Клинг

Очерк из серии "Виталий Головачев и Мария Петровых: неоплаканная боль"

ДЕЛО ЗАВОДА «КОМСОМОЛЕЦ» 1937 г.

ФИГУРАНТЫ

КЛИНГ

Биографическая справка

Клинг Эмиль Карлович (11.12.1894 – 08.12.1937), урож. г. Ковачица (Воеводина, Сербия), из семьи торговца, серб, гражданин СССР (политэмигрант), образование высшее коммерческое, в 1922 г. окончил Австро-немецкую школу мировой торговли в г. Вене по специальности «бухгалтер», беспартийный, член профсоюза рабочих станкоинструментальной промышленности. В Югославии работал на крахмальном заводе, на предприятиях лесной и спиртоводочной промышленности. Эмигрировав в СССР, работал сначала в плановом отделе Главного управления станкоинструментальной промышленности, затем начальником планового отдела завода «Комсомолец» в г. Егорьевске.
Состав семьи: первая жена – Ольга Николич, двое взрослых детей, живут в Югославии; вторая жена – Галина Александровна Клинг, 1909 г.р., гражданка СССР, медсестра, пасынок Игорь 8 лет.

Дело Клинга – одна из самых мрачных страниц этой репрессивной кампании. Он был обвинен в шпионаже в пользу Германии и по постановлению тройки приговорен к высшей мере. В деле Клинга нет практически никаких материалов. Обвинение строится на его признании, которое было получено с применением незаконных методов расследования. Подписав признание, Клинг попытался нелегально передать из тюрьмы две жалобы на действия следственных органов на имя военного прокурора и Московского областного суда, но они были перехвачены сотрудниками НКВД и до адресатов не дошли.
8 декабря 1937 года приговор был приведен в исполнение. Вся информация о Клинге была засекречена самым строжайшим образом. Его жена Галина до 1958 года не знала даже, что он был казнен. Он был арестован, затем исчез, и на все просьбы Галины сообщить о судьбе мужа сотрудники НКВД отвечали отказом и рекомендовали ей просто забыть о нем. Но она не забыла, хранила ему родственную верность, продолжала носить его фамилию и дожила до того времени, когда изменения в законодательстве дали ей надежду узнать о муже хоть что-нибудь.

«Мне до сих пор, несмотря на то, что прошло 20 лет, очень тяжело вспоминать арест моего мужа, – пишет Галина в 1957 году председателю Верховного Суда СССР. – Морально я была убита на весь остаток моей жизни, так как очень тяжело было оказаться женой изменника Родины, не говоря уже о том, что и материально это все отразилось на моей жизни. Было для меня большим позором и обидой, когда меня выкинули из заводской квартиры и уволили с работы. Даже мои самые близкие и знакомые боялись и не хотели принять меня с сыном. Мне пришлось уехать в район, где я с большим трудом устроилась на работу.
Мне бы очень хотелось узнать, действительно ли виноват мой муж и его судьбу.
Я Вас очень прошу не оставить мою просьбу без ответа.
<…>
Мое личное мнение, что мой муж не виноват в том, в чем его обвинили. Слишком он был хорошим человеком и семьянином.
Я мало разбиралась в это время во всем. Он научил меня ненавидеть фашизм, всю неприглядность которого он показал. Просто не верится, что такой человек мог быть предателем.
Очень прошу Вас ответить на мое письмо. Я хочу знать правду, какая бы она ни была» [6:70об – 72об].

А правда состояла в том, что Клинг не только шпионской деятельностью не занимался, но и вообще был абсолютно чист перед советским законом. В ходе проверки, проведенной в 1958 году, никаких компрометирующих данных на него, кроме судимости по сфабрикованному делу 1937 года, обнаружено не было.
Хотя в характере Клинга был ряд особенностей, которые вполне ассоциируются с образом тайного агента. Острая интуиция, быстрая реакция, предприимчивость и хорошая выдержка сочетались в нем с некоторой склонностью к авантюризму и мистификаторству. Тонкий психолог. Умел в считаные минуты расположить к себе человека и заставить его действовать в своих интересах. История бегства Клинга из Югославии в СССР через четыре границы, даже в протокольном изложении следователя, читается как глава из приключенческого романа.
Три границы Клинг перешел нелегально, быстро меняя амплуа в зависимости от обстановки. Он представляется то венгерским националистом, то экскурсантом, то торговым агентом, и всегда в нужный момент находит себе добровольных помощников, которые за небольшое вознаграждение оказывают ему содействие. 
Первым добровольным помощником Клинга стал агент тайной полиции Белграда, который пришел его арестовывать по обвинению в пропаганде коммунистических взглядов. Случилось это в конторе, где Клинг работал, под конец трудового дня, когда все сотрудники уже разошлись.
Увидев на пороге представителя власти, Клинг сразу всё понял и молча бросил выразительный взгляд на открытое окно, дескать, сейчас спрыгну. А это был шестой этаж! На полицейского это произвело сильное впечатление. Во всяком случае, он абсолютно поверил в готовность Клинга сброситься с высоты, принялся уговаривать его этого не делать и сам предложил договориться. Еще и на свое материальное положение пожаловался: за квартиру платить нечем, а если он не заплатит, хозяин вышвырнет его на улицу.
И это далеко не единственный случай, когда едва знакомые люди сами сообщают Клингу какие-то подробности своей жизни, непредназначенные для посторонних ушей. Так, случайный попутчик Клинга на австрийской границе при первой же встрече рассказывает ему, что промышляет контрабандой и предлагает вместе перейти границу, когда он пойдет на дело. Да и Виталия Дмитриевича, который совершенно не страдал словесным недержанием, Клингу удалось вызвать на откровенность на самой заре их знакомства. Наметанным глазом Клинг сразу разглядел в нем человека сходной судьбы и нашел к нему подход…
Оказалось, общего между ними действительно немало. Прежде всего, читали они одних и тех же авторов и имели сходный опыт подпольной пропагандистской работы: Виталий издавал независимый журнал, а Клинг участвовал в цепочке переправки коммунистической литературы из-за границы в Югославию и переводил труды теоретиков социализма с немецкого языка на сербский и венгерский. Сближало их также и то, что оба они всегда стремились доискаться до истины и были способны к самостоятельному анализу обстановки. Был у Клинга за плечами и некоторый тюремный опыт: ряд краткосрочных задержаний, в ходе одного из которых стражи порядка немилосердно его поколотили. С собой Клинг привез целый чемодан литературы на иностранных языках, которая в лице Виталия Дмитриевича нашла благодарного читателя. Причем вели себя товарищи достаточно непосредственно, производя обмен литературой прямо на рабочем месте, на глазах у недоумевающих сослуживцев.

