Студнев

Очерк из серии "Виталий Головачев и Мария Петровых: неоплаканная боль"

ДЕЛО ЗАВОДА «КОМСОМОЛЕЦ» 1937 г.

ФИГУРАНТЫ

СТУДНЕВ

Биографическая справка

Студнев Михаил Осипович, рожд. 07.01.1893 г., урож. г. Сарапула Кировского края, из рабочих, еврей, гражданин СССР, беспартийный, член профсоюза рабочих станкоинструментальной промышленности, образование н/высшее, окончил механический факультет Днепропетровского политехникума и несколько курсов технического вуза по специальности «Техническое нормирование горячей обработки металла», до поступления на завод «Комсомолец» работал на Горьковском автомобильном заводе (ГАЗ) и Челябинском тракторном заводе (ЧТЗ). Арестован 28.07.1936 г. по обвинению в контрреволюционной агитации (ст. 58.10 УК), решением Спецколлегии Мособлсуда от 31.01.1937 г. приговорен к лишению свободы в ИТЛ сроком на 4 года, с поражением в избирательных правах сроком на 2 года.
Состав семьи: жена – Елизавета Семеновна Студнева, 1896 г.р., сын Евгений 18 лет, дочь Елена 3,5 года.


«Когда мне следователем было предъявлено 17 пунктов обвинения,
я просто обалдел и заболел».
Михаил Студнев. Последнее слово.

О, этот Студнев! Его демонический образ, расколовший коллектив завода на «троцкистов» и их разоблачителей, прошел через все показания по делу Горелова, через все его жалобы и ответы на них. Можно даже говорить о «Комсомольце» до и после Студнева.
Человеком он был, конечно, достаточно своеобразным, шумного, бунтарского склада, способным на импульсивные поступки. В то же время в критических ситуациях он умел подчинить эмоции своей воле. Об этом говорит конструктивный и сдержанный тон его служебных записок, адресованных одному из свидетелей обвинения уже после визита последнего в партком с доносом. Отрицая свою вину, Студнев с редкой настойчивостью писал из тюрьмы письма в высокие инстанции с требованием объективного расследования обстоятельств его дела. И эти его послания дают нам ценный материал, проливающий свет на механику судопроизводства по политическим делам того времени.

«Я прошу принять от меня заверения, – пишет он наркому Ежову в письме от 14.10.1936 г., – что я готов понести любую ответственность, если будет доказана моя вина в контрреволюции и деяниях, не отвечающих интересам государства. Но ведь нельзя самим начать дело, самим же его закончить и судить человека. Как можно допустить, чтобы обвиняемому не было предоставлено возможности опровергнуть обвинение, если не путем вызова свидетелей по указанию обвиняемого, то путем представления документов или показаний. Но не может же быть того, что я обязан подписать все то, что пишет следователь» [7А].

Отдельный интерес представляет деловая переписка Студнева, сохранившаяся при деле в конверте для вещдоков [7А], ибо помимо выраженных способностей к инженерным наукам Михаил Осипович был не лишен литературных дарований. В текстах его писем угадывается любовь к родному языку и русским писателям прошлого. Даже свою работу, вроде бы совсем непоэтичную, он воспринимал как-то художественно. Все служебные контакты были для него не просто взаимодействием с разными лицами в связи с выполнением производственных функций. Нет! Это всегда «отношения», которые постоянно выясняются, уточняются, переосмысляются, и непременно – в эпистолярной форме! В письмах его нередко встречаются подчеркнуто вежливые, а иногда и слегка старомодные выражения: «заметьте», «разрешите Вам напомнить», «благоволите обратиться» и т.п.
В биографии Студнева практически нет темных пятен. До революции – только хорошее: в 1913 г. арестован царскими жандармами за участие в забастовке рабочих. Беспартийный, но абсолютно социалистически настроенный, очень гордился своим рабочим происхождением и статусом неимущего.
«Кроме одного шкафа ничего не имею, – заявляет Студнев в анкете арестованного с пафосом нестяжательства. – Вся остальная квартирная обстановка принадлежит заводу «Комсомолец» [7:6].

И далее, на вопрос об имущественном положении до 1917 года:
«Ничего не было. Работал рабочим-слесарем на заводе» [7:6].

И он страшно оскорбился, когда один из будущих свидетелей обвинил его в контрреволюции:

«Я при Сов. власти живу 19 лет, и никто меня в контрреволюции никогда не обвинял» [7:11].

