Дети Авеля

          Сюжет является вымыслом автора. Совпадение с реальными людьми случайно.
Содержит ненормативную лексику
       


          В жизни Сереги Марьина не было ничего героического. Родители его были люди простые. Отец работал электриком на заводе, мать на том же заводе сидела в бухгалтерии. Были у Сергея две старших сестры и сестра младшая. Разница со старшими сестрами была в восемь и шесть лет, а с младшей   в четыре. Сначала сестры водились с ним, а потом он водился с сестрой. Старшие сестры летом ездили в пионерские лагеря, а Серегу с малой родители отправляли к дедушке и бабушке в деревню. Когда Серега заканчивал школу, умер дед. Бабушка в город не поехала, как ее не уговаривали.
          Еще в школе, в седьмом классе, Серега заболел пневмонией и всю зиму просидел дома. От скуки он начал читать, и чтение его затянуло. Он перечитал все книги в домашней библиотеке, а когда выздоровел стал ходить в библиотеку городскую. Марьин читал запоем, всё без разбора: арабские сказки, Гоголя, Агату Кристи, Стивена Кинга. Такое приобщение чревато, но Серега оказался мальчишкой крепким, даже зрение не посадил.
          После окончания школы выбор был очевиден – филологический факультет. Правда, отец к выбору отнесся скептически, посчитал его несерьезным.
          На курсе филфака было семьдесят три девушки. К выпуску, конечно, народу поубавилось: девчонки замуж повыходили, ушли в академ, с детьми дома сидели, отчислились…Разговоры вокруг Марьина вертелись обычные: «Машка залетела», «Любка родила», «Светка дома сидит, растолстела, мужу борщи варит…» Его однокурсницы люто завидовали стройным невестам в белоснежных подвенечных платьях, похожих на облака или ангелов. Но потом удовлетворенно радовались, когда бывшие невесты, а теперь разнокалиберные жены, неизменно толстели и бабились среди орущих детей, ночных горшков и кастрюль с борщом.
          За все пять лет, вращаясь в кругу институток, Марьин так и не научился разбираться в женщинах. Можно прожить с одной женщиной лет пятьдесят, родить детей и внуков, состариться рядом с ней, но так и не суметь ее понять. Пятидесяти лет у Сереги Марьина, конечно, не было. 
          На последнем курсе Марьин женился на Ирине, высокой красивой блондинке. Ирина занималась баскетболом, играла в команде института «Буревестник», свободно говорила на английском, прекрасно готовила. За ней бегала дюжина парней, начиная с первокурсников и заканчивая аспирантами. Однокурсницы пророчили ей в мужья сына ректора или племянника мэра. Но Ирина выбрала Сергея Марьина, невзрачного зубрилу, «ботана».
          Свадьбу сыграли скромную, пригласили родителей, немногих родственников, пару друзей и подруг. Мать Сергея сразу невзлюбила сноху, да и сестры приняли Ирину настороженно. Отец Сергея был рад, почему и напился на свадьбе со сватом в дугу.
          Молодые сначала снимали жилье, а потом въехали в маленькую «однушку», что досталась Сергею по наследству от какой-то семиюродной тети.
          После окончания института отличнику Марьину предоставили место учителя русского языка и литературы в городской школе. Ирину распределяли на село, но она отказалась, взяла свободный диплом. Через две недели Ирина Марьина устроилась секретарем в строительную фирму. Ее приняли из-за красивой фигурки и английского.
          Романтика скоро закончилась, начались суровые будни. Как говорится: «Любовная лодка разбилась о быт». «Притирались» к друг другу трудно. Характеры оказались разными, как у кошки и собаки: один привязан к дому, другой любит улицу.
          Марьин целыми днями воевал с двоечниками и прогульщиками в школе. Как молодому специалисту ему платили гроши, да еще нагружали выше крыши поручениями и общественной работой. Расчет был прост: «ты ведь молодой, детей нет». Вот он и мотался, то на олимпиады, то на детские конференции, то на концерты, то в музеи. Суббота и так была рабочая, но подпрягали часто и в воскресенье.
          Ирина тоже погрузилась с головой в работу. Не напрягаясь, она стала зарабатывать больше мужа. Хотя общественной работой Ирину Марьину не загружали, но в выходные ее часто дома не было, потому как корпоративная культура фирмы требовала участия в спортивных мероприятиях, психологических тренингах и прочих «дебилдингах», а то и просто пьянках для «для снятия напряжения».
          В первый раз Ирина изменила мужу случайно, мимолетно, после корпоратива. Про такое говорят: «не помню, значит, ничего не было». Все тогда напились до зеленых чертей, директор лапал главную бухгалтершу, а Ирина оказалась в постели с его замом. Придя на работу в понедельник, она поняла одну простую истину – служебный роман только в кино, нельзя спать с коллегами. Короче говоря, мухи – отдельно, котлеты – отдельно.
          Тут еще на горизонте возникла Анжела, Иринкина подружка по институту. Анжела завела себе богатого «папика», уехала с ним в Москву, месяца три потусовалась и вернулась домой, имея новый жизненный опыт, кольцо с бриллиантом и неплохой запас наличных.
          Анжела внушила Ирине, хотя и внушать не нужно было, что «надо жить пока молодая, а то потом не будет». Девчонки нехило вдарили тогда по ночным клубам, ресторанам и караоке-барам. В такие места мужчины и женщины обычно ходят для взаимного съема. Там ключом бьет сексуальная энергия, там гормоны зашкаливают, а демон разврата расставляет свои ловушки.
          Ирина влипла, как глупая муха в паутину. Марьин долгими ночами ждал ее. Без сна ворочался на постели или сидел на кухне. Ирина возвращалась под утро. От нее остро пахло алкоголем, табаком, потом и чужой спермой.
          Начиналось ожесточенное выяснение отношений с криками, истериками и битьем посуды. Иногда оно заканчивалось примирением в постели.
          Сжимая Ирину в объятиях, падая в нее и поднимаясь над ней, Сергей мучительно думал, что это красивая шлюха его жена. И если она залетит, то кто будет отцом ребенка? Он или тот, другой. Любовь и ненависть смешивались в мозгу Сергея в шипучий коктейль эмоций. Отпускать Ирину он не хотел, а жить с ней уже не мог.
          После милосердного секса с мужем Ирина шла в ванную. Тщательно мылась, наверно, от брезгливости. Потом отворачивалась к стене и засыпала.Утром они дежурно здоровались, молча завтракали и уходили на работу.
          После многих мимолетных романов Ирина закрутила любовь по-крупному, с женатым серьезным мужчиной. Говорили, что у него трое детей и жена больна раком. Ирину Марьину это не останавливало. Как гончая по кровавому следу она мчалась за добычей. Всё в ней кричало: «Хочу!». Хочу новую жизнь! Хочу большую квартиру! Хочу машину! Хочу денег! Хочу! Хочу! Хочу!
          В конце апреля Ирина пришла домой вовремя, трезвая, рассудительная.
          – Я ухожу от тебя, Марьин, – спокойно сообщила она мужу. – И давай, пожалуйста, без пошлых сцен ревности!
          С волос ее стекала вода. Одежда была мокрая. Попала под дождь.
          Сердце Марьина упало. Он пошел на кухню. Из початой пачки «Винстона» выудил сигарету. Помял ее между пальцев. Закурил.
          – К нему? – спросил он.
          – К нему, – ответила Ирина. Мокрую одежду она скинула в прихожей и шла в комнату. На ходу сняла белую блузку, короткую черную юбку.
          Марьин следил за ней. Кружевной лифчик, стринги, черные чулки с широким ободком… Ирина выглядела потрясающе.
          – Ты его любишь?
          – Причем тут это? – усмехнулась жена, буднично переодеваясь в домашний халат.
          – И чем он лучше меня?
          Лучше бы он этого не говорил. Ирина взглянула на него так, словно не человек был перед ней, а старая застиранная футболка: выбросить или на тряпки порвать?
          – Всем, – она начала загибать пальцы, перечисляя достоинства любовника. – Во-первых, он много зарабатывает, во-вторых, у него большой дом, а в-третьих, с ним я чувствую себя женщиной. А с тобой, Марьин, я чувствую себя посудомойкой, уборщицей. Сколько раз я просила тебя: возьми репетиторство! Нет. Мы же гордые.
          – Я возьму репетиторство, – слабым голосом пообещал Марьин. – Буду писать статьи, очерки. Роман закончу.
          – Поздно. Ты – гений, великий писатель. Но я не могу ждать, когда ты прославишься. Я хочу жить сейчас.
          На следующий день Ирина ушла. Потом они пошли в ЗАГС, где просто, даже скучно и буднично, развелись. Детей у них не было, нажитого за два года имущества тоже. А на наследную Марьинскую «однушку» Ирина не претендовала.
          Весна была хмурая. Апрель тянулся дождями. Май стоял холодный.
          Марьин приходил из школы, готовил себе холостяцкую яичницу, резал дешевую колбасу, глотал плавленые сырки. К яичнице полагалась, как у Твардовского, чарка водки. В пятницу и субботу Марьин напивался. В воскресенье спал до обеда, потом шел в душ, пил крепкий черный чай, отходил. Он похудел, под глазами появились мешки.
          «Как бы год отработать, – думал Марьин. – И уволиться…».
          Учебный год он закончил. Пережил последний звонок, ЕГЭ, выпускной. И уволился.