«Головачева я знал как работника технической библиотеки, – сообщает свидетель Лашевич. – О нем я ничего сказать не могу, кроме одного случая, который меня заставил осторожно относиться к Головачеву.
Я однажды зашел к начальнику планового отдела Клингу. В это время в кабинет вошел Головачев и принес Клингу кипу книг. Наверху лежала книга, как мне показалось, «Моя борьба». Точно название я не мог уловить, но я об этом случае доложил начальнику спецчасти, чтобы тот проверил» (5:263 – 264).

Кто был в действительности автором книги, упомянутой Лашевичем, установить уже невозможно. Но ни у Головачева, ни у Клинга на обыске произведений Гитлера обнаружено не было. Другое дело, что совершенно необязательно было обмениваться иностранной литературой на работе, где тандем «троцкиста» с политэмигрантом и без того многим казался подозрительным. В этом отношении Виталий с Клингом тоже были на одной волне. При всей своей дальновидности и проницательности Клинг был далек от того, чтобы подолгу взвешивать каждое свое телодвижение. На политические темы они с Виталием говорили, особо не таясь и не понижая голоса. В ходе следствия обнаружится, что к моменту возбуждения дела чекисты были уже неплохо осведомлены о содержании их разговоров.
Хотя поначалу политическое прошлое Виталия наверняка повергло Клинга в некоторое замешательство. Он приехал в Москву ослепленный советской пропагандой, влюбленный в Советский Союз, о котором знал только из советских радиопередач.

 «Клинг высказывался только положительно в отношении нашей советской действительности, – вспоминает Надя Спиридонова, хронометражистка механического цеха и соседка Клинга по заводской коммуналке, – восторгался нашей страной, был доволен, что он проживает в Советском Союзе, неоднократно заявлял, что мы, молодежь, счастливые, проживая в советское время, и должны беречь это счастье. Много раз он говорил, что, находясь за границей, он многое пережил, испытывал муки потому, что он коммунист, и теперь очень рад, что ему удалось приехать в Советский Союз» [6:96].

В дальнейшем тема политической оппозиции и репрессий занимала значительное место в разговорах Клинга с Виталием. Став свидетелем внутриполитических катаклизмов в СССР 1935 – 1937 гг., Клинг пережил мучительную духовную эволюцию, но не утратил веры в коммунистические идеалы.
Говорили они с Виталием, скорее всего, больше по-русски (к моменту приезда в Союз Клинг знал его великолепно), но и немецкий тоже был в ходу как основной язык зарубежной технической документации и общения с немецкими специалистами – Штадлером, Шуманом, Штенцелем и др.
Клинг занял по отношению к Виталию несколько покровительственную позицию и как старший проявлял о нем заботу. В этой связи особого внимания заслуживает один случай, произошедший в самых последних числах августа 1936 года, непосредственно после суда над Зиновьевым и Каменевым.
Уже известный нам Аринский, окрыленный победой над Студневым и подогреваемый шумихой вокруг последних московских событий, зарядился идеей дальнейшей «чистки» заводских кадров. И начать он решил с непосредственно подчиненных ему сотрудников, среди которых имел несчастье оказаться и Головачев: бюро технической информации являлось подразделением технического отдела, во главе которого Аринский был поставлен по протекции Мягкова. Но увольнение в планы Виталия совершенно не входило: они с Марусей ждали уже прибавления. Горелов, погрязший в объяснениях с ревизорами и партактивом по поводу «защиты» Студнева, дал Головачеву понять, что от него сейчас мало что зависит. И тогда Клинг взял ситуацию в свои руки.
Каким образом ему удалось воздействовать на Аринского, об этом можно только догадываться. Но результат – поразительный. Только что Аринский был исполнен решимости уволить Головачева и даже заставил его написать заявление об уходе, а после разговора с Клингом – как рукой сняло. Больше ни одной попытки уволить Головачева! Вплоть до самого последнего дня на свободе Виталий Дмитриевич – начальник бюро технической информации.
Эта история вырвалась у Головачева на следствии достаточно спонтанно, когда он пытался увильнуть от расспросов по поводу высказываний Горелова в связи с Первым Московским процессом.

«Вопрос: Во время процесса Зиновьева, Каменева и др. вы имели беседу с Гореловым, если да, то какие установки получали от него?
Ответ. Установок от Горелова никаких не получал, но в разговоре с ним по вопросу квартиры он мне сказал, что вас, наверное, уволят с завода. Когда я спросил: «Это в связи с процессом?», он, Горелов, ответил: «Да». Но уволить меня с завода не уволили, несмотря на то, что начальник технического отдела Аринский сделал мне предложение об увольнении и просил написать заявление, что мною и было сделано. После этого я тут же сообщил Клингу, который в течение 2-х часов беседовал с Аринским о причинах моего увольнения, но никакого ответа от него не добился» [5:33об – 34).

Такая трактовка, будто бы Клинг на протяжении двух часов выяснял у Аринского причины увольнения Головачева, представляется нелогичной. Причину только что озвучил Горелов: в связи с процессом Зиновьева-Каменева. Не о причинах увольнения говорил Клинг с Аринским, а сделал ему какое-то очень сильное внушение, которое навсегда отбило у Аринского охоту выживать Головачева с завода.

Однако от самого Клинга мы не узнаем никаких дополнительных подробностей:
«Примерно в августе м-це 1936 г., когда встал вопрос об увольнении Головачева с завода, после процесса над троцкистами в Москве, а Головачев как имевший 5 лет лишения свободы, я после этого, не отрицаю, возможно, что разговаривал с Аринским, его прямым начальником, о сохранении Головачева на работе, т.к. считал, Головачева, несмотря на то, что он в прошлом имел 5 лет высылки за участие в политической студенческой организации, можно сделать человеком» [6:14об].

