Горелов

Очерк из серии "Виталий Головачев и Мария Петровых: неоплаканная боль"

ДЕЛО ЗАВОДА «КОМСОМОЛЕЦ» 1937 г.

ФИГУРАНТЫ

Первоначально мы предполагали изучить только архивно-следственное дело 1937 г., по которому проходил В.Д. Головачев. Однако в процессе исследования мы пришли к заключению, что его невозможно рассматривать изолировано от ряда других политических дел, возбужденных против сотрудников завода «Комсомолец» в 1936 – 1937 гг.  Поэтому в настоящей главе мы изложим не только обстоятельства дела № 16626 (Головачева-Горелова-Турапина), но и взаимосвязанных с ним архивно-следственных дел.


ГОРЕЛОВ

Биографическая справка

Горелов-Горлэ (Горлэ – партийная кличка) Константин Николаевич (06.03.1894 – 28.03.1941), урож. г. Москвы, из рабочих, русский, гражданин СССР, образование высшее техническое, в 1932 году окончил Московское высшее техническое училище (ныне МГТУ им. Баумана) по специальности «инженер-механик», член ВКП(б) с 1921 г., исключен в 1937 г. как двурушник, член профсоюза рабочих станкоинструментальной промышленности, с начала 1920-х годов – на руководящих должностях.
Состав семьи: жена – Цона Христовна Горелова, 1898 г.р., болгарка, трое сыновей: Леонид 16 л., Аркадий 14 л., Владимир 10 л.

Горелов был из тех людей, кто всеми своими достижениями обязан не семье, а врожденным способностям и личным усилиям. В институт он поступил, будучи уже далеко не юношей, через много лет после окончания школы. Это говорит о том, что все эти годы он много читал и самообразовывался. И после получения специальности тяга к новым знаниям в нем не угасла. Недаром на службе он старался окружить себя людьми образованными. Все его заводские «связи», – Студнев, Головачев, Клинг, –  отличались культурным уровнем значительно выше среднего.
Руководителем Горелов был работящим, заинтересованным, включенным во все основные производственные коллизии. Из его показаний мы видим, что даже на следствии, в состоянии стресса и в отрыве от производства, он хорошо помнил, что происходило во время его директорства на совершенно не связанных между собой участках работы. А ведь завод «Комсомолец» в те годы был уже достаточно крупным предприятием со штатом порядка 1500 (полутора тысяч) человек.
В биографии Горелова присутствует ряд фактов, которые к середине 1930-х стали считаться нежелательными: служба в царской армии (до 1918 г.), членство в зарубежных компартиях (1919 – 1920 гг.) и жена-иностранка. Когда и по какой причине у него начались трения по партийной линии, сказать сложно. До 2031 года партийное дело Горелова будет закрыто для широкой публики [ГАРФ. Ф. А461. Оп. 2. Д. 9124]. Из имеющихся на данный момент документов мы видим, что за 15 лет членства в ВКП(б) у Горелова было одно партийное взыскание: в 1923 году – строгий выговор за пьянство и излишества (не конкретизируются) на посту директора Завода № 33 [5:181]. В первой половине 1936-го это взыскание было с Горелова снято, но в этом же году на его месте появились два новых: в августе – за Студнева и в октябре – за нарушение финансово-сметной дисциплины. Известно также, что на фоне процесса Студнева Горелов выступил с резкой критикой местного партийного руководства, но суть конфликта осталась за пределами страниц следственного дела.
Читателю наверняка интересно, какими были на самом деле политические взгляды Горелова, на чьей стороне были его политические симпатии. Это тоже не вполне понятно. В своих показаниях на следствии и заявлениях он избегает политических оценок. Однозначно, что до конца своих дней он считал себя коммунистом, советским патриотом, и исключение из партии было для него большой трагедией. В то же время Головачев был не единственным человеком с сомнительным политическим прошлым, кого Горелов взял к себе на работу. И Екатерина Сергеевна почему-то была уверена, что он не откажет в трудоустройстве ее не вполне благонадежному зятю. Это наводит на мысль, что Горелов сочувствовал какой-то части политической оппозиции. Во всяком случае, сочувствовал тому положению, в котором оказались оппозиционеры.
Принимая Головачева на работу, Горелов не был столь щепетилен, как его предшественник из сферы радиовещания. Он попросил Виталия предъявить справку об освобождении и не постеснялся задать вопрос о его нынешних политических взглядах. Разговор был достаточно откровенный. Виталию пришлось рассказать и о причинах запрета на проживание в Москве, и о вынужденном увольнении из ЦДХВД. По сравнению с Тенновым Горелов вник в ситуацию Виталия несоизмеримо глубже, но это его не остановило.
В связи с приемом на работу неблагонадежных лиц Горелов не раз получал от Бюро райкома ВКП(б) замечания о притуплении бдительности [5:16]. Но пик противостояния между Гореловым и партийной общественностью связан с процессом Студнева.