          Также просто однажды утром Марьин собрал дорожную сумку, закрыл на ключ пустую квартиру и поехал домой. В плацкартном вагоне с шумными вахтовиками Сергей полсуток проболтался на боковушке, спускаясь вниз только для того, чтобы сходить в туалет. Он ничего не ел, только пил минералку. Мужики несколько раз приглашали его к столу, и каждый раз Марьин вежливо отказывался.
          В родной город он приехал ранним солнечным утром. Поезд стоял пятнадцать минут. Пассажиры высыпали из вагонов, закурили, потянулись покупать семечки, пиво, копченую рыбу. На перроне разу стало многолюдно. Кто-то кого-то встречал, кто-то кого-то провожал.
          Марьина никто не встречал. Правда, никто и не должен был его встречать. Сергей взял сумку и направился к зданию вокзала.
          – Такси берем? – кинулся к Марьину городской извозчик.
          – Спасибо, – отказался Сергей, – не надо.
          Вокзал отремонтировали, покрасили. При входе установили новые турникеты и рамку металлодетектора. Возле рамки сидел скучающий охранник.
          – Сумки на стол, – потребовал он. – Металлические предметы, ключи, монеты, телефон – на стол. Запрещенные предметы, оружие, ножи есть?
          – Нет.
          Марьин вошел в рамку. Рамка слабо звякнула.
          – Не всё выложили, – сказал охранник. – Ремень снимите. Пройдите еще раз.
          Сергей медленно вытащил ремень из брюк, положил на стол. Рамку он прошел без единого писка.
          На площади возле вокзала его снова атаковали таксисты. Он снова отказался от услуг частного извоза, дождался автобуса (они выходили на маршрут в шесть часов утра) и занял свободное место у окна.
          Марьин чувствовал себя туристом, экскурсантом на обзорной экскурсии. Не хватало только путевой информации. Правда, водитель объявлял остановки: «База», «Красногорье», «Микрорайон «Монтажники», «Оборонная».
          За два года город изменился мало. Но Сергей подмечал небольшие изменения: где-то новый дом, где-то магазин, светофор…
          Вот и знакомый район. Гастроном, березовая роща перед ними, детский сад, школа и десять домов. Серая панельная девятиэтажка – родной дом Сергея Марьина.
          Дома Сергея встретили с тихой радостью, как встречают блудного сына. Молодого бычка, правда, не зарезали, но мать накрыла стол, отец достал свою вишневую наливку, пришла младшая сестра с племянником.
          – Что ты намерен делать? – поинтересовалась мать. – Чем заниматься?
          Вопрос был очень точный, своевременный. Марьин понимал, что сейчас родители не будут на него давить с работой, дав ему в себя прийти, но потом эта проблема станет очень остро. Нужно будет как-то определяться, устраиваться, квартиру снять, чтобы мать с отцом не напрягать. Им хорошо вместе, у них золотая осень, а тут нежданный ребенок. Как неожиданный залёт…
          – Пока не знаю, – признался Марьин. – Надо мозги на место поставить.
          – В школу пойдешь? – спросил отец.
          – Может быть, – уклонился от ответа Сергей, – скорей всего, в газету попрошусь корректором или корреспондентом.
          – Вот и правильно, – согласилась мать. – Отдохни от школы.
          Мать еще что-то спрашивала, Сергей отвечал, отец молча пил и закусывал, сестра увела ребенка в комнату и чем-то заняла. Всем стало понятно, что этот трудный разговор никак не получается.
          Через час, когда мать мыла на кухне посуду, отец подошел к Сергею, положил ему руку на плечо и сказал:
          – Не мучай себя. Поезжай в деревню к бабе Зине.

                Дорога в деревню

          На остановке стояло человек десять. Женщины с сумками, мужики с рюкзаками, все по-утреннему сонные и злые. Разговор шел тихий, самый обычный. Темы были с намеком на старика Фрейда. Женщины жаловались, что проклятые огурцы никак не растут. Мужики ругались, что рыба не ловится.
          Марьин подошел к ним, поздоровался. Ему нехотя ответили несколько голосов.
          – Скажите, как до Кузиной добраться? – спросил Сергей.
          Вопрос был очень неожиданный. Кузина – не какая-то легендарная Тмутаракань, и там люди живут. Но местные знают, как туда попасть, и к другим пассажирам с подобными расспросами не пристают. Марьин же обнаружил себя инопланетянином, пришельцем с далекой звезды.
          – А до Кузиной автобус не ходит, – сообщила дородная рыжая тётка, – уже года два. Там дорога разбитая и мост аварийный.
          – И как быть?
          – Езжайте до Коркиной или до Новосельцевой, а там пешком дойдете. От Коркиной, конечно, ближе. Но от Новосельцевой туда чаще ездят, может, попутку поймаете.
          Марьин поблагодарил тётку и отошел в сторону. Скоро о нем забыли.
          Минут через десять к остановке подкатил новенький «пазик», уже наполовину заполненный пассажирами. Тётки и дядьки дружно рванули в открывшиеся дверцы. Марьина в общей давке затёрли прямо к кондуктору. Он купил билет до Коркиной.
          Пока выехали за город, автобус еще три раза останавливался. С остановок, матерясь, лезли новые пассажиры.
          – Куда прёшь, сука?!
          – Хлебало завали! А то сщас пешком пойдёшь!
          – Сумка! Сумка! Валька сумку потеряла!
          – Надька, дура, ползи сюда! Здесь место есть!
          Крики, мат, хохот, возня. Запах пота, немытого тела, табака и перегара.
          За деревней Тетериной автобус свернул с асфальта и покатил по просёлочной грунтовой дороге. От вышедших на остановках пассажиров стало свободнее. Марьин уселся на сидение и уставился в окно.
          В студенческие годы он постоянно бывал здесь. Весной приезжал на майские праздники и в августе-сентябре, дней на пять.
          В мае рыба из большой реки заходила в маленькую Тыму. Тогда ее «черпали» варварским диким способом – ставили сети, били острогой. Деревенские мужики, невольные браконьеры, вели свой рыбацкий дневник, отмечая, вот щука пошла, вот язь пошел… Рыбой запасались на весь сезон, солили ее колодкой. В летнее время Тыма мелела до метра, и только возле старого моста, в омуте, оставались караси и чебаки. Зимой возле моста речка горела, а в других местах промерзала до самого дна.
          В августе в лесах возле Кузиной обнаруживалось неимоверное количество грибов, до которых Марьин был большой охотник. Ирина же грибов собирать не любила, и страсти Сергея не разделяла. Ей казалось наивысшей глупостью собирать то, что и в магазине можно купить.
          Автобус, подпрыгивая на ухабах, проезжал зарастающие кустарником брошенные поля. По краям полей неистребимой бессмертной ратью стояла крапива. Воеводами возвышались в ней огромные репейники. Там, где бурьян стоял особенно тесно, раньше были дома, бани и сараи. А остались от деревень одни названия: Киселева, Гришина, Боровая, Утятина, Титилина…
          Рыжая тетка, видимо, ехала до конечной остановки, и, не замолкая, вещала Марьину путевую информацию:
          – Вон там за речкой, где тополя растут, деревенька Гамова была. Домов пять, а народу много. Семьи большие были. Ребятишек в каждой человек по восемь. Меня бабка раз водила. В дом зайдешь – шум, гам. А потом разъехались все… Там грибов много…
          – А вон там три татарина на мотоцикле разбились. Гнали… и прямо в колхозную машину влетели… Их, когда анатомировали, запах стоял… этот… спиртовый…
          – А вон там, за поворотом, Сенькин кедр стоял. Говорили, что на нем какой-то Сенька повесился. Мы, когда в Пшеничную пешком ходили, всегда боялись. Днем – еще ничо. А вечером – сыкотно. Пацаны еще пугали. Спрячутся и заорут. Потом мужики спилили его…
          Наконец мучения Марьина закончились. Автобус въехал в деревню Коркину.
          – До свидания, – сказал Марьин рыжей тётке.
          – Угу, – ответила она.
          Вместе с Сергеем вышли человек пять. Местные быстро разбежались по своим домам. Последним ковылял хромой плешивый дед в пиджаке.
          – В Кузину – туда! – крикнул он и махнул рукой в сторону околицы.
          На краю Коркиной Марьина облаяли собаки. Попались навстречу пацанята на великах. По старой деревенской традиции, поздоровались первыми. Серега поздоровался в ответ.
          – Дядя, дай закурить! – крикнул самый маленький, шкет лет шести. Он ехал верхом на раме, педали крутил пацан постарше. 
          Марьин покачал головой. Пацанята с хохотом проехали мимо него.
          В лесочке, за околицей Коркиной, приютилось скромное деревенское кладбище. За Коркинским кладбищем, за полями, брошенными и зарастающими кустарником, начиналась дорога домой.
          В вечернее время, на закате солнца или в сумерки, дорога казалась бы Марьину скорбным путем, дорогой в мир мертвых, где нет будущего, нет надежды. Но сейчас вовсю светило солнце. Даже Коркинское кладбище выглядело ухоженным и нарядным.
          Возле кладбище стояла старенькая «Нива». На водительском сидении курил толстый усатый мужик в красной футболке. Маленькая женщина в черном, видимо, жена толстого, торопливо прибиралась в оградке.
          Женщина, увидев Марьина, сразу как-то замерла, вытянулась. Посмотрела на него очень внимательно. Что-то хотела сказать, но промолчала. Зато мужик обложил Сергея трехэтажным матом. Матерился без агрессии, от внезапно нахлынувших эмоций, как агукает маленький ребенок при виде взрослого.
