Дело завода Комсомолец 1937 г. Вместо эпилога

Дополнение к серии очерков "Виталий Головачев и Мария Петровых: неоплаканная боль"

ДЕЛО ЗАВОДА «КОМСОМОЛЕЦ» 1937 г.
Вместо эпилога

Постановление Особого совещания по делу завода «Комсомолец» было вынесено 14 декабря 1937 года, после чего Головачев, Горелов и Турапин отправились ближайшим этапом в ББЛАГ НКВД (Медвежья Гора). Но на этом следственная трагедия не закончилась. В лагерь Горелов прибыл с твердым намерением добиваться пересмотра дела и продолжал направлять протесты в различные инстанции. Свой решающий выбор он сделал еще во время следствия над Студневым и в главном остался верен избранной позиции. Мы не располагаем данными о причинах смерти Горелова в Медвежьегорске, явно преждевременной (47 лет), но не исключаем, что лагерная администрация тоже не способствовала его долгожительству. Буйная одержимость идеей своей невиновности могла помешать ему адаптироваться к реалиям лагерной жизни и взять правильный тон в общении с начальством.
Головачев, как мы знаем, занял на следствии иную позицию. Пользуясь тем, что ему вменялась только «связь», выводы о своей виновности он поставил в зависимость от результатов разбирательства в отношении главных фигурантов: «Если они виновны, то и я виновен… Но я ничего не знал…» Не вызывает сомнений, что Виталия Дмитриевича с его неизменно высокими нравственными требованиями такая позиция с самого начала не могла устраивать. На следствии у него вымогали любые показания против Клинга, абсолютно любые компрометирующие данные, которые только можно подшить к делу о шпионаже! Уж кто-кто, а Головачев не сомневался в том, что Клинг невиновен, а дело его – дутое.
Летом 1937-го Виталий был очень уязвим. Не в меньшей мере, чем раскрепощенность дознавателей при ведении допросов, его подкашивали личные обстоятельства. Новый арест через год после освобождения – тяжелая травма. Да еще в тот момент, когда, казалось, жизнь его начала налаживаться. У него появилась интересная работа и свой угол, уже обжитой, сохранивший память о лучших месяцах его жизни. Клещи репрессивной машины отрывали его от обожаемой жены и еще одного совсем крошечного родного существа. К тому же очень близко к делу подошла Катя Петровых. Ведь именно она познакомила Виталия с Гореловым. При желании следствию ничего бы не стоило включить и ее в круг обвиняемых. Все эти обстоятельства безусловно осложняли положение Головачева на следствии. Но и после вынесения приговора Виталий ничего не предпринял для пересмотра дела и поначалу вел себя, как человек, для которого главное – тихо отсидеть и поскорее выйти на свободу. А успокоить советь Виталию, вероятно, помогала его давняя установка не обращаться за помощью к тем, кто тебя репрессирует. Никогда не обращался и теперь не обращается. Более двух лет весь груз жалоб и отказов по их общему делу Горелов тащил на себе в полном одиночестве.
А Головачев между тем устраивал свою лагерную жизнь, которая до поры до времени складывалась совсем недурно. Музыкальное образование открыло ему дорогу в Музыкальный театр Медвежьегорска, где он служил сначала пианистом, а затем концертмейстером. Как правило, такие должности были закрыты для политических, за исключением тех, кто завоевал особое доверие администрации. Но в Медвежьегорске был нетипичный случай.
Театр развивался как проект общегородского значения. И коллектив подбирался не из лагерной самодеятельности, а из профессиональных музыкантов, способных потянуть классический репертуар. Среди вольных музыкантов найти желающих жить в глубинке, да еще и по соседству с колючей проволокой было весьма затруднительно. Поэтому администрации приходилось привлекать музыкантов из числа заключенных, закрывая глаза на их статью. Здесь Виталию Дмитриевичу крупно повезло. Жил он в сносных бытовых условиях, в пределах определенной территории передвигался довольно свободно и за счет этого имел дополнительные возможности для встреч со своими близкими.
Но лагерная удача – особа непостоянная: сегодня лицом к тебе повернется, завтра – боком, а послезавтра и вовсе тебя покинет. То и дело до музыкантов доходили разговоры начальства о необходимости отказаться от услуг осужденных, то ли всех, то ли кого-то персонально…
Сидеть надо было тише воды, ниже травы. И ни в коем случае никаких жалоб на органы следствия! Ведь до лагерного начальства доходила лишь самая общая информация о деле осужденного. А любая жалоба ведет к перетряхиванию всех инкриминируемых деяний. О «связи» Головачева с «немецким шпионом» администрация явно не знала. Иначе бы его не допустили к культурно-воспитательной работе даже при самом вопиющем дефиците кадров. Выручало то, что в конце 1930-х годов 1-й Спецотдел НКВД (учетно-регистрационный) работал из рук вон плохо.
«Статистика велась по устаревшим статистическим формам, – отмечается в Приказе по НКВД № 00788 за подписью Л.П. Берия, – без достаточной политической характеристики арестованных и репрессированных, что дезориентировало дальнейшее направление оперативной работы.
В таком же положении находилась Центрально-общесправочная картотека, куда не было занесено свыше 60000 сообщений с дополнительными данными о лицах, состоящих на учете…» [37]