«Политически Горелов-Горлэ был грамотным человеком, – вспоминает начальник литейного цеха Николай Поддьяков, передопрошенный в 1956 году на этапе пересмотра дела, – но в своих действиях он не умел оценить политической обстановки, сложившейся в то время. Антисоветски настроенным я его назвать не могу» [5:264].

Получается, что Горелов был каким-то чудаком не от мира сего, не способным оценить возможные последствия своих поступков. Позволим себе с этим не согласиться. Не имея доступа к материалам дела, свидетели событий не видели всей картины. А из материалов дела следует, что Горелов отчетливо понимал, какие задачи ставит перед ним сложившаяся на заводе ситуация. И свою позицию он выработал далеко не сразу, но с абсолютно ясной головой.
Свои слова в защиту Студнева, произнесенные вскоре после его ареста, Горелов тотчас взял обратно, направив в райком покаянное заявление о признании своей ошибки [5:16]. Возможно, он тогда и сам представить себе не мог, с какой речью он через полгода выступит на процессе своего бывшего коллеги.

«Студнева знаю по работе как хорошего и энергичного работника. Студнев жестко дрался за усовершенствование приспособлений и за другие мероприятия, был он невыдержан, груб подчас с подчиненными, он очень человек нервный. <…> Студнев был премирован раза два или три: за стахановскую работу один раз и за хорошую постановку дела. Он обладал организаторскими способностями, работал с энтузиазмом» [7:87об – 90].

Однако этой неприкрыто защитительной позиции предшествовал промежуточный вариант, сформулированный Гореловым в характеристике на Студнева, составленной им в конце декабря 1936 г. по запросу облпрокурора. Как и на суде, в этой характеристике Горелов перечисляет положительные качества Студнева:

«На работе гр-н СТУДНЕВ показал себя грамотным, вполне знающим свое дело, имеющим достаточный опыт и теоретическую подготовку. Под его руководством аппарат завода провел просчет оборудования и пересмотр старых норм на базе переработки норм стахановцами завода».

Отметим, что Горелов называет Студнева не товарищем, а гражданином, тем самым от него дистанцируясь. И далее следует поток отзывов уже совсем нелестных:

«Всю поручаемую ему работу он проводил очень энергично, но часто проявлял чрезмерную горячность, несдержанность, чем обострял взаимоотношения с ответственными работниками завода, как то: с Главным Инженером, Начальниками цехов и отделов.
Будучи самовлюбленным, он часто переоценивал свои достоинства как специалиста.
Гр-н СТУДНЕВ по совместительству руководил и Отделом ОПП (Отдел Подготовки производства), где должен был подталкивать Нач. цехов на выполнение ряда технических мероприятий, намеченных Заводоуправлением на основе рабочих предложений, обеспечивающих успешное выполнение новых норм. На этой почве у него происходили частые стычки, т.к. администрирование его выражалось в резкой форме.
<…>
Вследствие неумения гр-на СТУДНЕВА поставить свою работу в нормальные, строго деловые рамки, не обостряя взаимоотношения с руководящими работниками, он был освобожден от работы на заводе» [7:36].

Как видим, характеристика скорее отрицательная. «Защитой Студнева» это произведение уж точно не назовешь. Последний абзац вообще не соответствует действительности: Студнев уволился по собственному желанию, и Горелов прекрасно об этом помнит. Но здесь нет ни одного политического обвинения!
Горелов понимает, что он должен ругать Студнева, иначе сам пропадет. И он ругает его, ругает и так и сяк, но не может выдавить из себя политическое обвинение!
До суда над Студневым остался один месяц. За это время Горелов окончательно осознал всю бессмысленность своей половинчатой позиции. Даже если на суде он повторит ложь о том, что якобы он сам выставил Студнева за неумение выстраивать отношения в коллективе, это не избавит его, партийного человека, от необходимости характеризовать репрессированного с политической точки зрения. Выход из этого тупика Горелов находит лишь один: на суде он будет говорить только о том, чему сам лично был свидетелем. Неизвестных ему антисоветских выступлений Студнева касаться не будет, а с деловой точки зрения даст ему максимально объективную оценку.