Не лишать человека права на будущее – это типичный аргумент, к которому тогда прибегали, желая защитить гонимых по политическим мотивам сотрудников. Но это – версия для следствия. А на самом деле? Как же всё-таки удалось Клингу увещевать Аринского? Аринского! Который только что целенаправленно и хладнокровно утопил Студнева! Чтобы подступиться к Аринскому с таким деликатным вопросом несомненно требовалось некоторое мужество. Но Клинг действует наверняка. В его увесистой связке ключей от человеческих душ нашлась отмычка и для этого случая.
Думается, что разгадку следует искать в мотивах Аринского, которыми он руководствовался, заняв определенную позицию в ходе репрессивной кампании 1936 – 1937 гг. Предположения на этот счет высказывает Горелов в своем заявлении в Президиум XVIII Съезда ВКП(б):

«При моем аресте мне этот поступок («защита» Студнева – А.Г.) также был предъявлен в качестве обвинения, и был выставлен свидетелем некто АРИНСКИЙ, быв. нач. сбор. цеха завода, который целиком старался меня оклеветать, очевидно, стараясь замазать свои грехи, т.к. после очной ставки со мной на следствии он тут же был арестован и осужден раньше меня НКВД сроком на 10 лет за шпионаж и за связь с комиссией Пятакова в Берлине, где он тогда работал в качестве сотрудника Советского Торгпредства» [5:201].

Справедливости ради отметим, что по делу о «грешной связи» с Пятаковым Аринский будет реабилитирован в 1955 году Военным трибуналом МВО. Так что, в этой части «грехи» его не более тяжкие, чем у самого Горелова. Связь между провалом Аринского на очной ставке и его арестом чисто хронологическая; он пал жертвой одной из массовых операций в рамках оперативного приказа НКВД № 00439 от 25.07.1937 г. Чекистам наверняка и самим грустно было расставаться с таким энергичным помощником. Но что поделаешь? Лимит. По «немецкой операции» надо было кого-то набирать, а Аринский со своим членством в КПГ и длительным пребыванием в Берлине подходил по всем параметрам. Для нас же во всей этой истории важно то, что главным мотивом Аринского был страх перед собственным прошлым. На этом, скорее всего, Клинг и сыграл. Для вящей убедительности он мог по своим каналам в Коминтерне узнать какие-то подробности пребывания Аринского за границей…
Это была очень тонкая игра одновременно на нескольких струнах, которые, звуча в унисон, дали необходимый эффект. Осведомленность Клинга о прошлом Аринского удерживала последнего и от преследования Головачева, и от доносов на самого Клинга. Об этом разговоре Аринский умалчивает даже на допросе по делу Горелова, когда уже было ясно, что Клинг попал под прицел органов и вот-вот будет арестован.

По замыслу следствия, Клинг должен был сыграть роль агента иностранного государства, под чьим влиянием «двурушник Горелов» сколотил «троцкистскую организацию» и занимался на заводе вредительством.
Головачева начали допрашивать о Клинге 30 июня 1937 г., на следующий день после задержания, предварительно получив от него признание в оказании «контрреволюционной помощи» Хабарову. Говоря о том, что Клинг был одним из первых на заводе, кому он рассказал о своем политическом прошлом, Виталий добавляет:
«Клинг был в курсе моей жизни, я ему доверял всю свою жизнь и в затруднительные моменты жизни я всегда советовался с ним (Клингом)» [5:29].

При первом прочтении это эмоциональное высказывание вызывает крайнее недоумение своим полным несоответствием обстановке, явно не располагающей к душевности. Зачем Виталию понадобилось в кабинете следователя говорить о Клинге в таком тоне и в таких выражениях? Объяснение этому мы находим только одно. Видя, что следствие настроено, так скажем, не вполне объективно, Виталий намеренно вводит в свои протоколы такие высказывания, которые вступят в сильное противоречие с показаниями, выгодными следствию, буде он под таковыми подпишется. И действительно контрастирующие показания Головачева о Клинге не заставили себя долго ждать и появились уже на допросе от 4 июля.

«Вопрос: Приходилось ли в разговоре с Клингом обсуждать характеристики отдельных работников завода?
Ответ: Да, отдельные личности из работников завода разбирать нам приходилось, например, личность Апполинского Евгения Антоновича, зам. нач. планового отдела, фашиста Штадлера – германского подданного, высланного из пределов СССР, троцкиста-шпиона Хабарова, по национальности китайца, троцкиста Студнева, осужденного за контрреволюционную деятельность, прибывшей из-за границы дочери белогвардейца Лихачевой Ирины Яковлевны, иностранного подданного Штенцеля и других.
Вопрос: При каких обстоятельствах возникал разговор об этих лицах?
Ответ: Разговор о Лихачевой, Штенцеле и Хабарове возник по моей инициативе. О Штадлере я спрашивал Клинга, интересуясь о личности и причинах его выселения из пределов СССР, а о Студневе и Апполинском речь зашла как-то в процессе нашей беседы с ним с точки зрения оценки этих лиц.
Вопрос: Значит, вы информировали Клинга о контрреволюционно настроенных лицах, работающих на заводе «Комсомолец»?
Ответ: Не отрицаю, что я, Головачев, будучи осведомленным в той или иной мере о политической физиономии троцкиста-шпиона Хабарова, белогвардейке Лихачевой, Штенцеле и др., информировал Клинга о своих встречах и своих впечатлениях об этих лицах. Информировал Клинга для того, чтобы посоветоваться с ним, как следовало бы мне держать себя в отношении этих лиц.
Вопрос: Не является ли фактом то обстоятельство, что вы завербованы Клингом для проведения шпионской работы?»

