лубянку был приглашен Теннов.

«Вопрос: Для каких целей Вам нужны были эти обзоры?
Ответ: Я эти обзоры заказал для того, чтобы иметь возможность лично ознакомиться с состоянием детского радиовещания в Италии и Германии. Помимо того, эти обзоры предназначались мною для передачи в сектор детского радиовещания ВРК в качестве научно-методического материала для ознакомления сотрудников сектора радиовещания ВРК с содержанием обзоров.
<…>
Вопрос: Вы знаете содержание этих обзоров?
Ответ: Германский обзор я читал сразу же, как только мне его передал Головачев. Итальянский обзор был мною только просмотрен не до конца перед передачей Солдатову. В итальянском обзоре приведена фашистская передача «Поход на Рим», что является ошибочным. Сами же по себе оба обзора составлены правильно и являются нужным пособием для работников радиовещания, изучающих технику вещания за границей.
Вопрос: Если вы считаете оба обзора необходимыми как методический материал, то почему же вы, направляясь по вызову в НКВД, взяли с собой один из обзоров? Ведь Вас никто не предупредил, что Вас будут допрашивать по поводу обзоров?
Ответ: Да, меня никто не предупреждал. Но, просмотрев после заявления Солдатова «Поход на Рим» в итальянском обзоре, я сделал вывод, что именно по этому вопросу будут спрашивать.
Вопрос: Кому кроме Солдатова вы давали для чтения или цитирования эти обзоры?
Ответ: Нет, никому не давал и не цитировал» [2:19 – 20].

Теннов был допрошен 13 декабря 1935 года. Еще сутки Шнейдер размышляет, возможно, советуется с начальством, и дело всё-таки заводит. Датой начала дела значится 15 декабря, этим же днем датируются ордера на арест обвиняемых, и на следующий день коллеги по перу вливаются в коллектив узников Бутырской тюрьмы [2:67].
Шнейдер продолжает вести себя цивилизованно. Свою версию он старательно отрабатывает, но и возражения обвиняемых тоже заносит в протокол. Показания фигурантов производят впечатление записанных с их слов, все протоколы допросов составлены в вопросно-ответной форме, которая является наиболее прозрачной с точки зрения возможности отслеживания хода развертывания следственного материала.
Допросив Головачева на следующий день после ареста и не получив от него никакой новой информации, Шнейдер решил искать «зацепку» в его политическом прошлом. Полученная из недр СПО ГУГБ информация была пущена в дело на ближайшем допросе Теннова.

«Вопрос: Почему Головачев прекратил свою работу в ЦДХВД?
Ответ: Проработав 4-5 месяцев в 1934 г. в ЦДХВД, Головачев В.Д. вынужден был уволиться, т.к. его не прописывали в Москве. Был уволен по моему предложению.
Вопрос: Вы знали прошлое Головачева В.Д. в момент его поступления на работу в радиосектор?
Ответ: Да, со слов самого Головачева В.Д. я знал, что он репрессировался ОГПУ и потом якобы был реабилитирован. Подробностей Головачев мне не говорил.
Вопрос: Вы поставили в известность дирекцию ЦДХВД о прошлом Головачева?
Ответ: Через несколько месяцев после поступления Головачева в радиосектор ЦДХВД я сказал зам. директора Пересу, что Головачев был в прошлом репрессирован ОГПУ. Раньше я этого не говорил дирекции, т.к. считал, что дирекция знает о прошлом Головачева, потому что Головачев был принят на работу непосредственно дирекцией.
Вопрос: Как реагировал зам. директора ЦДХВД Перес на ваше сообщение о том, что Головачев ранее репрессировался ОГПУ?
Ответ: Я помню, что в связи с этим я и Перес поставили вопрос об увольнении Головачева из ЦДХВД.
Вопрос: И Головачев был уволен после вашей беседы с Пересом в связи с тем, что вы поставили вопрос о его увольнении, или по другим причинам?
Ответ: Да, Головачев был уволен после того, как мы с Пересом побеседовали о его репрессии в прошлом и решили его уволить.
<…>
«Вопрос: Почему только через пять месяцев вы предложили Головачеву уйти с работы в ЦДХВД? Разве у вас были какие-либо причины рабочего порядка увольнять Головачева?
Ответ: Головачев работал хорошо, а уволиться ему я предложил потому, что узнал от него самого, что у него «недоразумения с пропиской в Москве», как он выразился. Я, подумав, решил, что Головачев недостаточно реабилитирован, в результате чего говорил с Пересом, и мы решили уволить Головачева» [2:25 – 27].

Обратите внимание, как деликатно решается вопрос об увольнении Головачева. Расспрашивать его самого, в чем причина «недоразумений с пропиской», Пересу с Тенновым как-то неловко, и решение о его увольнении они принимают, основываясь на собственных предположениях о его «неполной реабилитации».