          Марьин молча прошел мимо них. Он не поздоровался с женщиной, не сцепился с ее мужиком. Серега жил уже не этим миром. Он жил дорогой.
          До революции дорога являлась почтовым трактом на север. За ней следили, крестьяне отбывали государственные повинности по поддержанию дороги в целостности и ремонту мостов и мостиков, которых на тракте было полтора десятка.
          В советское время за дорогой следили меньше. В летнее время жители пользовались рекой. Ездили в город на больших лодках-неводниках, «казарках» с мотором. В деревне Шубиной, в полутора километрах от Кузиной, была пристань. Зимой ездили в город прямо, через деревню Липовую. «По реке до города тридцать километров, – говорили старики, – а через Липовую семь».
          Теперь дорогу и вовсе позабыли. От Коркиной на восход солнца тянулись глубокие колеи, в которых стояла вода после недавнего дождя. Некоторые участки дороги и вовсе заболотились, заросли сорной травой, осокой и камышом.
          Сергей прошел километра три. Солнышко скрылось за тучкой. На дорогу набежала тень. Уныло и однообразно стало вокруг Марьина. Поля, кусты, осока, камыши, молодой осинник и березняк, комары… Где-то очень-очень далеко, за тысячи километров, шумели многолюдные города, мчались по шоссе машины, взлетали и садились самолеты. Здесь же время будто остановилось. Проживи ты хоть тысячу лет, останутся то же небо, та же осока, те же деревья и комары.
          Наконец дорога изменилась, сделала крутой поворот, пошла в горку. Марьин хорошо знал эти места. Если идти по дороге, до Кузиной останется километров пять или шесть. Но были два свёртка, по которым путь можно было сократить. Первый сверток был сразу за горой.
          Эта место раньше называли Берёзовским выселком. Старики рассказывали, что в царское время ссылали сюда арестантов после каторги на вольное поселение. Хотели, чтобы бывшие преступники кормились честным трудом. Поселенцы работать не умели и не хотели. Зато желания пить и гулять было у них без всякой меры. В любое время дня и ночи здесь шло необузданное веселье. Бывшие арестанты и мужики из деревень Коркиной, Белой, Новосельцевой, Кузиной и Гришиной пьянствовали, играли в карты, дрались. Бывали здесь и девки. Купец Игнатчиков доставлял сюда городских проституток по спецзаказу. Чтобы гулять, пить водку и щупать девок нужны были деньги. Берёзовский выселок сделался притоном, бандитской «малиной». Купцов и торгующих крестьян грабили на тракте. Пострадал и сам Игнатчиков. Привез один раз девок да повздорил с разбойниками. В итоге на нож напоролся и отдал богу грешную душу. Очень скоро полиция накрыла Берёзовский притон. Деревенские мужики разбежались, а бандиты дали стражам порядка неожиданно мощный отпор. Расстреляли все пули из наганов, пошли в ножи. Уложили троих, двоих ранили. Полицейские разъярились. Из бандитов ни один живым не ушел. После этого постройки Березовского выселка сожгли. Еще долго торчали на пепелище обгоревшие черные столбы, еще долго кружило над этим нечистым местом воронье.
          Сейчас всё бурно заросло малинником, в гуще которого поднялись к небу две большие черемухи. Марьин подумал, что на самом деле это место очень хорошее. Здесь бы построить дом, развести сад, устроить пасеку и жить спокойно, вдали от городской суеты.
          Раньше от Берёзовского выселка в Кузину шла проселочная дорога, по ней ездили на покосы и в зимнее время возили дрова. Дорога позволяла сэкономить время и прибыть в деревню на час раньше.
          Марьин подумал и свернул с тракта. За прошедшее время дорога заросла основательно, видимо, ей мало пользовались. Теперь это была уже не дорога, а просто заросшая травой колея. Вдоль дороги стоял молодой лес.
          Лес начал редеть. Марьин подумал, что дорога выведет его на покосы или на поляну. Но он вышел на кладбище. В окрестных деревнях этот погост называли Ельниковским кладбищем или просто – Ельник. «Что б тебе под ёлкой лежать!» – было самым страшным проклятием.
          Когда-то кладбище было приходским. Покойников привозили из Новосельцевой, Коркиной и еще двух десятков деревень. Сюда же волокли найденных на реке утопленников, убитых разбойниками на тракте купцов, замерзших в чистом поле крестьян. Вопреки обычаю, хоронили всех вместе, считая, что «Господь узнает своих».
          Старая часть кладбища была заброшенной, неухоженной. Около десяти соток, волнистой от могильных бугорков, земли. Кое-где сохранились ветхие деревянные кресты и ржавые оградки.
          В южной части кладбища на пригорке возвышалась заброшенная церковь без крестов. Заросшие травой могилки сиротливы жались почти к самым ее стенам, словно покойникам было страшно в мире живых, и они хотели спрятаться в церкви. Старики рассказывали, что в церковной ограде захоронены священники и купцы. Сосед Марьиных дядя Андрей однажды приволок с кладбища чугунную плиту. «Здесь покоится прах купеческой жены Ирины Михайловны Мальковой…», – читалось на плите. Дядя Андрей был мужик неверующий, поэтому плиту употребил на каменку в бане.
          Приезжали несколько раз в Кузину кладоискатели-гробокопатели. Ночами рыли могилы возле храма. Днем копать боялись – деревенские мужики могли и голову свернуть глазами на затылок. Находили, должно быть, проклятые, «заговоренные на сорок голов», клады. А может, ничего не находили…
          Кладбищенские воры исчезли также быстро, как и появились. Однажды глухой ночью со стороны кладбища раздались дикие нечеловеческие крики и выстрелы. Деревенские псы лаяли и рвались с цепей, и до самого рассвета никто из жителей не сомкнул глаз.
          На утро шесть самых крепких мужиков, выпив для храбрости, вооружились вилами и пошли «позырить». Седьмой мужик, которого жена долго не отпускала, выбрался из дома какими-то задами-огородами, притащил двуствольное ружье.
          У южной стены церкви, почти у самой, замусоренной и загаженной, паперти чернел прямоугольник разрытой могилы. Возле ямы лежали кучи свежей земли с воткнутыми в них лопатами. Здесь же валялись истлевшие тряпки, куски гнилых позеленевших досок.
          Мужики пожалели, что не взяли с собой фонарик. Тогда дядя Андрей, он тоже был в этой группе, выбрал тряпку посуше и чиркнул спичку. До дна ямы горящая тряпка падала секунды три, но мужики успели разглядеть покойника. В могиле лежал старик огромного роста с длинными волосами и длинной седой бородой. За все годы он не истлел. Говорили, что так бывает, если человек при жизни был либо святым, либо великим грешником. Разглядели мужики даже перстень с кроваво-красным камнем на правой руке мертвеца.
          Сгоряча хотели уже было лезть за перстнем, но мужик с ружьем сказал, что часто с покойниками хоронили не настоящее серебро и золото, а бабскую бижутерию. Оставленными лопатами кладоискателей могилу зарыли, а детям настрого запретили лазить на церковь.
          Новое кладбище было устроено в стороне от старого погоста, в послевоенное время. Пригласили из района землемера. Он и отмерял участок негодной (один песочек) земли. Кладбище огородили, устроили калитку. Со временем здесь упокоились дед Сергея, бабушкина сестра и ее муж и еще многие из деревенских. Одних Марьин знал, про других только слышал. Со времени последнего приезда в деревню кладбище стало больше.
          Хотя Марьину очень хотелось зайти в церковь он очень быстро прошел кладбище. «В другой раз», – сказал он сам себе.
          Через несколько минут ходьбы показалась деревня Кузина. Раньше это было большое притрактовое село Кузино. Было в нем семьдесят дворов, школа, две торговых лавки и одна лавка винная. В советское время Кузино стало центральной усадьбой богатого колхоза. В постперестроечное время колхоз развалился, технику распродали, скот пустили под нож. Из Кузино в Пшеничное перевезли школу. Перестали пахать и засевать поля. Жители начали покидать свои дома и уезжать в город.
          Перед деревней широкое поле, сорная трава и бурьян выкошены, но не для скота, а от пожаров. Пустят весной пал – останутся от деревни пепел да зола. Поле косили с незапамятных времен. В мае оно зеленело молодой травой, в июне на поле желтели одуванчики. Одуванчики собирали на варенье – сто цветков на килограмм сахара. В июле поле выкашивали чуть не до земли – монету найти можно.
          Крайний слева дом – изба бабки Сороки. Справа от него дом Костяни. В двадцати метрах от него живет Ермил, угрюмый мужик, но при этом мастер – золотые руки. Потом еще два дома. Вот и весь «починок», начало деревни. В старину звали ее Кузина Ближняя. Раньше здесь было тридцать два дома.
          За починком – четыре дома. Эту часть деревни именовали просто – Просак. Когда-то здесь жили друзья Марьина – Славка и Пашка. После школы Марьин пошел в институт, а Славка – в армию. Что греха таить, у деревенских пацанов три пути из дома: отучиться в городе и там остаться, армия или тюрьма. После армии Славка в деревню не вернулся, устроился стропальщиком в порту, женился. Пашке повезло меньше – в Новый год его убили мужики из соседней деревни.