Стоп! А из чего это вытекает? В своих показаниях Головачев говорит, что инициатором разговоров на скользкие темы являлся он сам: «Разговор о Лихачевой, Штенцеле и Хабарове возник по моей инициативе… О Штадлере я спрашивал Клинга, интересуясь о личности и причинах его выселения из пределов СССР… Информировал Клинга для того, чтобы посоветоваться с ним…» По описанию Головачева даже получается, что он несколько злоупотреблял расположением к себе Клинга, одолевая его вопросами о политической физиономии их общих знакомых. Каким боком это подводит следствие к выводу о попытке Клинга завербовать Головачева для шпионской работы?
Но, несмотря на полное отсутствие логики, Головачев устами чуждой языковой личности соглашается с выводами следствия:

«Ответ: Судя о всей сумме моих взаимоотношений с Клингом и о характере поведения, я пришел к убеждению, что Клинг является шпионом либо германской, либо какой-нибудь другой контрразведки.
Признаю, что Клинг через меня получал по некоторым лицам информацию, которую он мог использовать для любых целей и в том числе шпионских, т.к. объектом этих наших разговоров бывали люди с определенным политическим прошлым.
А если так, что Клинг является шпионом, значит, и я являюсь шпионом.
Считаю, что я Клингом достаточно был подготовлен для информации его о тех лицах, с которыми мне приходилось сталкиваться» [5:36об – 37об].

Сопоставим два протокола. 30 июня Головачев в эмоциональных выражениях говорит о безраздельном доверии Клингу, а уже 4 июля заявляет: «Судя о всей сумме моих взаимоотношений с Клингом и о характере поведения, я пришел к убеждению, что Клинг является шпионом…» Симптоматично, что «вся сумма взаимоотношений» с Клингом сложилась у Виталия во время пребывания под следствием, когда Клинга рядом уже не было, но зато было много других интересных собеседников – следователей, тюремщиков, сокамерников. И никаких доказательств виновности Клинга за это время в деле не появилось.
С моральной точки зрения ставить свою подпись под такими показаниями было неизмеримой жертвой. Но доказательственного значения показания Головачева не имеют. Помимо явных противоречий они практически не содержат никаких фактов, которые можно было бы использовать в качестве доказательств шпионской деятельности. Ни на одном допросе Виталий не говорит, где, когда и какие конкретно секретные сведения Клинг собрал (или намеревался собрать), кому их передал (или намеревался передать), на кого он вообще работал и т.д. Все компрометирующие показания на Клинга либо высказаны Виталием в форме предположений, либо неконкретны. Так, на допросе от 6 июля Головачев заявляет, что Клинг интересовался планом противовоздушной обороны завода, но не уточняет, где интересовался, у кого и в каком контексте [5:39].

Перечитывая протоколы допросов Головачева и Клинга, мы не можем отделаться от ощущения, что у этой многоплановой картины есть еще один, густо заштукатуренный слой. Неслучайным кажется, что во время следствия они придерживаются одинаковой тактики: подписывают признания с размытыми формулировками, а затем от них отказываются. Если их действия действительно были согласованы, то в таком случае им стоит не только посочувствовать, но и поаплодировать: дело развалилось. И если бы оно попало тогда в «хорошие руки», судьба наших героев сложилась бы иначе.
10-го сентября Клинг подписывает протокол об окончании предварительного следствия с отрицанием своей вины. 12-го сентября егорьевские чекисты составляют обвинительное заключение, где указывают, что Клинг вину не признает. 21 сентября от своих показаний отказывается Головачев. А 17-го октября появляется постановление о продлении срока следствия за подписью начальника 3-го отдела УГБ УНКВД МО (контрразведка).
Понять это можно только так, что чекистское начальство забраковало работу Егорьевского райотдела по делу Клинга. Однако к его пересмотру это не привело. Все материалы были переданы на «доработку» более квалифицированным специалистам из 3-го отдела. И вскоре из-под пера контрразведчиков выходит новое обвинительное заключение, доработанное с учетом всех ошибок и подкрепленное новым «признанием» Клинга, от которого ему уже не удалось официально отказаться. Никаких новых материалов в деле не появляется. Только новое «признание» и новое обвинительное заключение.

_____

Такова история знакомства Клинга с Головачевым. Чтобы узнать, как складывались взаимоотношения Эмиля Карловича с опальным директором, мы с вами возвращаемся в март 1935-го, когда Клинг, исполненный надежд, приближается к границе СССР. Едет он поездом из Праги в составе группы немецких политэмигрантов. Все они предварительно проинструктированы чешскими товарищами из МОПРа (Международной организации помощи борцам революции), снабжены временными документами и специальным паролем, который надо сообщить пограничникам. Однако на границе в Негорелом (БССР) происходит непонятная заминка: на запрос пограничников от сотрудников МОПРа поступает ответ, что пересекающие границу лица им неизвестны. И тут в очередной раз проявляется способность Клинга проходить сквозь стены: он дает телеграмму в Германскую секцию Коминтерна в Москве, откуда незамедлительно поступает положительный ответ.
На следствии Клингу вменялось в вину нелегальное пересечение границы СССР. Но это опровергается не только показаниями Клинга, но и материалами, которые сами же чекисты и собрали. К делу приобщена справка, выданная Управлением пограничной и внутренней охраны НКВД БССР, из которой видно, что Клинг в страну въехал действительно не сразу, но с разрешения ГУПВО [6:27 и об, 57 – 58].

Приехав в Москву, Клинг вскоре начал испытывать некоторые финансовые затруднения. В Югославской секции Коминтерна ему высказали претензию, что он предварительно не уведомил Югославскую компартию о своем намерении эмигрировать. А поскольку срок ему в Белграде грозил менее пяти лет, то на материальную помощь от Коминтерна ему рассчитывать не стоит. Иными словами, нужно было срочно искать работу. Но Клинг и здесь не потерялся. В Клубе политэмигрантов он познакомился с Петром Драгачевацем (Костой Новаковичем), бывшим лидером югославских левых, который свел его с другим соотечественником, Александром Цветковичем, работавшим в то время начальником планового отдела Главстанкоинструмента. Он-то и помог Клингу с работой: сначала взял к себе в плановый отдел Главка, а затем предложил ему поработать на предприятии, поближе к реальным производственным процессам. Такая работа как раз была на заводе «Комсомолец» в г. Егорьевске, с директором которого Цветкович был хорошо знаком...
С будущим работодателем Цветкович решил познакомить Клинга, взяв его с собой на Партийно-техническую конференцию станкостроителей, которая проходила в Доме армянской культуры г. Москвы. И каково же было удивление Цветковича, когда Клинг узнал в Горелове прапорщика русской армии, с которым еще во времена империалистической войны столкнула его судьба. После принятия Декрета о мире и отказа французского командования отпускать домой русские войска, распложенные за границей, Горелов бежал с Македонского фронта, но в Скопье был схвачен союзными войсками. А Клинг в то время был офицером сербской армии. Какую роль он тогда сыграл в судьбе Горелова, в точности не известно. Но, судя по всему, это был памятный эпизод в жизни обоих. Встретились они как старинные приятели, и на работу Горелов принял Клинга как своего человека.