«Студнева знаю по работе как хорошего и энергичного работника, – заявляет Горелов в зале суда уже с полной уверенностью. – Студнев жестко дрался за усовершенствование приспособлений и за другие мероприятия, был он невыдержан, груб подчас с подчиненными, – добавляет он, но и это свое замечание тут же смягчает: – он очень человек нервный.
<…>
Выступления Студнева на собраниях и совещаниях были здоровые. Не слыхал от него антисоветских разговоров» [7:87 – 89 и об].

И на вопрос суда об истинных причинах увольнения подсудимого, Горелов отвечает:
«Студнев уволился по собственному желанию» [7:90об].

Вспоминая слова Поддьякова, согласимся с ним в одном: у Горелова был выбор, которым он не воспользовался. Но он не был жертвой собственных просчетов и бессознательных внутренних импульсов. Он свою позицию выстрадал!

Помимо сугубо политических Горелову был предъявлен ряд обвинений в хозяйственных правонарушениях, основная часть которых была выявлена Главком еще осенью 1936 года. Но тогда помимо нарушений аналитики Главка отметили и ряд достижений в работе завода. Например, повышение качества выпускаемых заводом станков и перевыполнение плана по освоению новых моделей. За нарушения Горелову был объявлен выговор по служебной и партийной линии. Кроме того, Главк по свежим следам направил в дирекцию завода распоряжение с указанием мер по улучшению работы предприятия. Вопрос казался исчерпанным.
И вот почти год спустя эти же самые нарушения предъявляются Горелову в уголовном порядке. Добавляются к ним и новые. Так, вредительским был объявлен проведенный под руководством Студнева пересмотр норм и расценок, в котором следствие усмотрело попытку насаждения левацкой уравниловки. Здесь следствие выходит за пределы обвинения, предъявленного Студневу: он был осужден за антисоветскую агитацию, обвинений во вредительстве ему не предъявлялось, а значит, и Горелов не может быть соучастником Студнева во вредительстве.

«Вопрос: Вы признаете, что пересмотр норм на з-де в 1936 г. проведен вредительски?
Ответ: Проведенный пересмотр норм и расценок в 1936 г. вредительским не признаю.
Вопрос: Вы отрицаете очевидные факты вредительства при пересмотре норм, допущенные троцкистом Студневым, значащиеся по акту, с которым вы ознакомились 20/VIII – 37 г.
Ответ: Я считаю, что при пересмотре норм и расценок могли быть допущены отдельные ошибки, но не вредительство.
Вопрос: Считаете ли вы только ошибкой, когда по целому ряду работ для меньшей квалификации устанавливалась оплата более высокая, чем для более высокой квалификации (акт, стр. 4).
Ответ: Я считаю, что случаи оплаты работ низшей квалификации дороже, чем работ высшей квалификации при одних и тех же условиях, в одном случае это была ошибка, в другом случае это вызывалось необходимостью, может быть, тогда, когда выполнение работы не было обеспечено приспособлениями.
<…>
Вопрос: Актом комиссии от 18/VIII – 37 г., обследовавшей этот вопрос, и показаниями свидетелей Лашевича и Аринского устанавливается, что пересмотр времени и расценок произведен вредительски. Почему вы отрицаете это?
Ответ: Проведенную работу по пересмотру норм как вредительскую признать не могу. Отдельные ошибки были, но их устраняли» [5:54 – 55].

 «Виновным я себя ни в чем решительно не признаю», – заключает Горелов по окончании предварительного следствия [5:57]. И этот тезис о своей невиновности он как знамя пронес через все годы заключения.