Контрреволюции в мыслях у Студнева не было, но потрясения локального масштаба создавать он умел. По натуре своей он был новатором, человеком авангарда и обличителем пороков. Такие люди во все времена попадали в положение «неудобных». Болезненно нетерпимый ко всякого рода несправедливости, он был одержим идеей борьбы со злоупотреблениями. На протяжении известной нам трудовой жизни Студнева его преследуют служебные конфликты.
На ГАЗе Михаил Осипович «не сработался» с начальником сектора Закилем. Что не поделили сослуживцы, нам не известно, но скандал вышел крупный и разбирался на уровне Наркомата тяжелой промышленности, после чего распоряжением наркома Студнев был переброшен на Челябинский тракторный завод.
Но и здесь Михаил Осипович не со всеми сработался. В начале 1935 года он изобрел новаторский метод поковки, позволяющий повысить производительность кузницы в несколько раз. Начальник кузнечного цеха Внуков и главный инженер Нестеровский обвинили Студнева в «рекордсменстве» и насаждении потогонной системы. Студнев в свою очередь обвинил оппонентов в искусственной задержке роста производительности труда и обмане государства. Конфликт не утихал и вынудил Студнева уволиться. А через несколько месяцев появились сообщения о рекордах Стаханова, положивших начало стахановскому движению.
Студнев был не на шутку раздосадован. Его, значит, заклеймили «рекордсменом», вынудили уволиться, а теперь многократное превышение нормы становится официально поощряемым результатом на всех предприятиях страны!
Письма об искусственном занижении нормы на ЧТЗ посыпались в советскую печать, в Сектор труда НКТП, в Комиссию партийного контроля.
Михаил Осипович переехал уже в другой город, получил новое вполне достойное назначение на заводе «Комсомолец», но Челябинск его не отпускает. В начале 1936 г. он строчит телеграмму лично наркому Орджоникидзе.

МОСКВА НАРКОМТЯЖПРОМ
ОРДЖОНИКИДЗЕ

ПРОТЕСТУЮ ПРОТИВ СИСТЕМЫ ВНУКОВЫХ РЕЗЕРВИРОВАТЬ МОЩНОСТИ КУЗНЕЧНОГО ЦЕХА тчк КАТЕГОРИЧЕСКИ УТВЕРЖДАЮ КУЗНИЦА ЧТЗ МОЖЕТ ОБЕСПЕЧИТЬ ПОКОВКАМИ ГОДОВОЙ ВЫПУСК 60 ТЫСЯЧ ТРАКТОРОВ СВЕРХ ЭТОГО СНАБДИТЬ ПОКОВКАМИ ДВА УФИМСКИХ ЗАВОДА тчк ОПРОВЕРГАЮ ЛОЖНУЮ ИНФОРМАЦИЮ ВАС ЗАВОДСКОЙ НОРМЕ 118 КОЛЕНЧАТЫХ ВАЛОВ тчк ПЕРЕСМОТРЕ НОРМ НАЧАЛЕ 35 ГОДА МНОЮ БЫЛА ДАНА НОРМА 294 ВАЛА НО ПРОПУСКНАЯ СПОСОБНОСТЬ ПЕЧИ ОБЕСПЕЧИВАЛА ТОЛЬКО 224 тчк ГЛАВИНЖ НЕСТЕРОВСКИЙ НЕ ПРИВОДЯ ИНЖЕНЕРНЫХ ОБОСНОВАНИЙ СНИЗИЛ ВСЕ НОРМЫ СРЕДНЕМ 25 ПРОЦЕНТОВ ТОМ ЧИСЛЕ КОЛЕНЧАТЫЙ ВАЛ УСТАНОВИВ 168 тчк

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЮЩЕЙ ТЕЛЕГРАММЕ СТУДНЕВ

МОСКВА НАРКОМТЯЖПРОМ
ОРДЖОНИКИДЗЕ

ОБВИНЕННЫЙ РЕКОРДСМЕНСТВЕ ЗАТРАВЛЕННЫЙ НЕСТЕРОВСКИМИ ВНУКОВЫМИ КОТОРЫМ МЕШАЛ ОБМАНЫВАТЬ ГОСУДАРСТВО УВОЛИЛСЯ ЧТЗ ИЮЛЕ 35 ГОДА УЕЗЖАЯ ОСТАВИЛ КУЗНИЦЕ ДЕЙСТВОВАВШЕЙ АДМИНИСТРАТИВНУЮ НОРМУ НЕСТЕРОВСКОГО 168 ВАЛОВ тчк ОБВИНЯЮ НЕСТЕРОВСКИХ ВНУКОВЫХ ИСКУССТВЕННОЙ ЗАДЕРЖКЕ РОСТА ПРОИЗВОДИТЕЛЬНОСТИ тчк 35 ГОДУ МАРТЕ ОБРАЩАЛСЯ СЕКТОР ТРУДА НКТП АПРЕЛЕ ЧЕРЕЗ ГАЗЕТУ ПИСАЛ ВАМ АВГУСТЕ ОБРАЩАЛСЯ ПАРТКОНТРОЛЬ ЦК ГДЕ ОБЕЩАЛИ РАССЛЕДОВАТЬ НО НИЧЕГО НЕ СДЕЛАЛИ тчк РАСПОЛАГАЮ РЯДОМ ДОКУМЕНТОВ ОБЪЯСНЕНИЯ ГОТОВ ДАТЬ ПЕРВОМУ ТРЕБОВАНИЮ тчк МОЙ АДРЕС ЗАВОД КОМСОМОЛЕЦ тчк СТУДНЕВ» [7А]