«23 июля 1935 г.

ДИРЕКТОРУ ЗАВОДА «КОМСОМОЛЕЦ»
ТОВ. ГОРЕЛОВУ

На основании личной договоренности с Вами Начальника Планового Отдела Главка т. Цветковича направляем к Вам на работу иностранного работника КЛИНГ Э. в качестве экономиста планового отдела завода.

Ст. ИНСПЕКТОР
ПО ИНОТЕХПРОМ
/Подпись/» [5:128]

Как и другие «любимчики» Горелова, Клинг быстро нажил себе недоброжелателей, которые принялись распространять о нем всевозможные слухи. Будучи человеком контактным, Клинг в то же время проявлял высокую избирательность в выборе людей для близкого общения, а те немногие, с кем он сближался, либо изначально не заслуживали политического доверия, либо вскоре его лишались: «троцкист Головачев», «фашист Штадлер», «двурушник Горелов». С остальными же сотрудниками Клинг соблюдал почтительную дистанцию, которая в сочетании с иностранным происхождением и «неразборчивостью в связях» окружала его личность ореолом подозрительной таинственности.

О многих фактах биографии Клинга мы можем говорить лишь предположительно. За густой завесой тумана осталась его роль в международном коммунистическом движении, хотя по ряду эпизодов его жизни видно, что его связи с зарубежными коммунистами, включая членов Коминтерна, были достаточно обширны. На пути следования из Белграда в Прагу почти в каждом перевалочном пункте Клинг выходит на связь с товарищами, которые оказывают ему необходимую помощь, снабжают новыми адресами и т.д. И в момент задержания на границе в Негорелом из восьми политэмигрантов один только Клинг находит выход из положения. Мы видим, что действует он со знанием дела: он точно знает, к кому в этой ситуации лучше обратиться, кто наиболее оперативно сможет решить этот вопрос.
Какой-то лучик света на коммунистическую деятельность Клинга могло бы пролить дело Цветковича, который был арестован в апреле 1937 года в Киеве и осужден на 10 лет за шпионаж. По одной из версий следствия, именно по заданию Цветковича Клинг прибыл на завод «Комсомолец» для ведения шпионско-подрывной работы. Но дело Цветковича было странным образом утеряно киевскими чекистами вскоре после смены наркома и никаких цитат из него в деле Клинга мы тоже не находим.

Ближе к концу 1936 года сотрудники завода стали замечать, что Горелов дает Клингу необычные поручения, выходящие за рамки его обязанностей начальника планового отдела: теперь Клинг просматривает всю входящую и исходящую корреспонденцию Горелова, а иногда является к нему в кабинет и роется в его бумагах.

 «По своей специальности Клинг не соответствует занимаемой должности, – заявляет на допросе Аринский, – но Горелов-Горлэ держит Клинга около себя, сделав его личным секретарем по рассмотрению всей входящей почты» [5:68].

О том, что Клинг имел доступ к переписке и документам Горелова, сообщает также Надя Спиридонова, которая одно время работала секретарем Горелова, заменяя сотрудницу, ушедшую в декрет.

«Вопрос: Что Вам известно о прохождении и оформлении входящей и исходящей почты на з-де «Комсомолец»?
Ответ: В должности секретаря заводоуправления з-да «Комсомолец» я работала с марта 1937 г., и еще до моего прихода на должность секретаря существовал установленный быв. директором з-да «Комсомолец» Гореловым-Горлэ порядок, который существовал до последних дней, согласно которому вся входящая почта, принимаемая делопроизводителем т. Казаковой, сдавалась сейчас же нач. планового отдела з-да Клингу Э.К. для просмотра и распределения по соответствующим адресам. Почта принималась в 16-17 ч. дня и сдавалась Клингу, у которого она была до утра следующего дня, после чего Клинг все бумаги докладывал Горелову. Входящая почта сдавалась Клингу в перепечатанном виде. То же делалось и с исходящей почтой. Вся исходящая почта, после подписи вкладывалась в конверты и сдавалась Клингу, который эту почту вынимал, просматривал и только после этого возвращал для отправки. Для просмотра входящей и исходящей почты Клинг затрачивал времени не менее 2-2,5 часов ежедневно».

И далее:
«… С приходом нового директора существовавший порядок отменен, и теперь вся входящая и исходящая почта идет только через секретариат, без дополнительного контроля, как это было при Клинге. Это вызвано, очевидно, тем, что Клинг пользовался у Горелова особым доверием.
Вопрос: В чем это доверие выражалось?
Ответ: Клинг очень часто в отсутствие Горелова заходил в кабинет к Горелову и копался в его бумагах. И Горелов не возражал, наоборот, Горелов требовал от нас, чтобы мы не пропускали почту без просмотра Клинга» [6:35 – 35об].

Ситуация и вправду нестандартная. Однако мы видим, что речь идет об официальном предоставлении доступа к документам. Клинг входил в кабинет Горелова в рабочее время, на глазах у сотрудников приемной. Из этого можно заключить, что он был в чем-то очень заинтересован, пытался узнать что-то для себя крайне важное. А что о нем могут подумать, видимо, мало его волновало.
Интересно, что самого Горелова на следствии даже не спрашивают, с какой целью он предоставил Клингу доступ к документации и поручил ему просматривать почту. Видимо, следствие опасалось, что этому найдется какое-то некриминальное и вполне разумное объяснение, а в деле Клинга и так ничто ни с чем не сходилось. Но у нас есть свои соображения на этот счет.
Во второй половине 1936 года, когда отношения между Гореловым и партийной общественностью резко обострились, Клинг в какой-то момент тоже усомнился, насколько его старый товарищ действительно порядочен и соответствует занимаемой должности. Ведь помимо политической близорукости Горелову вменялся в вину целый букет чисто хозяйственных правонарушений, которые были раздуты заводской общественностью до немыслимых размеров.
О характере и масштабах произвольных обвинений, предъявленных Горелову по хозяйственной линии, можно судить, ознакомившись с партийными документами об исключении Горелова из ВКП(б).