          Последняя часть – Кузина Дальняя – самый заселенный, шумный и задиристый конец деревни. Пацаны из Починка враждовали с кончальскими. В уличных драках, перестрелках из рогаток починковские проявляли исключительную доблесть. Но кончальские из-за своей многочисленности всегда одерживали верх. Победить пацанам из Кузиной Ближней удавалось, только объединившись с просаковскими. Но больше всех всегда огребали те, кто жил посередине. Просаковским прилетало и от ближних, и от дальних. Вражда застарелая, вековечная. Отчаянная мальчишеская. Интересно, что и в старину девушки из Кузиной Ближней редко выходили замуж за парней из Кузиной Дальней. Бабушка Сергея вообще вышла замуж за нездешнего. Так и появились в деревне Марьины.
          Бабушкин дом в Кузиной Ближней, примостился на краю деревни. За домом, на закат солнца, огород с грядками. В огороде стоит баня. За баней притаился обрыв в зарослях тальника, и катит свои воды в Иртыш торопливая Тыма.
          Бабу Зину Марьин застал в огороде на грядках. Головой вниз, охая и негромко разговаривая сама с собой, бабка прореживала морковь.
          – Бабушка, – тихонько позвал Сергей.
          Баба Зина выпрямилась. Изумленно уставилась на внука.
          – Ты откуда?
          – В гости приехал.
          – На машине?
          – На автобусе до Коркиной, а потом пешком.
          – Тебя кто-нибудь подвез?
          – Никого не видел.
          Бабушка покачала головой. Жалко стало ей внука.
          – Иди, хоть обниму тебя.
          Стали обниматься. Сергей вдруг подметил, что невысокая баба Зина, стала еще ниже ростом.
          – Видишь, совсем маленькая стала, – бабка, словно прочитала его мысли. – К земле иду… Ну, пошли в дом.
          Дом у бабки на две половины. В одной бабка живет, другая – пустует. Когда давно жили в этом доме родные братья, каждый со своей семьей в своей половине.
          – Баба Зина, а чего ты вторую половину не займешь? – как-то в студенческие годы спросил Марьин. – Было бы у тебя две комнаты.
          Бабка тогда обалдела. Оглядела Марьина с головы до ног, будто в первый раз видела.
          – Да как там жить! Там мужик задавился. Ага. Лет двадцать тому назад. Пил страшно, жену гонял. Она всё терпела. Видать, любила его, дурака. Вот он после Пасхи – в запой. Она – детей под мышку, чемодан в зубы и в город. Ищи ее там! Он прочухался, жены нет. Вот и задавился. С тех пор никто в той половинке не живет. Маячит там…
          Впрочем, бабка лукавила. Во второй половине дома весной останавливались рыбаки, а осенью – охотники. Там стояли две кровати и стол с тремя стульями.
          Ход из сеней во вторую половину дома и сейчас был закрыт. Кроме того, бабка перегородила дверь старым сломанным холодильником. В холодильнике у ней хранились клубки шерстяных ниток.
          Тихо скрипнула знакомая дверь, и Марьин шагнул в свое детство.
          В доме всё было на своих прежних местах, словно Сергей никуда не уезжал: стол у окна, старинные деревянные табуретки, сервант, бабушкина кровать с подушками, диван у стены, ковер над диваном. Неизменные фотографии в рамке: прадед Марьина, лихой казак Пантелей в папахе с шашкой, солдатский «Георгий» на груди. Два портрета – дедушка и бабушка в молодости.
          Изменился только запах. Раньше в доме пахло ароматными травами и парным молоком. Теперь запах был другой. Теплой пылью, лекарствами и одиночеством повеяло на Марьина.
          – Ты голодный? – бабушка поставила на плитку чайник, принялась выставлять на стол пряники и печенье. Достала старинную, зеленого стекла, вазочку с малиновым вареньем. Она знала, как он любит малиновое варенье.
          – Ничего не надо, – остановил ее Сергей. – Я тут продукты привез.
          Он принялся доставать из рюкзака хлеб, консервы, пакеты с крупой, макароны. Бабка смотрела молча. Она была довольна.
          – Отец тебе еще спичек отправил и свечей. Говорит, что часто свет отключают.
          – Сейчас еще ничего. Весной часто отключали – ветра были. Сам-то он когда приедет? На майские приезжал… А скоро картошку окучивать.
          – Я окучу, – пообещал Марьин.
          – Ты надолго?
          – До конца лета.
          – Вот и славно. Поживи, отдохни. А что жена с тобой не приехала?
          – Не смогла она, – уклончиво ответил Марьин, решив пока ничего бабке не рассказывать.
          Чайник вскипел. Марьин с бабкой сели пить чай.
          – Как живешь, баба Зина?
          – Нормально. Пенсию привозят, почту… Продукты есть. Не голодаю.
          Из сбивчивого бабкиного рассказа со множеством подробностей и уточнений, кто кому роднёй приходится, кто родился, кто помер, кто уехал, Марьин узнал, что деревня медленно вымирает, осталось дворов пятнадцать (Сергей помнил их больше тридцати), еще в пять дворов на лето приезжают дачники. Старики поумирали, молодежь разъехалась. Из его товарищей по детским играм трое уехали, один сидит. Еще двое живут в деревне, пьют безбожно и не работают.
          – А еще Кол вернулся, – сообщила бабка, – так что ты поосторожней… не связывайся с ним. Он после последней отсидки совсем ненормальный. Ходит с ножиком в кармане… Ничего ему не скажи… такой нервный…
          Вор-рецидивист Кол был страшилкой для деревенских детей. Матери и бабушки часто наговаривали: «сидите тихо, а то Кол придет и вас заберет…» или «вот вернется Кол, потом узнаете…». И другую подобную бабью чушь в этом роде.
          В детские годы Марьина Кол приходил из тюрьмы только один раз. Погулял он на свободе недолго. Подломил сельский магазин, поколотил до полусмерти бабку Сороку и снова поехал на родные нары.
          – В доме Федора Гаврилыча врач поселился, – сообщила бабка.
          – Что за врач? – спросил Марьин.
          – Врач как врач. В том году приехал. Или турнули его из больнички или сам уволился. Мужчина положительный. Пьющий только. Поговорить любит, воспитанный. Если что помочь – так безотказный.
          С разговорами засиделись до темноты.
          Бабушка постелила Сергею на диване. Достала простынь, лоскутное одеяло и пуховую подушку. Подушка была мягкая и битком набита снами.
          – На новом месте приснись жених невесте, – пошутила баба Зина.


                Первый день на новом старом месте

          Большой зал, театр или кино. Народу в зале – яблоку некуда упасть. Аншлаг полный. Все сидели тихо, смотрели на сцену и чего-то ждали. Марьин сидел с женой. Ирина серьезная, сосредоточенная.
          – Ириша, – шепнул Марьин, – можно, я тебя поцелую?
          – Ты что! Нельзя!
          Но Марьин привлек ее к себе и поцеловал в губы.

          Сергей проснулся. Он спросонья не понимал, где находится. Видение сна стояло перед глазами, очень живое и четкое.
          Было еще темно, но небо на востоке уже начинало сереть перед рассветом. Где-то вдалеке лаяли собаки. Бабка выводила на кровати носом сонные песни.
          Вдруг сама собой открылась входная дверь, и чьи-то маленькие ножки протопали в кухню. Скрипнула половица, звякнула посуда.
          Сергей решил, что на кухне хозяйничает бабушкина кошка (сама кошка в это время спала у бабки в ногах).
          – Кис-кис, – тихонько позвал он.
          Послышался смешок, и снова наступила тишина.
          – Приснится же такое! – удивился Марьин, перевернулся на другой бок и  заснул. Ему снова приснилась Ирина. Она была в каком-то красном эротическом белье.
          Снова Марьин проснулся около семи часов утра. В окно уже светило озорное солнышко.
          – Как спалось? – поинтересовалась баба Зина.
          – Да всякая ерунда снилась! – отмахнулся Марьин. – Ничего не понятно, всё как-то обрывки.
          За завтраком пили чай с печеньем. Скромно и обычно.
          – У тебя ночью кошка на улицу выходила? – спросил Марьин. – Кто-то дверь открывал.
          – Так это дедушка-суседушка приходил, – объяснила бабка. – И что он делал?
          – Да ничего. Посудой немного погремел.
          – Надо ему блюдечко молочка поставить, свежего парного.
          Марьин подумал, что, живя в городе, он немного позабыл эти древние поверья, когда в доме живет домовой, а в бане – банник.
          Только позавтракали, приперлась бабка Сорока, видать, к утреннему чаю торопилась, но опоздала. Баба Зина уже и чашки убрала.
          – Здравствуйте! – начала бабка Сорока, входя в дверь.
          – Пожалуйте! – ответила баба Зина.
          – Сережа-внук приехал. В отпуске или как?
          – В отпуске, – ответил Марьин. Обсуждение его жизни бабками было неприятным, словно при нем кто-то рылся в корзине с грязным бельем, доставал по очереди трусы и носки и всё комментировал. Бабки обсуждать другого не стеснялись, будто в общую баню пришли. А в бане, как известно, все равны, потому что все голые.
          – Ну и хорошо, баушке поможешь. А что ж без жены? Говорят, она красавица. Поглядеть бы на нее, – бабка Сорока Ирины не видела, даже на фотографии, и знала о ней только со слов соседки.
          – Не смогла. С работы не отпустили.
          – А где работает?
          – В фирме.
          – Да ну?
