В тылу

 Больница  была  небольшая, построенная   ещё  в  60-х  годах. Двухэтажное  здание  из  красного  кирпича  с  небольшими  узкими  окнами  и  с  массивными  высокими  дверями.   Несколько  лечебных  отделений  и  роддом.  Коллектив  был  разношёрстным:  украинцы,  русские,  немцы,  татары  и  даже  один  араб.  Когда  началась  война  многие  местные  медики  уехали  в  Россию.

-  Вы  к  нам  надолго?  По  контракту?  Или...? - спрашивал  меня  уставший  главный  врач.

-  Или, - мне  не  хотелось  объяснять  старому  доктору  зачем  я  сюда  приехал.  Зачем?    Может , это  самое  главное,  что  я  сделал  в  своей  жизни.  Как  ему  объяснить,  что  в  последнее  время  я  потерял  способность  смеяться  и  плакать,  но  хуже  всего  то,  что  я  не  мог  сострадать  и  сопереживать,  как  было  раньше. Я  стал  циничным  и  скучным.  Не  жил,  а  проводил  время,  будто  пережидал  что-то.
 День  за  днём,  неделя  за  неделей,  однообразно,  будто  во  сне,  точно  вода,  капля  по  капле  сочилась  жизнь.  Каждый  день  я  видел   своё  отражение  в  зеркале,  в  витринах,  в  стекле  троллейбуса,  маршрутного  такси.  Ничего  не  менялось.
Нет,  конечно,  что-то  менялось,  отрастали  волосы,  щетина,  мешки  под  глазами  появлялись и  исчезали.  Появлялись  и  исчезали. В  целом  же  не  менялось  ничего.  И  вдруг  я  обнаружил,  что  из  зеркала  на  меня  смотрит  совсем  другой  человек.  Утром  и  вечером.  Вечером  и  утром.  Да, я  изменился.  Стал  другим  человеком.  Для  меня  это  было   странно.

-  Жить  будете  в  сторожке  на  территории  больницы.  Бывший  завхоз  недавно  уехал  к  дочери,  так  что  милости  просим, - встретила  меня  главная  медсестра  Татьяна  Ивановна.

-  Город  у  нас  спокойный,  передовая  далеко,  так  что  мы  практически  в  тылу.  Живём  и  работаем,  что  ещё  остаётся, - она  говорила  тихо,  но  смотрела  на  меня  очень  внимательно.  Я  уже  знал,  что  месяц  назад  она  похоронила  сына  и  мужа.

Сторожка  была  старой  и  запущенной.  Огромный  громоздкий  шкаф  до  потолка,  двуспальная  продавленная  кровать  с  пологом  на  четырёх  столбах  и  массивный  старомодный  стол  сокращали  пространство  комнаты  до  размеров,  вызывающих  мысли  о  клаустрофобии.  Бездыханная  комната  с  белыми  занавесками,  где  нет  ни  картин,  ни  пожелтевших  фотографий,  ни  утвари,  где  тишину  можно  подкладывать  под  голову,  точно  пуховую  подушку.
Недалеко  около  сторожки  находился  небольшой  парк  с  медоносными  липами  и  высокими  тёмно - зелёными   елями.  Рядом  с  ними  стояли  нескольких  тяжёлых  серых  скамеек,  а  в  центре  парка  на  постаменте  памятник  Ленину  с  вытянутой  рукой,  смотрящему  куда-то  вдаль.

Первая  ночь  была  ужасной.  Я  спал  урывками  и  в  моих  снах  ощущались  шорохи  и  тени,  мечущиеся по  стенам.  Призраки  ужасных  животных  появлялись  из-за  мебели.  Бледные  и  призрачные  тени  то  и  дело  материализовывались  из  углов.  Когда  в  конце  концов  я  все - таки  заснул,  в  ужасном  кошмаре  я  увидел  тёмное  амёбообразное  существо,  крадущееся  ко  мне  от  изножья  кровати.  Сине-жёлтые  щупальцы  высовывались  из  его  кавернозных  пор.  Когда  существо  наклонилось,  я  услышал,  как  оно  тихо  вздыхало,  издавая  короткие  скрипучие  звуки,  которые  превращались  в  хрипы.  Когда  тварь  навалилась  на  меня  сверху  и  стала  душить,  всё  вокруг  почернело.  Кошмар  был  прерван  настойчивым  стуком  в  дверь:

-  Доктор,  проснитесь,  машина  подъехала  с  ранеными.
-  Сколько  их?
-  Двое.  Оба  тяжёлые.

В  приёмном  покое  лежали  двое  на  брезентовых,  пропитанных  кровью  носилках.  На  одних - молодой  боец  в  посечённой  осколками   куртке.  На  его  груди,  руках - несвежие  уже  засохшие  кровавые  бинты.  Он  попытался  приподняться,  что-то  сказать,  но  медсестра,  осторожно  обнимая,  укладывала  его  на  носилки.

-  Тихо,  тихо,  миленький,  не  вставай.  Как  тебя  зовут?
-  Сашка...
-  Вот  и  лежи,  Сашка,  всё  будет  хорошо.

На  других  носилках   лежал  человек  в  военной  форме  песочного  цвета.  На  правом  рукаве  сине-жёлтый  шеврон,  плохо  пришитый  и  грязный.  На  обеих  изуродованных  ногах  открытые  множественные  переломы,  и  наложенные  наспех  проволочные  шины,  неприносящие  облегчения.  На  правом  бедре  резиновый   жгут,  врезавшийся  в  синюшную  отёкшую  ногу.

-  Доктор, это  я  его  подстрелил, - тихо  прошептал  Сашка.
-  Надо  было  добить  или  пожалел? -  ощерился    санитар.
-  Пожалел.  Это -  Димка,  мой  одноклассник.

Уже  позже  я  узнал,  что  Сашка  тащил  своего  друга  около  километра  по  минному  полю. Их  вдвоём  и  накрыл  дрон.

Прошло  два  месяца.  Я  жил  на  работе.  Дежурства,  операции,  потом  опять  дежурства  и  снова  операции.  Конвейер  боли,  страха  и  надежды.  Обычные  будни,  ничего  особенного.  Иногда  я  ел,  редко  спал.  Когда  становилось  тошно,  пил  спирт  с  коллегами.  По  выходным  приходила  Татьяна  Ивановна,  иногда  мы  пили  чай,  иногда  коньяк.  Мы  смеялись  и  разговаривали  обо  всём.  Фронт  удалялся  всё  дальше  и  дальше,  но  раненых  становилось  всё  больше  и  больше.  Уезжали  медики  после  окончания  контракта,  потом  приезжали  другие.  Водоворот  лиц,  характеров,  судеб.

Сашку  и  его  друга  прооперировали. Они  лежали  в  одной  палате,  но  не  разговаривали.  Сашка  пытался  что-то  ему  объяснить,  но  тот  молчал  и  отворачивался.   

Обстрел  начался  рано  утром.  Первый  снаряд  попал  в  хирургическое  отделение.  На  этом  месте  осталась  только  дымящаяся  воронка.  Остатки  тел  так  и  не  нашли.  Второй  разнёс  старую  сторожку.  Татьяну  Ивановну  убило  в  парке,  около  срезанной  осколками  липы,  когда  она  шла  на  работу.