«Вопрос: А до сообщения Головачева, что ему не разрешено жить в Москве, перед вами не стоял вопрос о его увольнении?
Ответ: Нет, не стоял.
Вопрос: Значит, вы предложили Головачеву уйти с работы в ЦДХВД только в связи с тем, что он сам вам сообщил о том, что не имеет права жить в Москве?
Ответ: Нет, в связи с тем, что у меня создалось впечатление, что Головачев недостаточно реабилитирован» [2:27].

Надо отметить, что, рассказывая Теннову о своей судимости, Виталий действительно немного слукавил и напустил розового туману.

«Вопрос: Вы сообщили Теннову о своей судимости?
Ответ: В мае 1934 г., будучи у Теннова на квартире, я ему сообщил, что арестовывался ОГПУ и был осужден по 58.11 статье Уголовного кодекса, что отбывал заключение в концлагере и что впоследствии срок моего заключения был заменен ссылкой» [2:31].

То есть в своем рассказе Виталий сделал акцент на смягчении участи под конец срока. Это и внушило Теннову иллюзию о его «реабилитации». Следователь же всю эту ситуацию пытается интерпретировать как сговор с контрреволюционным умыслом.

«Вопрос: Вам было известно, что Головачев В.Д. репрессировался за контрреволюционную деятельность. Вам было также известно, что ему было отказано в праве проживать в Москве. На каком основании вы Головачеву, не работающему в ЦДХВД, давали ответственные задания по составлению методических материалов, имеющих большое политическое значение, предназначенных для широкого круга лиц в качестве руководящих пособий?
Ответ: Я считал, что репрессирование Головачева в прошлом не может служить препятствием для выполнения Головачевым заданий по составлению методических материалов по радиовещанию.
Вопрос: Вы даете противоречивые показания. Если вы сочли нужным и возможным давать Головачеву работу, то почему вы, судя по вашим показаниям, уволили его из ЦДХВД?
Ответ: Я считал, что как репрессированный в прошлом за контрреволюционную деятельность Головачев не может быть сотрудником ЦДХВД, но выполнять отдельные поручения под моим контролем он может» [2:27].

Сроки следствия подошли к концу. На последних допросах обвиняемые вновь признали факт использования материалов фашистской печати, но наотрез отрицали наличие контрреволюционных целей.

Из показаний Головачева:
«Вопрос: Вы признаете, что обзоры, составленные вами, являются документами, пропагандирующими фашизм?
Ответ: Да, я это признаю.
Вопрос: Вашими показаниями установлено, что вы в целях контрреволюционной пропаганды составили обзоры, пропагандирующие фашистские идеи. Признаете это?
Ответ: Нет, не признаю. Контрреволюционных целей у меня не было. Я не думал, что в результате систематического изложения содержания фашистских журналов мои обзоры примут контрреволюционно-фашистский характер» [2:47 – 48].

Такой же линии придерживается и Теннов. Иных материалов, указывающих на преступные намерения фигурантов, мы в деле тоже не находим. И всё же в начале февраля 1936-го незадачливым обозревателям объявляется об окончании следствия и передаче дела на рассмотрение Особого Совещания при НКВД СССР.
Наступило время жалоб и заявлений в вышестоящие органы.
Виталий замкнулся. Ему казалось недостойным искать защиты у инстанций, стоящих над теми, кто тебя репрессирует. И вообще ему странно было говорить о законности с представителями власти, которую он по-прежнему считал не вполне легитимной.
Зная, что Виталий не склонен к подобным эпистолярным упражнениям, Маруся сама через Помполит обращается в НКВД с просьбой разобраться в деле ее мужа [3:94 – 95]. А Теннов пишет в Особое Совещание обстоятельное письмо, в котором снова отрицает свою вину, просит разобраться, подчеркивает свою преданность идеалам революции:
«… я со всей настойчивостью возражаю против признания меня действующим из контрреволюционных побуждений и категорически настаиваю на том, что даже и мысль такая мне в голову не приходила.
Из обстоятельств моего дела видно, что только человек лишенный рассудка мог передать контрреволюционный материал в государственное учреждение для гласного обсуждения и изучения.
IV. Не снимая с себя ответственности, прошу Особое Совещание об одном:
Не признать меня контрреволюционером, не лишать общественно-политического доверия и дать мне возможность в ближайшем будущем вернуться к честному труду по своей специальности.
Мне 28 лет. Я воспитан комсомолом и Советским государством. 8 лет был членом ВЛКСМ. Воспитывался и жил в Центральном доме коммунистического воспитания рабочей молодежи МК ВЛКСМ, служил в рядах Красной Армии. До ареста я был членом сектора научных работников, мастером спорта, имею печатные труды» [2:50а].
Это ли заявление Теннова возымело действие или какие-то другие обстоятельства, но меньше чем через неделю решением ОСО при НКВД дело Головачева-Теннова было передано на рассмотрение в Специальную коллегию Мосгорсуда – инстанцию более демократичную. Узнав об этом, Теннов немедля обращается к суду с просьбой о вызове на заседание в качестве свидетелей своих сослуживцев –  Зельдовича, Переса, Трубниковой, Левиной и др. Да и Виталий даром времени не теряет. Сам он жалоб писать не хотел, но, когда узнал, что судить его будут хоть и закрытым, но всё же судом, оживился и запросил в Спецколлегии дело для подготовки к своей защите [2:75].