Как можно понять, для сохранения своего положения в лагере Головачеву крайне важно было, чтобы на учет 1-го Спецотдела не попали какие-то «дополнительные данные», позволяющие расширить его «политическую характеристику».
По мере того, как Горелов писал жалобы, на оперативный учет поступала всё новая и новая информация. Но и это могло бы не затронуть Головачева, если бы он сам во второй половине 1940 года не присоединился к последней жалобе своего подельника. Что заставило Виталия изменить свое отношение к жалобам, мы можем лишь предполагать. Своим близким он ничего об этом не рассказывал. Существенным представляется, что свое отношение Виталий изменил именно тогда, когда шансы фигурантов добиться справедливости приблизились к нулю. К тому моменту Горелов уже получил несколько отказов. И было совершенно очевидно, что присоединение к следующей его жалобе трижды судимого «троцкиста Головачева» ничего не изменит. Значит, к этому шагу подтолкнули Виталия соображения не практические, а скорее нравственные. Возможно, Виталий узнал что-то новое о деле или стал участником (свидетелем?) каких-то событий в лагере… Так или иначе, в жизни его произошло нечто такое, что заставило его более определенно поставить вопрос о своей невиновности. Немаловажным кажется, что к этому акту солидарности политзаключенных присоединился и третий фигурант – Турапин, который прежде тоже никуда не писал. И всё это случилось в последние полгода жизни Горелова.
К сожалению, сами жалобы в деле не сохранились, но из отказа надзорной инстанции от 19 марта 1941 года следует, что апеллянтов было трое и свои жалобы они подавали одновременно (возможно, одним письмом).

«Я, сотрудник Секретариата Особого Совещания НКВД СССР, лейтенант госбезопасности СОБОЛЕВ, рассмотрев архивно-следственное дело № 16626/270349 на осужденных: ГОЛОВАЧЕВА В.Д., ГОРЕЛОВА-ГОРЛЭ К.Н., ТУРАПИНА А.Д. и их жалобы в НКВД, нашел…»

«В жалобах осужденные указывают, что вины они никакой не совершили, кроме того ГОРЕЛОВ-ГОРЛЭ и ТУРАПИН пишут, что их оклеветали и ссылаются на необъективное ведение следствия. Просят дело их пересмотреть и из-под стражи освободить» [5:247].

В тексте отказа особо подчеркивается «связь» Головачева и Горелова с расстрелянным за шпионаж Клингом, а об отрицательном результате пересмотра дела рекомендуется сообщить жалобщикам через 1-й Спецотдел НКВД СССР [5:248].

Вероятно, после этого в личных делах фигурантов появилась очень нехорошая отметка, грозное звучание которой усилилось в июне 1941 года: пособники немецкого шпиона в преддверии войны с Германией – дальше катиться некуда! Скорее всего, это обстоятельство и сыграло решающую роль при распределении подельников по этапам после расформирования Белбалтлага. Головачев и Турапин были отправлены на лесоповал в Усольлаг (Соликамск), где в годы войны уровень смертности среди заключенных был очень высок [30]. Закономерным представляется, что свои дни Виталий закончил в тех же краях, куда в феврале 1942 года начали свозить репрессированных немцев Поволжья. Здесь осужденных ждал изнурительный труд в суровых климатических условиях на фоне скудного питания и острой нехватки необходимых для работы защитных средств. В одном из писем к Марусе Виталий просит прислать ему грубые рукавицы для работы. Но о сделанном выборе он не сожалел.

«Я не перестаю чувствовать себя человеком, и это – счастье мое…» – пишет Виталий жене за несколько месяцев до смерти [16].


БИБЛИОГРАФИЯ

Источники

Центральный архив ФСБ России

1. Дело Р-40945. По обвинению Браилко Владимира Константиновича и др-х.
2. Дело Р-2321. По обвинению Головачева Виталия Дмитриевича и др.

Государственный архив Российской Федерации

3. Ф. Р-8409. Оп. 1. Д. 1557. Переписка и заявления политических ссыльных, заключенных и их родственников, направленные в Народный комиссариат внутренних дел. 1936 год.
4. Там же. Оп. 1. Д. 335. Переписка и заявления политических ссыльных, заключенных и их родственников о пересмотре дел, о применении амнистии, разрешении на проживание и другим вопросам. 1929 год.
5. Ф. 10035. Оп. 1. Д. 16626. Следственное дело. Турапин Алексей Давыдович, 1888 г. р.; Горелов-Горле (Горлэ-Горелов, Горлэ, Горелов) Константин Николаевич, 1894 г. р.; Головачев Виталий Дмитриевич, 1908 г. р.
6. Там же. Оп. 1. Д. 18196. Следственное дело. Клинг Эмиль Карлович, 1894 г. р.
7. Там же. Оп. 2. Д. 13398. Следственное дело. Студнев Михаил Осипович, 1893 г. р.
7А. Там же. Оп. 2. Д. 13398. Следственное дело. Студнев Михаил Осипович, 1893 г. р. Частично пронумерованные материалы дела из конверта «Переписка Студнева»
8. Там же. Оп. 1. Д. 15727. Следственное дело. Головачев Вадим Дмитриевич, 1903 г. р.
9. Ф. Р-7521. Оп. 1. Д. 49. Протоколы заседаний Президиума ЦИК СССР о помиловании и снятии судимости с 9 января по 22 июля 1932 г. 