В деле Горелова особо хочется отметить еще одно обстоятельство. Тремя партсобраниями завода, где обсуждались проступки Горелова, руководил начальник Егорьевского райотдела НКВД Я.Д. Багликов и он же составил резолюцию об исключении Горелова из партии. Конец 1930-х годов – это тот период, когда влияние чекистского ведомства было особенно велико. Решение Бюро Егорьевского райкома ВКП(б), подтвердившее решение первичной парторганизации об исключении Горелова, было предопределено резолюцией местного шефа ГБ.
Горелов попытался обжаловать это решение, направив ходатайство в Комиссию партийного контроля при Московском комитете ВКП(б). В ходе рассмотрения дела 25 мая 1937 года члены КПК усомнились в обоснованности исключения Горелова из партии и порекомендовали представителю Егорьевского райкома собрать более веские доказательства его вины. Фактически же это было замечание по адресу начальника Егорьевского р/о НКВД. Ведь за ним оставалось решающее слово. В итоге решение по делу Горелова было отложено Комиссией на неопределенный срок, до прояснения картины. Не вызывает сомнений, что для егорьевских чекистов это послужило дополнительным стимулом, чтобы довести дело Горелова до логического конца. В этой связи примечательно, что окончательный отказ в удовлетворении ходатайства Горелова КПК выносит только 10 октября 1937 г., когда следствие по делу было уже закончено.

В феврале 1939 г. Горелов пишет из лагеря заявление в Президиум XVIII Съезда ВКП(б), ставшее результатом дальнейшего переосмысления им своей позиции. Соглашаясь на формальное признание своей «ошибки», он по-прежнему не намерен уступать в главном. 

«Вина же моя заключалась в следующем: я с 1935 г. был директором станкостроительного завода в г. Егорьевске, на котором работал в качестве зав. ТНБ некий СТУДНЕВ, арестованный НКВД в 1936 г. в августе месяце за контрреволюционные разговоры и анекдоты на частной квартире и осужденный в январе 1937 г. Когда с меня Обл. прокурор потребовал дать деловую характеристику на Студнева, то я исключительно дал сухую деловую объективную характеристику, не сделав политических выводов, чем допустил со своей стороны грубую политическую ошибку, т.к. характеристика была аполитична. То же я сделал и на суде, выступая в качестве свидетеля со стороны защиты» [5:201].

И всё? Это весьма поверхностное осознание «ошибки». А заклеймить Студнева троцкистом и махровым врагом? А себя попинать за близорукость и утрату бдительности? Ведь Студнев на тот момент уже не подозреваемый, не обвиняемый, а осужденный за контрреволюционную деятельность, и все его жалобы остались без удовлетворения! А Горелов признает ошибку лишь в том, что характеристика получилась аполитичной, даже не конкретизируя, чем собственно плоха аполитичность, что из-за этой аполитичности было упущено. Может быть, Студнева поблагодарить стоило за своевременную и конструктивную критику?
В те времена подобные речи могли быть истолкованы только так, что автор недостаточно «разоружился», продолжает «двурушничать», а посему и говорить с ним не о чем. Чтобы получить хотя бы надежду на снисхождение, необходимо было:
1. Однозначно признать факт своего отступничества в прошлом;
2. Заверить в своем окончательном и бесповоротном возвращении на партийные позиции.

А Горелов вместо этого снова начинает доказывать свою невиновность:

«Следствие пыталось меня обвинить в ряде преступлений по заводу, и все мои доводы следствием во внимание не принимались, говоря, что я более подробно могу все доказать на суде. Однако суда мне не было, а я был приговорен Особ. Совещан. при НКВД сроком на 5 лет в труд.-исправительные лагеря за контрреволюционную деятельность.
<…>
Я прошу Президиум Съезда партии ознакомиться с моим делом, как исключение меня из партии, так и моего осуждения как «контрреволюционера», и восстановить меня в рядах партии, и снова дать возможность работать на благо нашей Великой Родины в кругу членов моей семьи. Я имею трех сыновей от 12 до 18 лет, и мысль, что моих детей сейчас преследуют мысли, дети отца-«контрреволюционера», – страшней всего.
Я прошу, товарищи, дайте мне возможность снять с меня незаслуженное черное пятно» [5:202].

Между строк читаем: страшного было много. Но самое страшное для Горелова – это то, что коммунистическое сообщество его из себя исторгло, что к своей семье он должен вернуться опозоренным, запятнанным. Горелов жаждет компромисса, но не может пойти в своих уступках дальше определенного предела.
В общей сложности за время заключения Горелов написал три или четыре жалобы в разные инстанции, но все они перенаправлялись в чекистское ведомство, где их оставляли без удовлетворения. Последний отказ был вынесен Секретариатом Особого Совещания при НКВД СССР и доставлен в лагерь 24 апреля 1941 года, но его Горелов уже не увидел. Месяцем раньше его не стало [5:249].


Рецензии