Это тот случай, когда материал говорит сам за себя. Очевидно, что человек такого темперамента вполне мог позволить себе резкие высказывания и по адресу членов правительства, если считал, что они в чем-то не правы. Другое дело, что никакого «умысла на подрыв» он не вынашивал, а, наоборот, всегда стремился на своем месте изменить положение к лучшему. Он жил интересами службы и страстно болел за общее дело! И по части производства голова у него была светлая. Организаторский талант Студнева и его способность мыслить в масштабах всего предприятия привлекли внимание Горелова. Будучи немало искушенным в вопросах человеческих ресурсов, он быстро оценил потенциал нового сотрудника и начал продвигать его по службе.
Помимо своих прямых обязанностей начальника Центрального тарифно-нормировочного бюро (ЦТНБ), Студнев временами исполнял особые полномочия. Так, в январе 1936 г. Горелов назначил Студнева и.о. директора на время своего отъезда в командировку. Такой стремительный взлет новенького вызвал недовольство ряда руководителей среднего звена, которые тоже считали себя вправе рассчитывать на большее. К тому же как нормировщик Студнев постоянно вносил рационализаторские предложения, которые были выгодны предприятию с экономической точки зрения, но сильно осложняли жизнь целым отделам.

В декабре 35-го Студнев пишет техническому директору Мягкову:
«В ремонтной мастерской и в О.Г.М. (Отдел главного механика – А.Г.) в целом сохранились традиции, которые ни в коей мере не способствуют делу упорядочения нормирования и повышению производительности труда.
Мои попытки упорядочить тех. нормирование и уплотнить их рабочий день встречают открытое противодействие.
Из прилагаемого документа (приказ № 2688) видно, что произвол в части оплаты за работу у них дошел до того, что наряды отменяются и перечеркиваются по желанию любого работника рем.-мех. цеха.
На мой вопрос плановщику рем.-мех. цеха т. Варламову, кто ему разрешил перечеркивать наряды, подписанные нормировщиком, я получил ответ, что у них перечеркивают большую половину нарядов, а по моему адресу Варламов наговорил ряд грубостей.
<…>
Я понимаю, что в О.Г.М. не привыкли к тому, чтобы их проверяли. Они привыкли к полной свободе в том смысле, что делают что им угодно, работу никто не проверяет, качество работы – какое выйдет, а если через день нужно будет переделывать, тому же рабочему за переделку его же работы заплатят вдвое» [7А].

Проще говоря, Студнев предлагает, чтоб люди работали больше и лучше, а связь между результатом работы и заработком была более прозрачной. Кому такое понравится?

Осложнялась ситуация тем, что на заводе отсутствовала строгая субординация, не были в достаточной степени разграничены обязанности между подразделениями. Зачастую невозможно было понять, кто кому подчиняется и кто кого контролирует.
Изучая переписку Студнева, мы видим, что с вопросами одного и того же порядка он обращается то к Горелову, то к Мягкову.

«Я непосредственно подчинялся Мягкову», – с уверенностью заявляет Студнев на суде.

Однако его подчиненный, инженер Жиличев, был в не меньшей степени убежден, что их отдел подчиняется непосредственно Горелову, о чем упоминает в своем докладе о результатах пересмотра норм:

«Существовавшее на заводе ЦТНБ было реорганизовано в Отдел технических нормативов и мощностей (ОТНиМ) с подчинением этого отдела непосредственно директору завода» [7А:18].

В некоторых случаях вывод о наличии тех или иных полномочий руководители делали, опираясь на конкретные приказы по заводу. Размахивая этими приказами, они пытались давать указания другим сотрудникам, но те в свою очередь могли просто их игнорировать, поскольку никаких общих положений об иерархии подразделений на заводе не было.
И тут уж кто во что горазд… Кто криком возьмет, кто по-тихому «договорится», кто просто ничего не делает в ожидании более конкретных указаний.
Студнев – человек дела – добивался и пробивал. А в случае упорного сопротивления не стеснялся докладывать наверх.

«Пользуясь случаем сообщаю, что гл. механик завода во время праздников ничего в заточной мастерской не сделал, невзирая на то, что наша заявка была очень скромна, – пишет он осенью 1935 года в докладной записке Горелову. – Станок «Блау» для заточки спирального инструмента ремонтируется г. механиком с 13/IX, а пока бегают в инструментальный цех» [7А].

Одному из будущих свидетелей обвинения в мае 1936 г. Студнев пишет:
«По какой причине Вы ничего до сего дня не сделали в части выполнения приказа по заводу № 109 от 18/V – c/г, касающегося выполнения предложений стахановцев?
Прошу также сообщить мне, представляли ли Вы директору завода график, как это указано в приказе, и могу ли я получить у Вас копию этого графика?» [7А]

Студнев был из тех руководителей, которые сами на работе горят и другим вздохнуть не дают. Интересы службы он ставил выше идеологического воспитания молодежи, что тоже не могло не настораживать заводскую общественность.