«Я понимал, что материалы, которые я излагал в обзорах, – фашистские, – сообщает он суду. – Я полагал, что этот материал будет не для радиовещания, а для исследования.
Я не стремился ничего в обзор вкладывать контрреволюционного, все брал с журналов. Я полагал, что Теннов отберет, что ему нужно для методической работы из этого обзора. Из моего материала видно, что он носит предварительный характер, с подлинным переводом. Я знал, что материал составлен с фашистской печати. Я полагал, что он дальше Теннова не пойдет. В библиотеке у меня тоже не спросили ничего и выдали журналы. Я взял по своей инициативе ту литературу, которую мне предложили в библиотеке» [2:92]. 

К чести большинства свидетелей следует сказать, что они не бросились с перепугу поддерживать версию обвинения и сделали для освобождения обвиняемых максимум. Зельдович и Перес на этот раз не растерялись и более правильно расставили акценты в своих показаниях.

Зельдович:
«Теннов по своему служебному положению должен был заниматься реферированием иностранного радиовещания, может быть, и фашистского. Это непосредственно суду скажет свидетель Перес.
Получив обзор, Теннов обязан был его проверить. Для размножения обзоров требовалась виза зам. директора Переса, но в данном случае обзоры не размножались.
Теннов при заказе должен был давать указания, в каком разрезе и какой стране нужен обзор. Нас поразило, почему так легко можно было получить эти материалы, там мог каждый подойти и ознакомиться с материалом. Материал германского радиовещания был полезен с точки зрения технической. В итальянском обзоре приведена передача «Поход на Рим», которая явно к/революц. характера, и она могла принести кое-какой вред потом.
Теннов вручил эти обзоры Солдатову и просил ознакомить с ними редакторов радиовещания. Наивность этого акта для меня понятна, это получилось потому, что Теннов не ознакомился с этими обзорами [2:96 – 97].

Перес:
«Ознакомился я с этими документами только на следствии. Все документы я должен визировать и редактировать, но этот документ через меня не проходил. Оказалось, что эти обзоры были сделаны не для размножения, а для ознакомления редакторов радиокомитета.
<…>
Теннова я знаю как советского человека, которого я бы не задумался принять в сочувствующие ВКП(б). Он просто поленился проверить обзор. Он должен был проверить и указать на недочеты автору обзора. Он проявил определенную небрежность, халатность.
Головачева я знаю мало. Если здесь было стремление навредить, то этот акт был бы большой глупостью.
Обзором должны были пользоваться работники радиокомитета, т.е. те работники, которые беспрепятственно могли пользоваться подлинной фашистской литературой, из которой Головачев включал выдержки в обзор. Таким образом, пропагандировать в радиокомитете ему было некого» [2:97 – 98].

Левина:
«Мы делали анализ только с точки зрения применения иностранного опыта в наших условиях. Политический анализ мы не должны были делать» [2:101].

Даже Солдатов, видя, что остался в меньшинстве, на суде выражался гораздо более сдержанно:
«В обзорах Головачева недопустима целая фашистская передача о походе на Рим. Можно было найти другого сорта передачу, чтобы перенять технику.
В сопроводительной к обзорам говорилось, чтобы я с этими обзорами ознакомился и ознакомил редакторов детского радиовещания Всесоюзного радиокомитета. Получив обзоры от Теннова, я их прочел и считал, что выпускать их нельзя» [1:100].

Несмотря на единодушие свидетелей защиты и очевидную слабость позиции обвинения, подсудимые едва ли верили в возможность полной победы. Но по окончании второго дня судебного следствия, вернувшись из совещательной комнаты, председательствующий огласил единственно верное решение:
«Головачева, Виталия Дмитриевича и Теннова, Владимира Павловича по суду считать оправданными за отсутствием состава преступления и из-под стражи их обоих немедленно освободить» [2:103 – 104].

11 мая 1936 года Виталий покидает зал суда, а уже 17-го приходит на завод «Комсомолец» и пишет на имя Горелова следующее заявление:
 
«16/XII – 1935 г., находясь у Вас на работе в качестве референта технич. отдела, я был снят с последней НКВД и находился под следствием.
11 мая 1936 г. я был освобожден из-под стражи постановлением Спец. Коллегии Моск. Городского Суда и потому прошу принять меня обратно на работу на ввер. Вам заводе.
Копию приговора Спецколлегии Мосгорсуда прилагаю» [5:125].

Горелов без лишних расспросов дает команду отделу кадров принять сотрудника обратно, не ведая того, что тем самым добавляет «эпизодов» в новое уголовное дело, фигурантом которого будет уже он сам. Наряду с прочим Горелову будет вменяться в вину «насаждение на заводе троцкистов и другого контрреволюционного элемента», а заявление Головачева от 17.05.1936 г. будет подшито к «делу» в качестве вещдока.


Рецензии