«Горелов-Горлэ занимался самоснабжением, пользовался за счет завода питанием для себя и своей семьи, приобрел для своей квартиры за счет завода дорогостоящую мебель и предметы роскоши (пианино), отремонтировал за счет завода свою собственную дачу. Ревизией от Главка установлено, что в 1936 г. Горелов-Горлэ израсходовал на свои нужды 2000 р., списав их без документов за счет заводских расходов» [5:181].

Этим гудели партсобрания и производственные совещания, на которые Горелов в какой-то момент просто перестал являться.

«6 октября 36 г. по вопросу о неправильном расходовании средств Бюро РК вновь к ответу привлекает тов. ГОРЕЛОВА-ГОРЛЭ за то, что он незаконно залазит в государственную казну, предупреждает его, что если махинации с деньгами повторятся, он будет исключен из партии, предлагает ему выступить с критикой своих ошибок на партсобрании. Этого решения ГОРЕЛОВ-ГОРЛЭ не выполняет, не дает критики своих ошибок и продолжает залазить в государственную казну и не возвращает заводу деньги согласно приказа Главка» [5:16].

Влияние этих инсинуаций на общественное мнение было огромно. Даже двадцать лет спустя бывшие сослуживцы Горелова вспоминают о его присвоениях как о неподлежащих сомнению фактах.

Архипов:
«Горелова-Горлэ как директора я могу охарактеризовать положительно. Я ничего плохого за ним не замечал. Единственный его недостаток, он любил жить на широкую ногу, часто устраивал банкеты для ответственных работников по самым различным поводам» [5:252 – 253].

Голубев:
«Недостатком Горелова было только то, что он тратил директорский фонд не по назначению. Любил устраивать вечера для инженерно-технических работников. Кроме этого, допускал использование заводских средств на личные нужды» [5:254].

Поддьяков:
«Крупным недостатком Горелова-Горлэ я считал то, что он допускал незаконное расходование заводских средств на личные нужды и устройство банкетов. Это обсуждалось и в партийном порядке» [5:264].

Объективности ради мы внимательно изучили приобщенные к делу бухгалтерские и финансовые документы [5:140 – 155]. Доказательств «самоснабжения» Горелова в вышеописанных масштабах мы здесь не наблюдаем. Налицо всевозможные финансовые уловки, направленные на улучшение материально-бытовых условий достаточно широкого круга сотрудников. Так, на себестоимость производства списывались расходы ответственных работников на питание и квартплату [5:150об – 153]. Активно практиковалась выдача авансов в счет зарплаты, которые получатели затем отдавали частями. В сущности, речь шла о предоставлении беспроцентных кредитов из заводских средств. Примечательно, что в списках заемщиков мы обнаруживаем не Горелова, а его разоблачителей. Партийная совесть не помешала товарищу Поддьякову в январе 1936 года не вполне законно получить из заводской кассы 500 рублей. Тогда же и такую же сумму получает товарищ Аринский. А к марту его аппетиты возрастают, и он берет уже 1400 р. Несильно отстает от него товарищ Архипов, запросив «аванс» в размере 1000 р. [5:148]

«Вопреки постановлению правительства и циркуляру начальника Главка, – говорится в акте ревизии от 06.09.1936 г., – запрещающих культурно-бытовые расходы за счет себестоимости производства и не имея соответствующего фонда директора от прибыли, завод произвел затраты на постройку и оборудование однодневного дома отдыха в д. Юрьево, в котором каждый выходной день отдыхают примерно 50 работников завода по путевкам, выдаваемым завкомом» [5:151об].

Дом отдыха выходного дня в Юрьеве создавался для рядовых сотрудников. Лично Горелов не испытывал в нем никакой надобности; как начальник он пользовался ведомственной дачей. Да и пресловутые банкеты Горелов не для одного себя закатывал.

«Я обращался за помощью в устройстве заводского сада к Горелову, – сообщает свидетель Лемешов на этапе пересмотра дела. – Он оказал помощь общественности завода в устройстве сада для рабочих. Он никогда не отказывал в устройстве вечеров для актива завода» [5:260].

«Прошу дополнить, – заявляет Архипов под конец допроса в 1956 году, – что банкеты Горелов-Горлэ устраивал по случаю праздников или внедрения в производство новых станков, или других производственных успехов. На этих банкетах были городские работники, ответственные работники завода и актив рабочих завода» [5:253].

Нелишним будет вспомнить, что законом в предыдущей редакции допускалось отнесение на себестоимость гораздо более широкого круга затрат, а поправки вступили в силу сравнительно недавно. Завод сотрясали структурные конфликты, наблюдалась нехватка кадров. А Горелов был деловой человек. Он прекрасно понимал, что если он сейчас отберет у народа все плюшки, может случиться так, что план сдавать будет просто не с кем. А за невыполнение плана спросят опять же с главы организации.
К аналогичным выводам приводит нас анализ и других правонарушений в области финансово-сметной дисциплины, выявленных посетившими завод ревизорами. К моменту вступления Горелова в должность на заводе уже сложилась определенная «практика» ведения взаиморасчетов и их отражения в отчетности. Таким образом, перед ним встал целый комплекс задач, разрешить которые полностью и единовременно практически невозможно: ускоренный пересмотр норм, снижение себестоимости, наведение порядка в отчетности и выполнение плана. Расставляя приоритеты, на первое место Горелов выдвинул выполнение плана и добился внушительных результатов. В части освоения новых станков план был не только выполнен, но и перевыполнен: десять моделей против плановых четырех [5:141]. Именно при Горелове завод стал победителем всесоюзного соревнования стахановцев (1-е место) и получил денежную премию 840 000 рублей для поощрения наиболее активных участников стахановского движения [7А:18].
«В то время наш завод рос и имел гораздо большую перспективу, чем в настоящие дни», –  с ностальгией будет вспоминать председатель завкома Голубев двадцать лет спустя [5:254].
Но осенью 1936 года объективная оценка результатов директорства Горелова мало кого занимала. Заводская общественность горячо обсуждала его мифическое «самоснабжение», которое затем в уголовном порядке ему даже не предъявлялось. Сомнения овладели и Клингом. Никаких документов у него перед глазами не было. Он находился под воздействием потока разноречивой информации и не знал уже, что и думать.

