Головачев

Очерк из серии "Виталий Головачев и Мария Петровых: неоплаканная боль"

ДЕЛО ЗАВОДА «КОМСОМОЛЕЦ» 1937 г.

ФИГУРАНТЫ

ГОЛОВАЧЕВ

Биографическая справка

Головачев Виталий Дмитриевич (01.12.1908 – 27.02.1942), урож. г. Москвы, из дворян, русский, гражданин СССР, образование н/высшее литературное, окончил 3,5 курса Высших государственных литературных курсов (ВГЛК), беспартийный. Первый арест – в декабре 1928 года, осужден по ст. 58.11 УК на 5 лет, срок отбыл, второй арест – в декабре 1935 года, обвинен по ст. 58.10 УК, оправдан по суду. С лета 1934 г. по декабрь 1935 г. работал переводчиком и обозревателем радиокабинета Центрального дома художественного воспитания детей (ЦДХВД) в Москве. С осени 1935 г. и вплоть до последнего ареста в июне 1937 г. занимал должность начальника бюро технической информации на заводе «Комсомолец» в г. Егорьевске.
Состав семьи: жена – Мария Сергеевна Петровых, 1908 г.р., переводчик Гослитиздата, дочь Арина, 4 мес.

В деле завода «Комсомолец» у В.Д. Головачева нет самостоятельной роли. На следствии он обвиняется главным образом в «связи» с другими фигурантами, то есть в укрывательстве или пособничестве. Главная цель, которую преследовали чекисты, включая Головачева в круг обвиняемых, – получить от него показания на других. В первую очередь, на Клинга. А формальным поводом для ареста послужил один опрометчивый поступок Виталия, которым в нужный момент органы не преминули воспользоваться.

Как-то позднефевральским вечером после урока русского языка на курсах мастеров соцтруда за Виталием увязался один из слушателей, китаец Хабаров, который работал на заводе учеником слесаря. Хабаров попросил Виталия о помощи: ему нужно было составить на русском языке какой-то документ. Пригласив китайца в гости, Виталий узнал его печальную историю. На родине у Хабарова остался брат-коммунист, который был объявлен троцкистом. Но в Союзе долгое время никто об этом не знал. Когда же правда всплыла наружу, а случилось это после убийства Кирова, Хабаров за связь с братом тоже был заклеймен троцкистом и исключен из компартии. После этого, по словам Хабарова, его начали преследовать какие-то сподвижники Карла Радека и представители Коминтерна (секция Компартии Китая): не дают устроиться на квалифицированную работу с достойной оплатой труда, а нынешняя работа не приносит ни морального, ни материального удовлетворения. И Хабаров уже на всё готов лишь бы доказать свою непричастность к троцкистским организациям. Он готов даже обратиться в НКВД с просьбой провести расследование всех обстоятельств его прошлого. А Виталия он просит помочь в составлении письменного отречения от идей троцкизма, чтобы затем направить его в Коминтерн (сам он плохо писал по-русски).
Виталий выполнил просьбу китайца, но затем засомневался, стоило ли во всё это ввязываться. Опять он невольно влез в какую-то «троцкистскую» историю. Через несколько дней он зашел к Клингу и поделился с ним случившимся. И тут Эмиль Карлович ошеломил своего гостя известием: несколько часов назад Хабаров скоропостижно скончался. Клинг рассудил так, что смерть Хабарова нейтрализует все возможные риски, связанные с этим заявлением, но всё же посоветовал Виталию сообщить об этом в партком завода, полагая, что после уведомления партийных органов претензий к Виталию не должно быть никаких.

Однако через несколько месяцев это заявление становится одним из ключевых эпизодов обвинения Головачева в «троцкистской деятельности». По версии следствия, выступив с официальным отречением от троцкизма, Хабаров попытался еще раз замаскировать свою вражескую сущность, а Головачев оказал ему «контрреволюционную помощь» в форме литературного редактирования этого текста. В чем еще провинился перед Советской властью безвременно ушедший китаец, кроме попытки отмежеваться от троцкистов, следствием не уточняется.
Это вымученное обвинение было предъявлено Виталию в первую очередь. Последующие допросы касались исключительно его «связей» с другими фигурантами, тогда еще не арестованными, особое место среди которых занимает Клинг.

Воскрешая в памяти обстоятельства последнего ареста своего мужа, Мария Сергеевна утверждала, что на следствии к нему применялись недозволенные методы воздействия; застарелые следы общения с органами она заметила на его теле на первом длительном свидании в лагере. В деле мы не находим этому прямых подтверждений, но иначе трудно объяснить происхождение путанных «признаний» Виталия Дмитриевича в сочетании с полным отсутствием доказательств.
Давление на Головачева со стороны следствия просматривается также в том, что наиболее существенные для обвинения показания записаны явно не с его слов. Автор этих текстов – человек гораздо более низкой речевой культуры, который активно использует выгодную следствию терминологию и формулировки. Подпись – Виталия Дмитриевича, слова – не его. Ибо трудно себе представить, чтобы человек, который только что преподавал русский язык и писал статьи для официальной печати, в здравом уме и твердой памяти вдруг изволил изъясниться в такой манере:

«Вопрос: Какой документ вы писали Хабарову?
Ответ: Писал я ему контрреволюционный двурушнический троцкистский документ, которым он пытался еще раз замаскироваться как отъявленный враг народа, чем я, Головачев, оказал Хабарову контрреволюционную помощь как врагу народа и укрывал это от органов власти» [5:26об].