          Марьин подумал, что для бабки Сороки фирма – слово не совсем понятное, заграничное. Внешне, смотришь, стоит большой дом, может, девять этажей, может, и все двенадцать. Ходят в нем фирмачи в черных костюмах и белых рубашках с галстуками, у каждого на носу очки, а в руке «дипломат». В нем доллары пачками и цельный день они ходят с этажа на этаж с этими дипломатами. Потом вечером фирмачи садятся в «мерседесы» и едут к себе в «котежи».
          – Нефть качают, – соврал Марьин про фирму жены.
          В голове бабки Сороки возник диссонанс: Марьин – учитель в школе, а его жена – нефть качает. Богатая, наверно. Зачем за него пошла? Наверно, из жалости. Или в девках пересидела. И такому рада.
          – А детки есть? – у самой бабки Сороки ни детей, ни внуков не было, хотя она врала всем, что они живут в Москве и приехать не могут.
          – Нет, пока. Думаем.
          – Вот молодежь! Думают они! – закричала бабка Сорока. – Сколько жене-то лет?
          – Двадцать четыре.
          – Так рожать пора! Часики-то тикают! – Ох, уж эти часики! То они тикают, то спешат, то стоят. Всё у них не тик-так!
          – Сщас дети – по заказу, – согласилась баба Зина. Про планирование семьи бабки, видимо, не слышали. – Бабы родят, когда захочут.
          – Ладно, – сказал Марьин, – пообщайтесь без меня, посекретничайте. А я в ограду пойду, может, подколочу чего…
          Бабка Сорока сидела у них часа два. Всё расспросила, рассказала все местные новости.
          – Устала я от нее, – призналась баба Зина, когда гостья удалилась.
          Бабка прилегла на диван и мгновенно захрапела.
          Днем работали в огороде. В земле множество всевозможных черепков посуды, ржавые гвозди, стекла. Ни один здесь в старину стоял дом, ни одна крестьянская постройка, но всё изгрызло, перемололо время.
          – Здесь богатых не было, – сказала баба Зина, видя, как Сергей ковыряет лопатой очередной черепок, – а про клады здешние все неправда.
          – Про какие клады?
          – Да всё про церкву нашу. Говорили, что в ограде ее поп похоронен с золотым крестом.
          Это были обычные деревенские предания. В каждой деревне Сибири расскажут, что здесь отступала армия Колчака, про старого попа, который «закопал в подполье пять кило золота». Подобные рассказы Марьин слышал и раньше и не относился к ним серьезно.
          День был субботний, после обеда бабка решила истопить баню. Марьин натаскал с Тымы воды, притащил дров.
          Баня по-белому, а в старая была по-черному. В детстве Марьин всё мазался в ней – до того она была закопченная. Потом баня сгорела, и они построили новую. Поставили ее прямо в огороде.
          – Чтобы баню затопить, – сказала бабка, – нужно у дедушки-баннушки разрешенье попросить.
          Дедушка-баннушко – это банник. Дух, если верить народным поверьям, очень строгий. К нему с уважением и почетом надо обращаться, а то может и кипятком плеснуть и на каменку толкнуть. Иногда вместо банника проживает в бане банница, также зовут ее Обдерихой. Показывается она темной ночью в виде черной кошки с огненными глазами и железными когтями. Если пришел человек из бани и спина расцарапана, значит, его банница драла.
          Разрешение бабка, видимо, получила и баню затопила. Сладкий дымок поплыл над огородом. Скоро все соседи узнали, что Марьины баню топят, и тоже засуетились.
          – Баба Зина, – спросил Марьин, – почему дым из бани всегда приятнее, чем дым из печи?
          – Не знаю.
          Пока баня топилась, бабушка занялась ужином, а Марьин вымыл в доме пол, выхлопал половики.
          – Пойду баню проведать, – сообщила баба Зина.
          Бабка скоро вернулась и еще с порога бодро отрапортовала:
          – Баня готова. Можешь идти мыться. Белье я тебе направила, веник достанешь.
          Издавна повелось ходить в баню в три смены. В первую смену, когда самый сильный жар, шли мужики, с банником в крепости потягаться. После них ходили бабы с малолетними детьми, а в третью тянулись старые, немощные или больные.
          Марьин любил русскую баню. Когда он был маленьким, то ходил в баню с женщинами. Мать и бабушка водили его туда вместе с сестрами. Приходили мыться другие женщины – какие-то родственницы и соседки. Сережу сажали в тазик и шутками-прибаутками мыли все вместе. Во влажном пару женщины белели телами, пахло от них сладко и терпко.
          Когда Сережа подрос, его перепоручили мужикам. Он стал ходить в баню с отцом и дедом. Мужики парились зверски, люто. В такие моменты он просто задыхался, сползал на пол, чтобы схватить воздуха. Больше всего не нравилось, когда мыло попадало в глаза. После бани отец заматывал его в большое полотенце и нес домой. Дома бабушка говорила неизменную фразу: «Какой чистый – сороки утащат!»
          По традиции, муж с женой мылись вместе. И не только мылись… Бурные фантазии Марьина были связаны с баней. Но Ирина баню не любила, поэтому и секса с женой у него в бане так и не случилось.
          В предбаннике Марьин разделся, аккуратно сложил белье на лавку и полез за веником. Березовые веники были заготовлены отцом в прошлом году и развешаны под крышей бани рядами попарно.
          Бабка постаралась – в бане настоящее пекло. Марьин, забывшись, вошел, как в избу входят, и тут же нырнул вниз, чтобы перевести дух на лавке, а уже потом лезть на полок. Он запарил в тазу веник. Веник пах березовым листом, в каменке рубинами светились догорающие угли, в углах прятался полумрак.
          Похлестал он себя веником от души. Три раза выходил в предбанник, чтобы остыть. Немного отпустило, легче стало.
          – С легким паром! – баба Зина встретила распаренного и помолодевшего внука. Стол был уже накрыт.
          – Спасибо!
          – Жару хватило? – в глазах бабки была хитринка. Ждала, чтоб похвалил внук.
          – Да хватило.
          – Парился?
          – Так, похлестался, самую малость.
          – Ты пока отдыхай, а я мыться пойду.
          Марьин улегся на диван. Ему было хорошо.
          Когда баба Зина вернула, сели ужинать. Выпили по рюмочке, поговорили. Жизнь налаживалась.


                Бабка Сорока

          В молодости бабка Сорока была первой красавицей на селе. Семья была большая: отец Прохор Кузьмич, мать Прасковья Федоровна, четверо братьев, три сестры, а еще мать отца бабка Пелагея. Антонина была в семье младшей.
          Антонине было три года, когда Сталин после поездки в Сибири провозгласил лозунг сплошной коллективизации. Решил уничтожить кулачество как класс. А кто были эти самые «кулаки», которых так люто ненавидели большевики? Самые трудолюбивые и смышлёные мужики в деревне. Хоть их и представляли мироедами, кровопивцами, ростовщиками, – честные труженики. А сельский пролетариат, поддержка новой власти? Лентяи и пьяницы, те, кто не умел и не желал работать. Лошаденка захудалая, коровенка тощая, ковырял такой ледащий мужик клочок земли. Вырастет – хорошо, не вырастет – еще лучше.
          В трех Кузиных кулаков было всего трое. Большинство крестьян были середняки – рассудительные мужики, крепко стоящие на своей земле.
          Отец Антонины был первым богатеем на селе. Большой дом на каменном фундаменте, три лошади, две коровы, подростки, поросята, птица. Да ведь Прохору богатство не с неба упало. Потом и кровавыми мозолями он его наживал. Летом работал от зари до зари. Устанет, сядет и сразу уснет. Слюнка изо рта вытечет. Поспит полчасика и снова за работу. Зимой в ямщину ездил. Возил с Севера рыбу, мясо, пушнину на ярмарки в Ишим и Ирбит.
          В пользу колхоза стали забирать скот, сбрую, телеги, сани и т.д. Ходить за «обобществленным» скотом никто не хотел. Весной 1930 года прокатилась по деревням сибирская язва.
          В колхоз пошли середняки. Двое кулаков с семьями, почувствовав неладное, сорвались и уехали в неизвестном направлении. Сельский пролетариат потянулся в город.
          Забирали для колхоза лучшие дома. Вот дом Прохора Кузьмича отобрали под правление. Хотели всю семью на Север сослать, но в последний момент, почему-то сжалились, выселили в гнилую избенку, в деревню Семенову.
          Отец в Семеновой не зажился. Через год сволокли его в Ельник. От кручины умерла бабушка Пелагея. Змея укусила старшую сестру. Потом брат погиб. Полюбила, видать, Смерть семью Антонины…
          Через восемь лет, когда арестовывали и увозили мужиков, а среди них и тех, кто односельчан раскулачивал, вернулись Антонина с матерью в родную деревню. Два брата сидели в тюрьме: один – за драку, второй – за кражу. Сестра вышла замуж в деревню Казакову.
          Не хлебом-солью, не пирогами встречала их родная деревня,а угрюмыми взглядами, матерками и тихими проклятиями. Шептались за спиной: «Кулачье! Мироеды!»
          Тоня, которую звали, чуть ли не в глаза, «кулацким вы****ком», не понимала, отчего к ним такая лютая ненависть. Да, жили они хорошо. Но отец был человеком добрым, отзывчивым. Никому никогда не отказывал. Шли к нему в любое время дня и ночи: «Прохор Кузьмич, дай рыбки», «Прохор Кузьмич, можно мучки к празднику?» Деньги в долг давал и назад не просил: отдадут – хорошо, не отдадут – их грех. Семенами помогал, лошадей давал на пашню… Всё забылось.