«Вначале Клинг в отношении Горелова был настроен неплохо, – вспоминает Галина, –  а вот в последнее время, когда на з-де обнаружились неполадки, Клинга это нервировало, и он о Горелове стал отзываться как о недостаточно заботливом директоре» [6:38 и об].

Однако из показаний других свидетелей мы знаем, что просмотром почты Клинг занимался вплоть до увольнения Горелова, что было бы невозможно при потере между ними доверия. Поэтому мы предполагаем, что Клинг пережил именно какой-то период сомнений в отношении Горелова, которые вскоре развеялись. Рискнем также предположить, что доступ к документации Горелов предоставил Клингу именно для того, чтобы он сам лично мог оценить, насколько обоснованы обвинения в адрес Горелова. Экономических познаний у Клинга было для этого достаточно.
Что же касается просмотра почты заводоуправления, то из показаний Спиридоновой мы видим, что Клинг в этом процессе выполнял функцию дополнительного контроля. А когда требуется дополнительный контроль? Когда боятся упустить что-то важное или пропустить что-то нежелательное. Как показывает история с заявлением Хабарова, при желании в то время из любой бумажки можно было слепить «контрреволюцию». Потому Горелов и поручил просмотр всей почты человеку, которому доверял. Тем более, что в бытность свою офицером сербской армии Клинг одно время служил в военно-цензурной комиссии; глаз у него был наметан на выявление нежелательных мест в корреспонденции.

Если наши предположения верны, то дальнейшие события выстраиваются приблизительно так.
Ознакомившись с заводской документацией, Клинг пришел к заключению, что обвинения, предъявленные Горелову по хозяйственной линии, в массе своей не имеют под собой документальных оснований и являются следствием его преследований по политическим мотивам. И в этот момент он впервые почувствовал, что лично для него эта ситуация тоже опасна. Поразмыслив, Клинг снова решает бежать. В начале марта 1937-го он предлагает жене уехать во Францию. О своих истинных опасениях он ей не говорит, объясняя свое желание тем, что за границей он сможет найти работу поинтереснее. Уехать он предлагает не навсегда, а годика на три-четыре, не теряя советского гражданства. То есть просто выскочить из этого горящего дома и пересидеть в спокойном месте, пока здесь всё не уляжется. Горелов к решению Клинга отнесся с пониманием и написал ему положительную характеристику. Но Клинга что-то удерживает. С завода он не ушел, а написанную Гореловым характеристику даже не забрал. Она так и провалялась у Горелова дома вплоть до его ареста и была изъята на обыске.
31 марта Горелова исключают из партии, а в апреле Клинг узнает об аресте Цветковича. И снова первая его мысль – бежать. Теперь в другом направлении. Он пишет заявление на имя наркома обороны с просьбой зачислить его в какую-нибудь воинскую часть преподавателем немецкого языка. И тут новое тревожное известие – Горелов уволен с должности директора. Теперь он беспартийный и безработный. По сложившейся тогда традиции за этим неминуемо должен был последовать арест.
Бежать! Бежать!
На сей раз Клинг обращается в Коминтерн с просьбой помочь ему с семьей выехать во Францию, но сотрудники Коминтерна относятся к его просьбе без понимания и предлагают попытаться выехать на общих основаниях. Эмиль Карлович идет во Французское посольство и берет анкеты для желающих выехать во Францию. Не будучи уверенным в своем письменном французском, он просит Головачева перевести с русского на французский ответы на вопросы анкеты. 27 июня Клинг забирает у Виталия Дмитриевича готовый перевод, а через пару дней узнает о его аресте. И это событие становится поворотным в судьбе Клинга. Французское посольство отказывает ему в выезде, но, похоже, к тому моменту он уже и сам не собирается никуда уезжать.

Галина Клинг:
«Что помешало нам выехать во Францию, я точно не знаю, но, кажется, что мы не могли выполнить какие-то требования анкеты… Клинг говорил, что это ерунда, сделаем, а потом решили, что остаемся, и он будет поступать в какое-либо учебное заведение преподавателем немецкого языка» [6:38об – 39].

Что же у нас получается? Узнав об аресте Цветковича и перспективах ареста Горелова, Клинг решает бежать, а когда арестовали Головачева, он решает остаться? Между арестом Головачева (29 июня) и арестом Клинга (13 июля) проходят целых две недели. Зная изобретательность Эмиля Карловича, мы понимаем, что за это время он мог скрыться куда угодно. Единственный вывод, который напрашивается: Клинг остался абсолютно целенаправленно. Связь с волей из Егорьевской тюрьмы была поставлена неплохо. Клинг мог узнать от Виталия лично, что главной причиной его ареста является их близкое знакомство. Бежать в такой ситуации было бы просто бесчестно. Важно также учитывать, что в тот момент у всех фигурантов были вполне веские основания надеяться на благополучный исход дела. Горелов не был еще окончательно исключен из партии и задействовал все доступные ему рычаги влияния. Допустимо ли бежать от преследований, когда твое присутствие может потребоваться для восстановления истины?
Так или иначе, решение остаться в СССР Клинг принимает уже после ареста Головачева, а поведение Клинга на следствии оставляет впечатление, что выход он видел только в том, чтобы добиваться правды и постараться вынести информацию о деле за пределы чекистского ведомства.

«Он мне писал, что это недоразумение, – вспоминает Галина строки из письма, нелегально переданного Клингом из тюрьмы, – и он идет на проверку партии, и все скоро выяснится, и что мы опять будем вместе. Вот его выражение дословно: «Я попал, как футбольный мяч, под чьи-то грязные ноги». Это было большое, длинное письмо, где он мне все объяснял» [6:71об].