«т. Птицын!

Из 10-ти человек, работающих по пересмотру норм, 5 чел. – комсомольцы.
Я прошу освободить их на период пересмотра норм от собраний, т.к. это сорвет нашу работу.
Мы ограничены жесткими сроками» [7А].

Главным союзником цехов и отделов в борьбе со Студневым был технорук Мягков, которого они с готовностью признавали своим непосредственным руководителем. Наметив для себя кресло Горелова в качестве ближайшей карьерной перспективы, Мягков старался использовать неразбериху с полномочиями в своих интересах.
Характер конфликта рельефно проступает в записке Студнева от 22/XII – 35 г., где он требует от Мягкова немедленного исполнения приказа директора о внедрении поощрительной системы оплаты труда. Этой записке предшествовал некий утренний разговор в заводском коридоре, в ходе которого Мягков высказался примерно так: «Не стоит придавать такого значения всем приказам, которые подписывает Горелов. Это же он вам просто на ходу подписал. Если мы очертя голову будем кидаться исполнять все приказы, которые директор на ходу подписывает, то мы с вами в «Крокодил» попадем». Замечание о том, что директор подписал приказ «на ходу», возмутило Студнева до крайности.

«Получается, что я, используя чрезмерную занятость дирекции, из личных побуждений подсовываю ей на подпись серьезные документы, которые дирекция подписывает «на ходу».
Разрешите Вам напомнить, что приведенную фразу Вы произнесли буквально на ходу, встретив меня по пути в механический цех.
Если бы я не подозревал, что Вы озабочены какой-то очередной производственной неполадкой, я не мог бы рассматривать Вашу фразу «…на ходу…», как сказанную на ходу.
<…>
А вообще еще раз заявляю, что я являюсь сторонником самых жестких мер в части некоторой категории ИТР-цехов, ибо я являюсь человеком реальной политики.
Это вытекает не из моей «кровожадности», а из опыта, который меня убедил, что контроль рублем – лучшее средство для достижения положительных результатов производства. Если бы мне дано было право, я бы удержал не 10%, а все 25%, чем и заставил бы цеховиков заниматься теми вопросами, которые имеют влияние на производство не меньше вопросов технических.
В этом случае программа не была бы для нас проблемой, ибо возможности наши значительно выше фактически достигаемого.
А в «Крокодил» мы попадем именно за то, что в течение вот уже 4-х месяцев играем в игру, которая на нашем заводе называется «Премиальная оплата труда ИТР-цехов завода «Комсомолец»» [7А].

И так изо дня в день, от приказа к приказу. Студнев боролся за результат, а Мягков, опираясь на поддержку большинства начальников подразделений, проводил свою линию умеренного противодействия нововведениям. Когда Горелов отлучался в командировки, Мягков издавал приказы, выгодные ему и его протеже, а иногда и увольнял неугодных ему сотрудников. Однако, повышая свою популярность среди руководителей среднего звена, он безнадежно терял расположение Горелова.

«На заводе существовали два враждебных лагеря между директором Гореловым и Мягковым», – сообщает Поддьяков в ходе судебного следствия. – В лагере Мягкова был Аринский, я не был ни в том, ни в другом лагере» [7:77об].

Об этом же говорит Студнев на допросе в прокуратуре:
«На заводе имеется группа «мягковцев», состоящая из Мягкова, Аринского, Поддьякова, Воробьева, Доценко и др., которая занималась дискредитацией дир-ра завода Горелова. Особенно их деятельность отразилась отрицательно на лицах, не входящих в эту группу, в частности, на мне» [7:38об].

Однако придраться к Студневу по служебной линии было практически невозможно. Его страсть к драматизации производственных отношений никак не влияла на результаты его работы. И почти непотопляемым делало его близкое знакомство с братом начальника Главка, по рекомендации которого он и получил это назначение. Но импульсивность и конфликтность Студнева всё же давали оппонентам кое-какие козыри.

«Мягков жаловался на Студнева, что он резко все требует, грубо обращается, что Студнева надо уволить, – сообщает Горелов суду. – Я сказал, что Студнев требует то, что должен требовать, что подтвердили и представители вышестоящих организаций» (7:90об – 91).

Подловить Студнева на грубости тоже было не так-то просто, ибо словесная грубость не была ему свойственна. В большинстве жалоб на грубость с его стороны речь шла на самом деле о приказном тоне, чрезмерно требовательной интонации. Даже в ругательной характеристике на Студнева за подписью Мягкова приводится всего один случай словесной грубости.

 «Весьма властелюбив и настойчиво добивался у дирекции командывания среди коллектива завода. Абсолютно не авторитетен, как среди инженерно-технического персонала и в особенности среди рабочих. За нетактичность и грубый поступок на производственном совещании рабочих ремонтного цеха, выразившееся в нанесении личного оскорбления токарю т. МЕДВЕДЕВУ «Старый подлец», Решением Пленума Заводского Комитета от 9/II – 35 г. объявлен выговор по профлинии, с проработкой на всех цеховых собраниях рабочих» [7:28].