          Не понимала молоденькая Тоня, что это была обычная человеческая зависть. Зависть и подлость. Пока был в силе Прохор Кузьмич – молчали. Теперь головы подняли и принялись вдову с ребенком клевать.
          Поселились они в Кузиной Ближней. В избе, оставшейся от бездетных стариков. Не было в избе никакого богатства. Была одна кровать с гнилым матрасом, стол без скатерти и две лавки.
          Стали жить. Антонина в колхозе за телятами ходила. Мать кружки да половики дома вязала.
          Перед самой войной просватал Антонину Костя Зубов, белобрысый, редкозубый. Бедняк из бедняков. В былые времена не пошла бы Тоня за него, тятя бы не дал. Но отца не было, не было защиты. Так пошла в пятнадцать лет «кулацкая дочь» в чужую семью.
          Свадьбу сыграли. Потом война началась. Забрали Костю на фронт и убили под Москвой. Когда похоронку принесли, Тоня в припадке забилась, хотя раньше такого не бывало. От переживаний и тяжелой работы мальчика скинула. Наплели свекрови «добрые люди», наболтали всего про Антонину. Та и выставила ее за порог: «иди-ка ты, сношенька, со двора».
          Как водится на Руси, к солдаткам всегда ****ское клеймо лепят. Выглядел Антонину оперуполномоченный. Условие поставил: «Или ты со мной, или вместе с матерью на Колыму поедешь». Что оставалось делать? Уступила.
          Стыдно было. Шла к нему, как на высокую гору. Терпела, чтоб не стонать под ним, не охать. Всё ждала, когда он задергается и затихнет. Потом можно тихонько собраться и домой пойти. Дома нареветься от души.
«Холодная ты, Тонька, – раз сказал оперуполномоченный. – Мне горячая баба нужна! Чтоб обнимала крепко. А ты… как зима…» Не угодила, не подошла. Зато он наигрался и отстал. Потом его куда-то перевели.
          В первые полгода с войны никто не приходил: ни раненый, ни больной. Только в феврале 42-го первый вернулся, контуженный, дикоглазый. И пошла такая невеселая арифметика – десять заберут, трое вернутся. Да и те полтора мужика – один без руки, другой без ноги.
          Под конец войны вернулся домой конюх Андрей Тимофеев. Левой ноги не было выше колена. Увидев на пороге инвалида войны, жена аукнула ему как калеке. Потом вовсе забрала детей и уехала к матери в Рождественку.
          С Андреем Антонина сошлась быстро. Она – вдова солдатская, он – солдат. Стали жить. Мужа сторожем на ток оформили, малопульку дали. Хотя какой он сторож! С одной-то ногой.
          Ногу оторвало, а остальное в корень ушло. Изводил, мучал ночами, по полтора часа кончить не мог.
«Что ты за баба такая! Лежишь, как колода, – раз упрекнул муж. – Ты хоть бы подглядела, что ли, как это люди делают?» Полусерьезно, полушутейно сказал.
За другими подглядывать Антонина не собиралась. Еще не лучше! За собой смотри, нечего за другими подсматривать. У них в деревне даже шторки вечером не закрывали – нечего таить.
          Уже неизвестно по какой надобности пошла как-то вечером Антонина в Кузину Дальнюю. Уже обратно шла. Проходя мимо колхозного сеновала, услышала стоны. Не утерпела, заглянула в щелку.
          На сене, бесстыдно раздвинув ноги, лежала толстая соседка Марья. А на ней сухонький старичок-бригадир, инвалид еще германской войны. Старичок вился ужом. Марья стонала и подбадривали его: «Давай, давай, Гаврилыч! Не останавливайся!»
          Антонину от увиденного, словно кипятком окатило. А рука, предательница, поползла вниз и сама нашла между ног горячее и мокрое…
          Домой пришла ошеломленная, красная, словно свеклой отхлестали. Муж заметил: «Ты не выпила?». Молча кивнула и убралась с глаз благоверного на задний двор. Там всё в голове прокрутила, вспомнила. Захотелось еще раз посмотреть.
          Антонина начала следить, подслушивать разговоры бригадира и доярки. Так всё и сложилось. Встречались они раз в полторы-две недели. Видимо, когда Марье хотелось и старичок мог.
          Ничего в их постели с мужем не поменялось. Разве, Тоня стала немного побойчей. Постанывать начала. Мужу это нравилось.
          Потом война кончилась. Уцелевшие мужики вернулись, а там уж и молодые ребята подросли. Кровь кипела, плоть ярилась. Бабы – до любви жадные, истосковались. Девки – уж замуж невтерпёж. Сцены любви, поразительно причудливые, происходили во всех укромных уголках – под мостом через Тыму, в лесу, на сеновале. Любили откровенно и бесстыдно, словно в последний раз. И всегда рядом с двумя присутствовала третья – неутомимая Антонина.
          – Куда это ты всё время бегаешь? – спросил как-то муж. В год, когда умер Сталин, Андрей уже не сторожил. Начала болеть и сохнуть вторая нога. Муж сидел у окошка, глядел на улицу и страдал.
          – Интересно, – призналась Антонина.
          – Что «интересно»?
          – Как люди живут, что делают.
          – Расскажи, – потребовал муж.
          Антонина рассказала. Андрею рассказ понравился. Он попросил и впредь делиться с ним новостями и сплетнями. Кстати, Сорокой он ее и прозвал. Кличка прилепилась намертво.
          Муж умер пятнадцать лет тому назад. К тому времени деревни уже начали безлюдеть и дичать. Никто не назначал свиданий в лесу или на сеновале. Да и остаревшей Антонине свидания стали не интересны. Бабка жила сплетнями.


                Магазин

          Дня через четыре бабушка сказала Сергею:
          – Сходи-ка, Сережка, в Кузину Дальнюю за хлебом. Купи булки три или четыре.
          Марьин удивленно поглядел на бабку.
          – А там что, магазин открыли? – спросил он.
          – Да нет, – отмахнулась бабка. – К Анне Полушкиной раз в неделю хлеб из Пшеничной привозят. Бывает, макароны привезут, крупу. Раньше еще сахар привозили, но наши его на брагу брали. А магазина – нету.
          – Понятно, – Сергей начал собираться.
          Раньше в Кузиной Дальней был магазин. Обычный сельмаг, в котором на полках соседствовали рыбные консервы и эмалированные тазы, стеклянные бутылки лимонада с литыми резиновыми сапогами.
          Торговала в магазине толстая грудастая Валька Кузина. Торговля шла ни шатко, ни валко. Магазин несколько раз обворовывали (именно с него начал свою преступную карьеру молодой Федя Кузин, ныне вор-рецидивист Кол).
          Оживление в торговле наступало, когда привозили водку. Мужики мчались из всех окрестных деревень: Кузиных, Шубиной, Казаковой, а также Семеновой, Громовой, Желтухиной, ныне несуществующих.
          Водку брали ящиками. Открывали бутылки, едва выйдя за порог магазина. Пили прямо из горла, глотали большими глотками, словно воду во время жажды. Многие тут же валились спать в кустах.
          Марьин хорошо запомнил из детства такой праздник Бахуса. Раз они пошли в магазин с бабой Зиной в день водочного завоза. Еще издали были слышны хохот, крики и отборная пятиэтажная матерщина. Первым, кто встретился на пути, была пьяная баба, спящая в канаве возле дороги. Она лежала лицом вниз. Юбка задралась, обнажился зад в грязных нестиранных трусах.
          Возле магазина – вакханалия. Мужики из соседних деревень уже ушли-уехали, остались свои, кузинские и шубинские. Большинство водочных запасов уже уничтожили. Напились до зеленых соплей. Несколько человек сидели кружком у магазина, трое лежали в кустах, один блевал с крыльца.
          Валька Кузина, тогда еще молодая горластая баба, гнала его на улицу.
          – Пошел на хер отсюда! Всё крыльцо мне заблюешь!
          Из-за забора, из кустов акации, появились три мужика и одна баба. Мужики довольно лыбились, баба торопливо поправляли юбку.
          Их приход все встретили с ликованием. Послышались возгласы:
          – Ага, явились!
          – Отодрали Машку в три ствола!
          – Любишь медок, люби и холодок!
          – Налейте что ли! – потребовала Машка и добавила. – Были бы стволы, а то так… пестики!
          – Вот это по-нашему! – одобрили мужики.
          – Не смотри туда! – строго сказала баба Зина. – Кому говорю?! Не смотри, Сережа!
          Сергей и не стал смотреть. Они купили свежего, еще теплого, хлеба, пряников. Бабушка взяла внуку «барбарисок» (были еще ириски и конфеты «мятные»).
          Когда вышли из магазина, возле крыльца уже бешено вращалась драка. То ли муж, то ли сожитель распутной Машки отбивался жердью от трех ее ухажёров, – тельняшка разорвана, лицо изодрано, из левой ноздри сочится кровавая юшка. Мужики тоже пострадали. У одного глаз заплыл, у другого губа разбита. Все четверо яростно матерились и громко кричали. Дело шло к смертоубийству.
          – Мужики! Вы чего стоите?! – кричала какая-то баба. – Разнимайте их!
          Прибежал председатель Федор Прокопыч, крепкий, корень, ветеран Великой Отечественной войны. С ним примчались трое его сыновей, такие же здоровые, угрюмые мужики. Тут еще какая-то старуха прикатилась, облила драчунов колодезной водой из ведра.