Российский государственный архив литературы и искусства

10. Ф. 2867. Оп. 1. Ед. хр. 25. М.С. Петровых. «Стихи». Автограф, машинопись с правкой автора. Коллекция В.Д. Авдеева.
11. Ф. 613. Оп. 7. Д. 201. М. Петровых. Стихи. Машинопись.
12. Ф. 619. Оп. 1. Ед. хр. 3090. Петровых, Мария. Стихотворения. Авториз. машинопись

Центральный государственный архив города Москвы

13. Ф. Л-276. Личный фонд Д.Н. Ушакова. Оп. 1. Д. 47, 48, 115, 125.

Личный фонд Марии Петровых

14. Оп. 16. Переписка В.Д. Головачева с М.С. и Е.С. Петровых. 1926 – 1942 гг. Д. 38
15. Там же. Д. 31
16. Там же. Д. 17
17. Там же. Д. 21
18. Оп. 16.3. Виталий Головачев: родные, друзья, сокамерники. Д. 5
19. Там же. Д. 7
20. Там же Д. 8
21. Там же. Д. 12
22. Там же. Д. 25
23. Там же. Д. 4
24. Оп. 33.1. Переписка М.С. и Е.С. Петровых. Часть II. 1920 – 1940 гг. Д. 1
25. Оп. 61. Стихи М.С. Петровых 1940 – 1950 гг. Автографы, машинопись с авторской правкой. Д. 27
26. Оп. 63. Собственноручный самиздат М.С. Петровых. Д. 5. Л. 8
27. Там же. Д. 5. Л. 15
28. Оп. 10. Переписка М.С. Петровых с Раисой Гинзбург. Д. 1

Литература

29. Баранская, Н.В. Странствие бездомных. – М.: АСТ: Астрель, 2011. – 637 с.
30. Дизендорф, В.Ф. GEDENKBUCH: Книга Памяти немцев-трудармейцев Усольлага НКВД/МВД СССР (1942-1947 гг.). Сост. Э.А. Гриб. Ред. В.Ф. Дизендорф. – М.: Общественная академия наук российских немцев.  – 2005. – 452 с.г.
31. Мкртчян, Л.М. Так назначено судьбой. Заметки и воспоминания о Марии Петровых. Письма Марии Петровых. – Ер.: изд-во РАУ, 2000 г. –  192 стр. 16 ил.
32. Петровых, Е.С. Мои воспоминания // Моя родина – Норский посад: сборник / ред. и подгот. текстов А.М. Рутмана, Л.Е. Новожиловой; коммент. Г.В. Красильникова, А.М. Рутмана. – Ярославль: Изд-во Александра Рутмана, 2005. С. 7 – 216.
33. Петровых, М.С. Дальнее дерево. Предисловие Л. Мкртчяна. – Ереван: Издательство «Айастан», 1968. – 206 с.
34. Петровых, М.С. Черта горизонта: Стихи и переводы. Воспоминания о Марии Петровых / Сост. Н. Глен, А. Головачева, Е. Дейч, Л. Мкртчян. – Ер.: Советакан грох, 1986. – 408 с., 11 ил.
35. Петровых, М.С. Избранное: Стихотворения. Переводы. Из письменного стола/Сост., подгот. текста А. Головачевой, Н. Глен; Вступ. ст. А. Гелескула. – М.: Худож. лит., 1991. – 383 с.
36. Петровых, М.С. Прикосновенье ветра: Стихи. Письма. Переводы/Сост., подгот. текста А.В. Головачевой, Н.Н. Глен. Вступит. ст. А.М. Гелескула. – М.: Русская книга, 2000. –  384 с.
37. Савин, А., Тепляков, А., Юнге, М. Эхо Большого террора: Сб. док. в 3 т. Т. 3. Чекисты Сталина в тисках «социалистической законности». Эго-документы 1938 – 1941 гг. / Сост. А. Савин, А. Тепляков, М. Юнге. – М.: Пробел-2000, 2018. – 928 с.
38. Скибинская, О.Н. Мария Петровых: ярославские проекции / науч. ред. М.Г. Пономарева. – Ярославль: ООО «Академия 76», 2020. – 652 с. + 12 с. ил.
39. Солоневич, И. Л. Россия в концлагере / подгот. текста М. Б. Смолина. – М.: Москва, 1999. – 560 с.: портр. – (Пути русского имперского сознания). – Прил. к журн. "Москва".


Рецензии