Забраковав первую версию обвинения, следствие отказалось от идеи «троцкистской организации» с иностранным влиянием, но поставило себе целью любой ценой сохранить обвинение в шпионаже и придать ему больший вес. Деловая переписка Горелова, светский трёп Клинга с Головачевым о политическом облике их общих знакомых и прочие заводские коллизии отходят на задний план, а на авансцену выдвигается новое действующее лицо. Вернее, лицо-то нам уже известное – бывший шурин Клинга Бронислав Николич, написавший на него политический донос. Но теперь он выступает в новом качестве.

«Произведенным следствием установлено, – говорится в новом обвинительном заключении, – что КЛИНГ Э.К. в 1934 г. был завербован для шпионской работы в СССР в пользу одного из иностранных государств отставным артиллерийским капитаном НИКОЛИЧЕМ Брониславом и в 1935 г. под видом политэмигранта был переброшен в Советский Союз для разведывательной работы.
От Николича КЛИНГ получил задание поступить на службу в войска, расположенные на Западной границе и сообщать сведения о расположении воинских частей, их техническое вооружение, настроение красноармейцев и командного состава и изучать местность» [6:61].

Как было сказано выше, никаких доказательств в деле не появилось. Работали контрразведчики исключительно с текстом «признания» Клинга, придавая ему расстрельное звучание, проясняя мотивы обвиняемого, его цели и характер полученного им шпионского задания.

«Вопрос: Кем Вы были завербованы для шпионской работы?
Ответ: Для шпионской работы я был завербован в мае 1934 г. югославским подданным отставным артиллерийским капитаном Николичем Брониславом.
Вопрос: При каких обстоятельствах Вы были завербованы?
Ответ: Николич Бронислав является братом моей первой жены Николич Ольги.
Отношения мои с ним были самые хорошие. При каждом посещении моей квартиры он всегда со мной вел различные беседы и особенно больше всего на политические темы.
Зная, что он работает в Югославской контрразведке, я всегда относился к нему с большим уважением.
Однажды в мае 1934 г., беседуя с ним о последних политических событиях, он начал особенно бешено ругать Советский Союз, говоря, что Советская власть морит голодом население, что рабочие недовольны своим положением, а политические события говорят за то, что в любую минуту может начаться война между Германией и СССР. При этом разговоре я поддержал его, тогда он прямо передо мной и поставил вопрос, что мне нужно помочь Германии против СССР. И я, будучи в душе за Гитлера, являясь сам немцем, дал ему на это свое полное согласие.
<…>
Вопрос: С каким поручением Вы поехали в Советский Союз?
Ответ: Имея из прошлой Империалистической войны богатый опыт по артиллерийскому делу и являясь в этой области специалистом, то я и получил шпионское задание в этом направлении. Оно заключалось в том, что, приехав в Советский Союз, я должен был во что бы то ни стало устроиться служить или работать в артиллерийские части, которые были расположены на Западной границе, а затем, по истечении определенного промежутка времени начать собирать следующие сведения:
1. Тщательно изучить рельеф местности. При этом постараться добыть топографические карты или снимки данного района.
2. Расположение пограничных частей, а также и вообще частей.
3. Какие части расположены и в каком количестве.
4. Техническое вооружение всех частей и особенно артиллерии.
5. Общее техническое вооружение армии.
6. Выяснить настроения красноармейцев и особенно командного состава, и при возможности произвести среди них вербовку в пользу германских разведывательных органов» [6:51 – 52об].

Последнюю попытку опровергнуть обвинение Клинг предпринимает непосредственно после подписания этого нового «признания», находясь, как можно догадаться, не в лучшей форме. Но мешкать было нельзя. Следствие по делу считалось оконченным, а самого Клинга собирались этапировать в Москву (как станет известно позже, в Таганскую тюрьму). До окончательного решения по делу оставались считаные дни.
Поразительно, но и в этот трагический момент Клингу удается найти добровольных помощников, на сей раз из числа заключенных-уголовников, которые сами предлагают ему написать жалобу, снабжают бумагой и обещают доставить документ по назначению. Клинг написал и передал одному из арестантов два заявления, но они были перехвачены сотрудниками НКВД (судя по всему, на почте), о чем мы узнаем из последнего допроса Клинга от 11 ноября 1937 г.

«Вопрос: Находясь в Егорьевской тюрьме, Вы писали заявления на 18 листах на имя Московского областного суда?
Ответ: Да, писал.
Вопрос: Кому Вы передали это заявление?
Ответ: Находясь в Егорьевской тюрьме, я однажды в уборной встретился с заключенными-уголовниками, дела которых были закончены и должны были слушаться в суде. Один из этих заключенных предложил мне за махорку передать на волю заявление и дал мне чистой бумаги. Я написал 2 заявления: одно в адрес Моск. областного суда, а второе – в адрес Московского военного округа и передал заключенному, фамилии которого я не знаю, для того, чтобы он отправил оба эти заявления почтой по адресам. За эту услугу я передал заключенному 2-3 пачки махорки.
Вопрос: Почему Вы эти заявления передали заключенному, а не дежурному по тюрьме для передачи по адресам.
Ответ: Я это сделал потому, что боялся, что эти заявления не пойдут по адресам.
Вопрос: Вы даете ложные показания, так как целью передачи этих заявлений через заключенного Вы ставили распространение фашистской клеветы на органы следствия. Подтверждаете ли Вы это?
Ответ: Нет, не подтверждаю» [6:54 и об].

Ситуация с заявлениями предельно ясна, – вопрос в другом: зачем чекистам понадобилось протоколировать допрос Клинга по поводу попытки нелегальной передачи заявлений, которая к тому же не удалась? Вероятно, это связано с клановой борьбой внутри НКВД. В период очередной внутриведомственной чистки такой протокол послужил бы доказательством подлинности заявлений, которые можно было бы использовать в качестве компромата на отдельных сотрудников.
Однако это лишь наши предположения. А бесспорно то, что в этом протоколе запечатлены подлинные слова реального Клинга и именно они в этом деле прозвучали последними.


Рецензии