Заметим в скобках, что достаточно анекдотично выглядит ситуация «проработки» личного оскорбления «старый подлец» в коллективах рабочих, преимущественно мужских, где крепкое русское словцо – верный спутник во всех делах. Участники этих собраний вряд ли даже поняли, где тут было «личное оскорбление», но, конечно, охотно остались послушать, как один начальник другого распекать будет.

На просьбу прокурора прокомментировать этот факт своей трудовой биографии Студнев сообщает следующее:
«Признаваемый мною нетактичный выпад против токаря Медведева нельзя считать случаем грубого обращения с рабочими, т.к. этот случай был единственный. Я являлся всегда требовательным ко всем в деле выполнения производственных заданий и не считаю это грубостью» (7:42 и об).

А недовольство сотрудников Студнев объяснял простым нежеланием ломать сложившуюся практику и осваивать новые методы работы.

«На всех производственных совещаниях я говорил, что Мягков не поддерживает наши начинания, занимается мелочами. На это Мягков очень злился и последнее время со мной даже не здоровался» [7:66].

Об этом же свидетельствует Горелов:
«Очень плохие взаимоотношения были между Студневым и Мягковым, в особенности последнее время» [7:88].

В этот заключительный период Мягков несколько изменил тактику. Видя, что добиться увольнения Студнева у него не получится, он принялся осторожненько его оттеснять, отодвигать, препятствуя его участию в деятельности тех отделов, где ему особенно были не рады. Для этого он внедрял всякие негласные правила, давал устные распоряжения руководителям, которые позволяли обезопасить отдел от нежелательных вторжений. Расчет был на то, что в силу своего взрывного характера Студнев не выдержит такой неопределенности и сам в конце концов уволится.
О том, как эти манипуляции подействовали на Студнева, мы узнаем из его письма Горелову от 7/VI – 36 г., местами далеко выходящего за рамки чисто делового:
«До недавнего времени я, уставая на работе, не чувствовал усталости, ибо это была здоровая усталость. Но я устал от конкурентов и конкуренции, а посему убедительно прошу Вас точно регламентировать мои, следовательно, ОТНиМ, права, обязанности и все вытекающее для нас и для других из всего того, что Вы найдете более целесообразным, удобным или убедительным.
Должен Вас только предварить о том, что я не намерен с кем-либо конкурировать» [7:16].

Ответил ли Горелов на это письмо, остается неясным. В любом случае, структурные конфликты на предприятии невозможно урегулировать за один день. А у Горелова к тому же тогда наметилась очередная командировка. Отсутствовал он всего десять дней. И именно за этот короткий период, по версии следствия, происходит ряд антисоветских выступлений Студнева, о которых его слушатели, Аринский и Дененберг, сообщают в партком завода.

Горелов:
«Когда я уезжал в командировку с 30 июня по 10 июля 1936 г., Поддьяков подружился с Мягковым. По приезде моем мне Мягков говорил, что Студнев вел антисоветские разговоры, а до этого никто мне ничего не говорил. Выступления Студнева на собраниях и совещаниях были здоровые. Не слыхал от него антисоветских разговоров» [7:89 и об].

Студнев:
«Директор Горелов находился в командировке с 25 июня по 6 июля 1936 года, когда и создано против меня настоящее дело. Я уверен, что если бы Горелов не отлучился на такой длительный срок, настоящее дело не могло бы возникнуть» [7:42об].

Подавляющее большинство эпизодов, признанных судом криминальными, тоже относится к периоду отсутствия Горелова. Даже отрицательная характеристика за подписью Мягкова как врио директора свидетельствует в пользу Студнева.

«В самом СТУДНЕВЕ скрывается злоба к Советской Власти и ненависть к нашей партии, к ее вождям Ленина-Сталина, но это не выливалось в открытую форму, а действие проходило «Тихой сапой» в кругу определенных людей вроде ПАШКЕВИЧА. И только 29/VI – с/г. на даче, в узком кругу, среди двух товарищей ДЕНЕНБЕРГА и АРИНСКОГО С.М. в очень серьезном споре между двумя последними было явно обнаружено контрреволюционность и Троцкизм – СТУДНЕВА» [7:28].

Иными словами, кроме показаний свидетелей о событиях, произошедших за очень короткий период времени, никаких данных об антисоветской деятельности Студнева у составителей характеристики не было.

В своем последнем слове Студнев восклицает:
«18-го июня 1936 г. меня премировали, кроме этого дали путевку на юг, а 1-го июля дают характеристику, что я контрреволюционер. Я невиновен» [7:96].

Главным инициатором своего преследования Михаил Осипович считает Мягкова.