          Жердь отобрали, синяки и шишки пересчитали. Драка закончилась. Мокрые мужики разошлись в разные стороны. Поглядели друг на друга и принялись хохотать.
          – Водка еще есть? – спросил один из них. – Согреться бы…
          Бабушка с внуком дошли до дома. Дед встретил их у ворот.
          – Я уже знаю, – сказал он. – Бабка Сорока прибегала, всё рассказала. Вот дураки пьяные! Шары залили… Напугали Сережку моего.
          Всю ночь Сережа бредил, вскакивал, смотрел куда-то в темноту. Он напугал бабушку.
          – Ляг, Сережа, ляг, – успокаивала его бабушка. – Христос с тобой, Пресвятая Богородица! Да что ж это такое?
          Утром бабушка достала банку со святой водой и принялась умывать внука через дверную ручку, при этом шептала заговор:
          – Стану я, раба Божия Зинаида, благословясь, пойду, перекрестясь, из избы дверьми, из ворот воротами, выйду в чисто поле, под красную сторону, под белый день, под красное солнышко, под светел месяц, под частые звезды, под утреннюю зарю, под вечернюю зарю.
          Сереже стало интересно. Он начал внимательно вслушиваться в бабушкины слова. Бабушка тем же вышла к святому озеру, в котором плавала святая щука и глотала святую пену. Старая женщину начала просить рыбу заступиться за раба Божия Сергея.
          – Не ешь ты, щука, ни ржавчины, ни болотинки, и не рыбы голубы, засыпай и загрызай под серый камень металл раб Божий Сергей и щепоти, и ломоты, и уроки, и прикосы, и прозоры, и переполохи, и бесинной нечестилища, и привалища, и костоломица. И от жару, и от пару, и от похвального слова, и от отцовой думы, и от материной, от девки-простоволоски, от жены-черноголовки, от мужика-скалозуба, от старого, от малого, и от среднего, и от всего мира крещенного...
          Заговор бабушка скрепила словами «Ключ в воду, а замок в гору», сказала: «Аминь» и поцеловала внука в лоб.
          Сергею стало легче. Он попросил у бабушки покушать. После этого лег на кровать и спал до обеда.
          После этого случая в магазин ходили все вместе с дедом и только не в «водочные» дни.
          Когда Марьин учился в институте, магазин в Кузиной Дальней закрыли. Потом и само здание купили, разобрали по бревнышку и увезли.
          Сергей собрался.
          – Не связывайся ни с кем, – напутствовала бабка. – Особливо, если Кол встретится.
          – Не буду, – пообещал Сергей.
          На улице он встретил только соседа Ермила, поздоровался и пошел дальше. Ермил посмотрел ему вслед и что-то сказал.
          Первыми в Кузиной Дальней, ему встретились три пацана, которые на скамейке крайнего дома играли в карты, в «подкидного дурака». Марьина они заметили давно и теперь наблюдали за ним с презрительным интересом. Сергей подумал, наверное, так ведут себя примитивные народы, какие-нибудь папуасы или индейцы, наблюдая за чужаком на их территории: пропустить или убить.
          Пацаны, конечно, местные. Самому старшему на вид лет семнадцать. Одет в коричневый свитер с тремя желтыми горизонтальными полосками, камуфляжные штаны и резиновые сапоги, будто только с рыбалки пришел. Второй, толстый, коротко стриженный. На вид лет четырнадцать. В спортивных штанах и синей футболке. В уголке рта тлеет сигарета. Третий пацан был в синем спортивном костюме и кроссовках. Голова не прикрыта. Волосы светлые, кудрявые.
          – День добрый, – сказал Марьин, пытаясь завязать разговор.
          Пацаны не ответили. Лишь самый старший из них, похоже, слегка кивнул головой.
          – Вы, ребята, местные? Кузинские?
          Толстый пацан вынул изо рта сигарету, смачно харкнул.
          – А ты кто такой? – нагло поинтересовался он.
          – Вы, – поправил его Марьин.
          – Чего? – не понял пацан.
          – Вы кто такой?
          Толстый завис, видимо, прикидывая, что делать: нагрубить чужаку или спустить ситуацию на тормозах. Воспитания и культуры у него было немного, зато борзоты – в избытке.
          – Ты кто такой? – повторил он.
          – Марьин Сергей.
          – Бабы Зины? – поинтересовался толстый. В его пустых глазах впервые засветился крохотный интерес.
          Марьин кивнул. Ситуация складывалась интересная. Теперь всё зависело от отношения местных к бабе Зине (любят, ненавидят, терпят). Это отношение автоматически распространялось на Марьина.
          – Хорошая бабка, – сказал старший и тем самым окончательно разрядил обстановку.
          Похоже, пацаны Марьина узнали. Сергей тоже их вспомнил. Самого старшего звали Федор. Он был четвертым ребенком в многодетной семье. Были у Федора три старших брата, два младших брата и сестра.
          Второго пацана звали Шурик. В деревне, когда о нем заходил разговор, все добавляли «который толстый», хотя никакого другого Шурика, худого, в деревне не было. Шурик Толстый жил без матери. Два года назад она умерла от рака. Отец ездил по шабашкам по всему району. Потом бухал по две недели и дрался. В трезвом виде был спокойный и рассудительный. Было у Шурика две сестры. Старшая, уже замужняя, жила в городе. Младшая сидела дома, читала книжки и слыла дурочкой или блаженной.
          – Не знаете, хлеб привезли? – спросил Марьин.
          Самый младший мальчишка, в спортивном костюме, соизволил поднять голову, заулыбался. Зубы неровные, некрасивые. Марьин узнал и его.
          Пацан жил в доме, на скамейке которого шла игра. Звали его Санька Звягин. Санька был известным балагуром и матерщинником. Он знал огромное количество похабных анекдотов, матерных частушек. Материться Санька начал, пожалуй, одновременном с умением говорить. Года в три уже во всю развлекал мужиков рассказывая анекдоты, как заяц и слон поменялись яйцами, про бабу с огромной вагиной, в которую гинеколог щипчики уронил.
          – Привезли, – сказал он.
          – Дома у бабы Нюры Полушкиной?
          Пацан кивнул:
          – Ага.
          Взгляды пацанов вдруг стали пронзительными и колючими. Марьин понял, что нужно уходить.
          – Счастливо. Еще увидимся, – сказал Марьин.
          Он зашагал вдоль по улице к дому Полушкиных. За спиной его прозвучал хрипловатый голос толстого Шурика:
          – Ты как кроешь, ***сос!
          – Сам ты, ****олиз! – Санькин голос в ответ. Потом – звонкий шлепок подзатыльника и хохот.
          Дом Полушкиных стоял в самой середине деревни, в переулке. Возле дома огород с теплицей и грядками. В огороде высокий тополь и старый колодец-журавель. Деревенские рассказывали, что в старину в этот колодец бросали серебряные монеты, чтобы вода была чище и вкуснее. Ребенком Марьин мечтал спуститься в колодец и насобирать полные карманы монет.
          Ворота были открыты, видимо, кто-то недавно приходил за хлебом или крупой. Едва уловимый табачный запах напоминал о госте.
          В ограде стояла телега старика Полушкина, на которую был свален разный хлам: стеклянные трехлитровые банки, корзина, сломанные деревянные грабли.
          В сенях две двери: одна приглашала в дом, другая, покосившееся, вела в кладовую. Белые меловые крестики напоминали о зимнем празднике Крещения. Пахло теплой пылью и мышами. Стояло пустое ведро, висело на гвозде сито.
          Прямо у порога, перегораживая доступ в комнату, громоздился деревянный стол, накрытый голубой клеенкой. Стол представлял собой подобие барной стойки или прилавка. На клеенке стояли большие хлебные буханки (другого слова не подобрать), неровные, где-то непропеченные, где-то подгоревшие. Но запах от них шел великолепный. Марьин подумал, что горячую буханку он вряд ли бы донес до дома.
          Над столом, над всем этим хлебным развалом, возвышалась хозяйка дома Анна Полушкина, являя собой, то ли памятник хлеборобам, то ли символ успешной борьбы за урожай.
          – Здравствуйте! – сказал Марьин.
          – Здравствуйте, – отозвалась Полушкина. – Вам хлебушка?
          – Да. Три булочки, будьте добры.
          Полушкина подала ему три буханки хлеба.
          – Что еще? – спросила она.
          – Ничего, – сказал Сергей. – Спасибо.
          Бабка смерила его взглядом, но ничего не сказала.
          На крыльце Марьин столкнулся с Витькой Кузиным, белобрысым длинным парнем из Кузиной Дальней. Он был старше Марьина на четыре года. Армейскую службу проходил в стройбате, потом куда-то пропал на несколько лет. Деревенские говорили, что остался на сверхсрочную, женился или попал в тюрьму. Бабка Сорока трепалась, что Витька уехал в Казахстан и там работал на местного бая.
          – Бабка дома? – спросил Витька.
          Марьин не расслышал.
          – Папка? – переспросил он.
          Это почему-то Витьку разозлило.
          – Ты чо? – начал он. – Да я тебе глаз на жопу натяну!
          Сергея это задело. С разного рода быдлом он сталкивался и раньше. Но это в городе, там хамы на каждом углу.
          – Натяни – попробуй!
          Вышли в ограду. Витька сверлил Марьина глазами. Он был пьяным и хотел подраться.
          – Ты откуда такой дерзкий?
          Возле крыльца курили еще четверо мужиков. Марьина они знали.