Надо иметь в виду, что тогдашний УПК, как и нынешний, предписывал заносить в протокол показания обвиняемого по возможности дословно (ст. 141). Это требование не является обязательным, но непредвзято настроенному следователю даже проще записывать за допрашиваемым то, что он говорит, чем самому формулировать его показания. Когда же допрашиваемый полностью устраняется от участия в следственных действиях в самый ответственный момент, это заставляет нас усомниться, насколько он вообще отдавал себе отчет в том, что он подписывает.

О том, каким образом сочинялись подобные протоколы, мы знаем из многочисленных мемуаров. Упоминает об этом и Михаил Студнев в своем заявлении на имя Ежова от 04.10.1936 г.:

«15/IX меня вызвал следователь и, угрожая мне тем, что вам будет хуже, предложил мне подписать ответы на его вопросы в выражениях и формулировках, им написанных. На мои попытки привести какие-нибудь доказательства абсурдности приписываемого мне он отвечал мне о моей обреченности и «вам хуже будет».
<…>
Конечно, я не мог подписать все то, что следователю взбрело на ум предлагать мне подписать, и он прекратил допрос» [7А].

Однако в бытность Студнева подследственным нравы в Егорьевском р/о НКВД царили достаточно вегетарианские. На допросе в прокуратуре Егорьевского района он отмечает:
«Угроз со стороны Бунтова, а равно и насилий ко мне применено не было, за исключением того, что он говорил мне, «вам будет хуже»» [7:33].

В случае с Виталием Дмитриевичем, надо полагать, «аргументы» были более весомые. Он человек бывалый, и угрозы на уровне «вам хуже будет» вряд ли произвели бы на него впечатление. И тем не менее следствию не удалось добиться от Виталия таких показаний, которые могли бы подкрепить предъявленное Клингу обвинение. Чекистское начальство забракует показания Головачева, а дело передаст на полную переработку другому отделу НКВД.

На вопрос, признает ли он себя виновным, заданный по окончании предварительного следствия, Головачев ответил так:
«Будучи связан: 1) с контрреволюционером Клингом
беседами о различных работниках завода, которые он, как видно из следственного материала, мог использовать в контрреволюционных целях, 2) с Гореловым, который принял меня на завод, и 3) с Хабаровым, которому я исправил его двурушническое заявление (доведя об этом до сведения только работника парткома, а не органы НКВД), я фактически принял участие в группе контрреволюционно настроенных людей и поэтому признаю себя виновным в предъявленном мне обвинении.
Я прошу судебные органы учесть то обстоятельство, что о контрреволюционной деятельности и намерениях этих лиц мне не было абсолютно ничего известно» [5:44].

Сразу обратим внимание читателя на то, что для признания вины такого многословия не требуется. Достаточно двух слов: «Да, признаю». При помощи этой многословной тирады Виталий Дмитриевич пытается отказаться от своих показаний, данных на предварительном следствии. Несмотря на то, что в этом заявлении присутствуют слова «признаю себя виновным», с юридической точки зрения их нельзя расценивать как признание вины, так как обязательным элементом состава любого контрреволюционного преступления является наличие УМЫСЛА.
«Признаю себя участником группы контрреволюционеров, о контрреволюционной деятельности которых я ничего не знал», – это может быть чем угодно, но только не признанием вины в контрреволюционном преступлении. То есть вину свою Головачев на самом деле не признает, а заодно и лишний раз подчеркивает свою ненадежность как свидетеля. Это тоже существенно, поскольку в деле содержатся его показания на других.
Говоря о Клинге, Виталий Дмитриевич ссылается на следственный материал, из которого видно, что Клинг мог использовать какие-то данные в контрреволюционных целях. Но никаких материалов, свидетельствующих о контрреволюционных намерениях Клинга, Виталий Дмитриевич видеть не мог. Их просто не существовало в природе. В этой фразе, которая при беглом взгляде кажется каким-то необязательным уточнением, таится завуалированный вопрос, адресованный тому, кто возьмет на себя труд добросовестно разобраться в этом деле: «А видно ли из следственного материала, что Клинг мог использовать информацию в контрреволюционных целях? Что вообще видно из следственного материала?»

Любопытно, что вводная часть заключения КГБ по делу Клинга, которое положило начало его реабилитации в 1958 году, звучит почти как ответ на этот вопрос:
«Какие материалы послужили основанием к аресту КЛИНГА, из дела не видно» [6:97].


Рецензии