«Я убежден, что в создании против меня настоящего дела ведущая роль принадлежит Мягкову, который неоднократно пытался при помощи обозначенных лиц уволить меня с завода, чего не допускал директор завода Горелов-Горлэ» [7:42].

Безусловно, у Студнева были основания так думать. Но мы, имея возможность сопоставить информацию из разных источников, не будем столь категоричны. Более того, позволим себе предположить, что именно сажать Студнева Мягков не собирался.
Как мы показали выше, на протяжении всего конфликта со Студневым Мягков действует достаточно осторожно. Сначала открыто добивается увольнения Студнева, ссылаясь на его некорректное поведение по отношению к подчиненным, раздувает его перепалку с токарем до уровня крупного общезаводского события (личное оскорбление «старый подлец»). Затем начинает теснить Студнева административно, чинит ему препятствия в работе. Методы не вполне честные, но они далеки от запрещенных приемов. Эта линия поведения совершенно не вяжется с таким резким и рискованным шагом, как использование отъезда директора для устранения его «любимчика» при помощи политического доноса. Ведь целью Мягкова было не избавиться от Студнева любой ценой, а укрепить свое собственное положение. А его собственное положение от этого отнюдь не укрепилось. Горелов оставил Мягкова на заводе за старшего и первым призвал его к ответу за случившееся. Вряд ли можно считать простым совпадением тот факт, что через несколько месяцев после ареста Студнева Мягков подал заявление об уходе и устроился на Завод им. Сталина (ЗИС) с понижением в должности (начальником цеха). Выгода весьма сомнительная.
Но есть и еще одно обстоятельство, которое опровергает прямую причастность Мягкова к политическим преследованиям Студнева.
Центральный эпизод обвинения, после которого Аринский с Дененбергом пошли заявлять на Студнева в партком, произошел 30 июня. А уже 1-го июля появляется отрицательная характеристика на Студнева за подписью Мягкова. Кому могла понадобиться характеристика в столь сжатые сроки? Вопрос об увольнении Студнева тогда еще не ставился, обсуждать его поведение на собраниях можно было и без характеристики. Очевидно, что характеристика была составлена для компетентных органов. Потому что содержание доноса было таково, что из кабинета секретаря парткома он полетел прямиком в спецчасть. Вот только Мягкову не было ничего известно ни о встрече 30 июня, ни о том, какие она возымеет последствия.
В этот день, 30 июня, Мягков, следуя своей новой тактике, подписывает приказ по заводу № 147, с помощью которого пытается еще чуть-чуть подвинуть Студнева, передав часть функций его отдела начальнику лаборатории Гуляеву [7А]. Если бы Мягков знал, что уже завтра на Студнева будет состряпан политический донос, подписание приказа лишалось бы всякого смысла. Ругательную характеристику Мягков подписывает, но в этом проявляется не столько его враждебное отношение к Студневу, сколько существовавшие в те годы правила игры. Он поступает так, как поступило бы тогда большинство руководителей-коммунистов. Горелов попытался оспорить эту же самую характеристику. Последствия нам известны. На такое мало кто решался.
Выходит, среди недругов Студнева Мягков был далеко не главным? Кому же тогда понадобилось устранять Студнева таким негуманным способом?

Приглядимся к свидетелям. Их всего трое:

1. АРИНСКИЙ, начальник технического отдела;
2. ПОДДЬЯКОВ, начальник литейного цеха;
3. ДЕНЕНБЕРГ, начальник отдела капитального строительства (ОКС).

Наиболее активно против Студнева свидетельствует Аринский. Его показания занимают 7 страниц протокола с оборотом. Для сравнения: Дененберг – 4 стр., Поддьяков – 3 стр. Обращает на себя внимание также то, что по ряду эпизодов против Студнева свидетельствует только один Аринский. Но и эти разговоры «с глазу на глаз» суд посчитал «доказанными» эпизодами контрреволюционной агитации со стороны Студнева. По словам Аринского, антисоветские настроения Студнев начал проявлять задолго до отъезда Горелова в командировку. А на резонный вопрос суда, почему же он так долго молчал, Аринский заявил, что, продолжая разговоры со Студневым, он хотел дать ему возможность полностью выявить свою «политическую физиономию»:

«Мягкову я умышленно долгое время не говорил о разговорах Студнева, т.к. знал, что Мягков горячий человек и все испортит, и я бы больше ничего не узнал от Студнева. Поэтому я ему сказал только после последнего разговора с ним, т.е. со Студневым» [7:79об – 80].

«Я умышленно вел разговоры со Студневым до 30-го июня и никому не сообщал о ранее им сказанных антисоветских разговорах, т.к. знал, что он еще не все сказал, и я хотел, чтобы он все сказал мне» [7:86об – 87].

«Не желая приостановить дальнейшие разговоры в целях выявления лица Студнева, я ему сказал, что в НКВД я не пойду, но если узнаю, что что-нибудь подобное он говорит кому-либо, на кого эти разговоры могут иметь влияние, то я его возьму за шиворот. На это он ответил: «Я ведь знаю, что я имею дело с интеллигентным человеком, а не с первым попавшимся». Я не считал нужным разубеждать его в том, что никто не узнает о разговоре, и беседы продолжались» [7:14об – 15].

Допустим, Студнев позволил себе какие-то сомнительные высказывания. Но откуда Аринский знал, что разговоры повторятся и что в последующих разговорах позиция Студнева более отчетливо проявится? Не сам ли он провоцировал Студнева на политические разговоры? Совершенно немотивированным представляется также, что на роль конфидента для своих антисоветских излияний Студнев выбрал именно Аринского. На службе они всё время цапались, а вне службы контактировали мало. Когда же Студнев успел разглядеть в Аринском того «интеллигентного человека», которому можно доверить самое сокровенное?

Как человек чуткий Студнев улавливал отрицательные волны, которые исходили от Аринского, но не мог понять, чего он добивается.

«Внешне Аринский вражды ко мне не проявлял, но я чувствовал и замечал, что он против меня что-то имеет» [7:38].

Насколько можно судить, на этом скрытом этапе Аринский создавал в глазах будущих свидетелей определенный образ Студнева. В обстановке громких публичных разоблачений «врагов» и нарастающей подозрительности не так уж сложно было запустить в среде сотрудников механизм взаимного внушения, коллективного заблуждения. По целому ряду эпизодов Студнев заявляет, что разговор на означенную тему действительно имел место, но свидетели исказили его слова до неузнаваемости. В качестве наиболее характерного примера приведем показания Поддьякова от 6/VIII – 36 г.:
 «Студнев М.О. не один раз во время служебных разговоров еще в январе месяце 1936 г. и феврале задавал мне вопрос: «Почему важнейшие постановления правительства подписываются т. Сталиным?» Или: «Какое отношение имеет т. Сталин к Совнаркому, если он подписывает вместе с тов. Молотовым важнейшие постановления?» При этом он, Студнев, в дальнейшее толкование задаваемых им вопросов не входил, а просто довольно ехидно улыбался и очевидно пытался этими вопросами показать, что тов. Сталин является диктатором, хотя прямо этого и не высказывал» [7:20].

Здесь уже самого Поддьякова уместно спросить: а у него-то самого всё ли в порядке по контрреволюции? Почему из простого вопроса он делает столь далеко идущие выводы?

«Мои вопросы были вызваны тем, – объясняет Студнев свой интерес, – что я до сего дня не уяснил себе, в каких случаях и какие постановления подписываются секретарем ЦК ВКП(б) и пред. Совнаркома. Поддьяков исчерпывающего ответа на мои вопросы не дал. Задаваемые вопросы вытекали из моего искреннего желания получить разъяснение» [7:41об].

Студнев задал простой вопрос, в каких случаях и какие документы Сталин подписывает совместно с Молотовым, а Поддьякову уже слышится слово «диктатор», видится какое-то специфически антисоветское выражение лица собеседника.

Разговор 30 июня, ставший роковым, его участники тоже передают совершенно по-разному. Аринский с Дененбергом утверждают, что Студнев негативно высказывался о конверсии госзайма и распространял клевету о тяжелом материальном положении советских рабочих. По словам же самого Студнева, собеседники его завели разговор об их общем дореволюционном прошлом, который в какой-то момент внезапно послужил поводом для обвинения Студнева в неблагонадежности.

«… Аринский привел факты, что в школах это время, в средних, было 100% детей купцов, помещиков и капиталистов. Я в свою очередь говорил, что вместе со мной учились дети слесарей-рабочих, таким образом, говорить за 100% учащихся детей капиталистов неверно. В это время Аринский заявил, что это пахнет контрреволюцией. Я тогда не выдержал и сказал: «Я при Сов. власти живу 19 лет, и никто меня в контрреволюции никогда не обвинял». В это время я обвинил его в меньшевизме, сказал, что он во время революции скрылся к Гитлеру… После таких разговоров я хлопнул дверью и ушел» [7:10об – 11].

Зная предысторию, становится сразу понятно, почему Студнев завелся с пол-оборота. Услышав обвинение в контрреволюции, высказанное открытым текстом, он вдруг отчетливо осознал, к чему подводил его Аринский всё это время, для чего были нужны все эти политические разговоры.

После визита свидетелей в партком на заводе прошел ряд собраний, где обсуждалась «политическая физиономия» Студнева. И уже 12 июля Студнев пишет Горелову очередное послание, представляющее собой нечто среднее между заявлением об уходе и личным письмом.

«… Добиваясь разговора с Вами, состоявшегося 7-го с/м, я намеревался просить Вас освободить меня от работы на з-де.
Но сообщенные мне Вами дошедшие к Вам слухи относительно моей неблагонадежности заставили меня воздержаться от этого намерения на некоторое время, ибо я подумал о том, что это может быть оценено как мое желание увильнуть от ответственности.
Но теперь я пришел к выводу, что, побуждаемый действиями группы лиц уйти с з-да, я это должен сделать немедленно, тем более, что я не намерен возбуждать инцидентов, могущих вредно повлиять на производство.
Но т.к. до сего времени меня всегда обвиняли только в намерении слишком быстро развивать большие темпы в работе, я не примирился с выдвигаемыми против меня обвинениями…» [7А]

Окончательно Студнев ушел только в 20-х числах июля, за несколько дней до ареста. И весь этот месяц он продолжал напряженно работать, проявляя завидное самообладание. Даже 1-го июля, когда Аринский с Дененбергом заявляют на него в партком, а из-под пера Мягкова выходит вышецитированная характеристика, Студнев обращается к главному свидетелю обвинения с совершенно нейтральным деловым письмом.

«От кого: Н-ка ОТНиМ
Кому: Н-ку Техн. отдела т. Аринскому

27/VI мною передан Вам перечень работ, подлежащих выполнению ОПП (Отдел подготовки производства – А.Г.), а также мероприятий по организации раб. мест в 5-ти отделах мех. цеха.
Прошу поставить нас в известность о принятых Вами к исполнению работах и сроках выполнения их…» [7А]

В письме Аринскому от 4 июля Студнев в своей обычной требовательной манере упрекает его в нерасторопности:

«Напоминаю Вам, что кроме 5-ти групп чертежей станка «571» я от Вас до сего дня не получил ничего.
Заметьте, что последний разговор у директора имел место 21/VI, тогда же технич. директор отдал Вам обязательное распоряжение.
До приезда директора завода я от Вас ничего принимать не буду, тем более, что пока мой аппарат имеет работу, выполняемую по прямому поручению директора завода.
Что касается Вашей служ. записки за № 101, по этому поводу благоволите обратиться в ППО завода» (Планово-производственный отдел – А.Г.) [7А].

В таком же тоне выдержаны все его деловые письма, написанные с 1-го июля до дня увольнения. Конфликтная ситуация проглядывает только в одном письме Аринскому от 15 июля, из которого явствует, что недоброжелатель Студнева пытается настроить против него сотрудников его отдела:

«От кого: Нач-ка ОТНиМ
Кому: Н-ку Технического отдела т. Аринскому

Ваше апеллирование к подчиненным мне работникам вносит разложение в умы и действия Ваших и моих работников.
Никто не смеет сказать, что за время моей работы на заводе я думал хотя бы одну минуту о себе больше, чем о заводе.
Вызов к себе через мою голову моих сотрудников и те разговоры, которые Вы с ними ведете, я рассматриваю и оцениваю, как тенденциозность, выполняемую Вами с заранее обдуманным намерением.
Поскольку я являюсь еще н-ом ОТНиМа, я протестую против Ваших незаконных и необоснованных действий и разговоров.

М. Студнев» [7А]

Читатель спросит, каковы же в таком случае мотивы Аринского? Их несколько.
Во-первых, был личный мотив: Аринский чувствовал себя недооцененным новым директором и был уязвлен возвышением Студнева.
 «С момента прихода Горелова-Горлэ на з-д взаимоотношения были натянутые, т.к. Горелов-Горлэ считал, что я не справляюсь со своей работой, когда я работал нач. слесарно-сборочного цеха, хотя в данное время меня как понимающего дело сборки снова поставили на этот участок работы. <…> Не только мне, но всему з-ду известно, что Студнев у Горелова-Горлэ пользовался неограниченным доверием, что можно продемонстрировать следующим: на одном из совещаний инженерно-технических работников Горелов-Горлэ заявил, что всякое распоряжение Студнева рассматривать как мое. <…> Подписанный Студневым приказ об увольнении любого нач. цеха будет мною подписан, не читая. Во время отсутствия директора Горелова-Горлэ и технического директора Мягкова за директора оставался Студнев. Я не знаю ни одного случая, когда бы директор з-да Горелов-Горлэ стал бы на защиту технического работника, если с последним Студнев имел какие-либо счеты» [5:66].

Была в жизни Аринского и более серьезная проблема, чем продвижение по службе. Имея неидеальное коммунистическое прошлое, он своей помощью органам надеялся заслужить политическое доверие. Он и в деле Горелова один из самых плодовитых обвинителей. Однако надежды Аринского не оправдались. Летом 1937 года он будет арестован и осужден на 10 лет за шпионаж.

Ну а что же Студнев? Следы его теряются в декабре 1939 года, когда Московская областная прокуратура выносит отказ по его очередной жалобе. Нет никаких сведений, куда он был этапирован. На реабилитацию ни сам Студнев, ни его родственники не подавали. Реабилитирован он был только в 1991 г. по протесту заместителя прокурора РСФСР с формулировкой «за отсутствием состава преступления». Допустив, что показания свидетелей обвинения могут соответствовать действительности, надзорная инстанция в то же время сочла, что высказывания Студнева нельзя рассматривать как антисоветскую агитацию, так как они не содержат призывов к подрыву или ослаблению советской власти.


Рецензии