          – Да это Серега, – сказал один, – бабы Зины Марьиной внук.
          – Внук? – осведомился Витька.
          Марьин кивнул.
          – Ну это другое дело, – сказал Витька, будто бы успокаиваясь и вдруг заорал. – Пошел на хер! Еще раз попадешься – ноги вырву, спички вставлю и танцевать заставлю!
          Мужики заржали. Матерясь, прошли мимо Сергея в дом Полушкиных.
          Дома Сергей бабке, конечно, ничего не рассказал.
          – Как сходил? – поинтересовалась бабка, принимая сумку с хлебом.
          – Нормально.
          – Хлеб всё хуже и хуже, – меж тем разглагольствовала бабка, осматривая покупку. – В прошлый раз в булке болт попался. Наверно, надо свой печь.
          На этот раз в хлебе попалась гайка. Бабка была права.


                Иконка

          Баба Зина никогда не являлась истово верующей. Родилась она уже при Советском Союзе, в пионерах была, в комсомоле. Она хорошо помнила, как закрывали Кузинскую церковь, как снимали иконы и уносили по домам.
          Иконка у бабушки была только одна – простенькая «краснушка» Божья Матерь «Казанская».
          – Икон у нас в доме было много, – призналась как-то баба Зина, – отец был не бедный, середняком считался. Тогда с религией боролись. При Хрущеве по домам ходили, смотрели, чтоб божницы не делали, лампадки не вешали. Хрущев обещал через десять лет последнего попа показать. Я тогда все иконы в кладовку убрала. А потом родственники деда Матвея приехали, стали просить. Я и отдала. Вот одна только и осталась…
          – И что, хорошие иконы были?
          – Хорошие, очень дорогие. Я уж все не помню. Была Иверская в серебряном окладе, Спас был и «Всех скорбящих радость».
          – Раз москвичи приезжали. Ходили по домам и старые иконы покупали. –  Насчет «москвичей» бабка, конечно, приврала. Приезжали обычные городские ребята, собиратели старины. Однако слово «москвичи» придавало ее рассказу вес: гляди, из самой Москвы к нам приехали за иконами! – Бабка Сорока тогда хорошую икону продала, материну. Большие деньги ей заплатили. Потом ночью пришел к ней Кол и всё забрал.
          Марьин слышал эту историю. Бабка Сорока, когда икону продала, ходила по деревне и трепалась, как она теперь хорошо заживет. Рецидивист Кол пришел к ней поздно вечером и «попросил по-хорошему» поделиться с ним халявными деньгами. Бабка не захотела. Слово за слово, между ними произошел конфликт. В итоге Кол стукнул бабку по голове и выгреб всё до копеечки. Потом бездыханное тело утащил за ноги в поле и спрятал в стогу. Но бабка Сорока была живучая, очухалась и приползла домой. За бабку Кол снова отправился на зону. Про ограбление старуха промолчала, видимо, побоялась, что ее тоже засудят, «за нетрудовые доходы».
          – Потом приезжал какой-то профессор, – продолжала рассказывать бабка. – В Коркиной по старым домам лазил, иконы искал. К нам приехал. У Макаровых столешница лежала, баба Катя на ней всё резала. Профессор посмотрел. Это не столешница, а икона! Большая икона…
          – Из иконостаса, – подсказал Марьин.
          – Из иконостаса, – согласилась баба Зина. – Икона Божьей Матери. Профессор за икону бабе Кате пятьдесят рублей заплатил. Она обрадовалась, а потом зять у ней все деньги утащил и пропил.
          Религиозность русского народа для интеллигента Марьина всегда была непонятна. Почему начальство нужно было всегда жаловать на «вы»: «ваше благородие», «ваше превосходительство», «ваше высочество»? Почему Бога, даже самый убогий, всегда звал на «ты»? Может быть, хотел его сделать понятным себе? Грязному, пьяному, развратному. Видимо, у каждого из них был свой бог. Бог Костяни такой же мелкий, трусливый и пакостливый. Бог Ермила – творец, неразговорчивый, рукастый. Бог бабки Сороки – вездесущий, всезнающий.
          Жили в лачугах, но деньги, даже последние, на храм отдавали, потому что церковь – дом Бога. Приезжал, бывало, к ним нездешний барин и поучал, то де они все в грязи, соплях и вшах. «Ничо, – отвечали крестьяне, – зато, гляди, барин, кака у нас церква!» Поэтому и в храм легко ходили. Дома что? Грязь, копоть, тараканы. А в церковь придешь – красота. Золото блестит, свечечки горят, хор поет, ладаном пахнет. Словно уж и не на земле, а на небушке.
          О русском народе писали: "народ-богоносец". Как же так получилось, что в двадцатом веке народ-богоносец превратился в народ-богоборец? И церкви рушили не заморские варяги, а свои же русские мужики, часто с фамилиями Покровский, Вознесенский, Крестовоздвиженский, то есть явные поповичи.
          – Я когда в пионерах была, мы с красным флагом ходили, с барабаном, – бабка неутомима. – А что пели? Дурнинушку…
                Долой, долой монахов,
                Раввинов и попов!
                Мы на небо залезем,
                Разгоним всех богов!
          Объявили безбожную пятилетку. Церкви разрушили, священников и монахов расстреляли. Натворили такого, что сами стало стыдно и страшно. Чтобы себя обелить, по традиции, обвинили во всем евреев.
          – В Рождественке что председатель учинил? Сказать стыдно, нужник иконами обставил! Это чтобы каждый день богу жопу показывать… Срамник!
          – И что с ним стало?
          – Да замерз по пьяни и все дела!
          – В тревогу – мы к Богу, а по тревоге – забыли о Боге.
          Марьин разговаривал с ветеранами Великой Отечественной войны, седыми старцами, которых жизнь запекла до углей, – лица, словно в древесной коре, руки натруженные. На пороге иной жизни они разучились врать и бояться, поэтому говорили, что на фронте атеистов не было. Поднимались в атаку, за Родину, за Сталина, но про себя каждый говорил: «Господи, спаси и сохрани!».
          Ирина не была воцерковленной. Крестила ее бабка, годика в три или в четыре. В студенческие годы в церковь она захаживала, как и другие студенты во время сессии, «поставить самую большую и толстую свечку». В иное время церковь обходила за километр.
          Марьин в годы учебы много читал по истории русской церкви, особенно о расколе. Он мучался вопросом "Как правильно креститься?" Двумя перстами или тремя? Все святые Древней Руси, благоверный князь Александр Невский, преподобный Сергий Радонежский крестились двумя перстами. Почему священник благословляет двумя перстами, а не тремя?
          В церковь Марьин ходил по праздникам, особенно нравилась ему рождественская служба. Со школьниками он ездил на экскурсии. Однажды в Знаменском монастыре купил две иконы – Богородицы и Господа Вседержителя. Гордый собой, привез их домой. Думал, что Ирина его похвалит. Но жена устроила ему сцену. Кричала, что денег и так дома нет, а он тратит последнее «на всякую хрень».
          – Ира, ты вообще в Бога веришь? – спросил тогда расстроенный Марьин.
          – Я – гностик, – парировала жена.
          Когда Ире было лет шесть или семь умерла ее любимая кошка. Девочка заперлась в комнате и принялась усердно молиться всемогущему богу, чтобы он вернул любимую Мусю. Но кошка не ожила. Тогда в душу маленькой Иры закралось сомнение: либо бог не всемогущ, либо он не слышал, либо слышал, но ничего не сделал. Со временем в ее сознании сложился паритет, равновесие сил: чтобы что-нибудь получить, нужно что-то сделать. Темная вера язычника. «Я тебе, бог, принесу жертву, а ты исполни моё желание. Если выполнишь, значит, ты хороший. Если не исполнить, то ты плохой бог, и я не хочу тебе поклоняться…» Хотя Ирина и крестик носила, но это была лишь культурная оболочка, как солнцезащитные очки на голом дикаре.
          Ее подружки считали, что бог любит смелых. На Бога надейся, а сама не плошай. Надо быть смелой, пробиваться в жизни, и тогда Бог даст богатого мужа, большой дом и кучу денег. А трусливой лохушке достанется работяга-алкоголик и жизнь в «однушке».
          Один раз подружки уговорили Ирину даже сходить на исповедь. Говорили, что после этого здоровье направится, а все проблемы пропадут. Деньги придут, карьера попрет.
          Ирина Марьина к таинству готовилась основательно. Накупила кучу брошюр «Как подготовиться к исповеди», грехи записала на листочек, словно хотела вручить его непосредственно апостолу Петру. Три дня она постилась, с мужем не ругалась, хотя с подружками сплетничала.
          В день исповеди (это была суббота) Ирина встала рано, ничего не ела, только выпила стакан теплой воды. Чай пить не стала, – подружки сказали, что чай пить – грех. По субботам Марьин готовил старшеклассников к ЕГЭ, поэтому сопровождать благоверную в храм не стал.
          Из церкви Ирина пришла в приподнятом настроении. Чмокнула мужа в щеку. Побежала на кухню, схватила печеньку, налила чаю. Потом долго трепалась с подружками по телефону о том, как ей стало хорошо и легко. Вечером жена улизнула из дома, а утром воскресенья Сергей встречал ее пьяную…
          – В войну Сталин разрешил церкви открывать. У нас женщины в город ездили на службу, свечки ставили.
          Молились женщины так, как уже давно в безбожной стране никто не молился. Чтобы Заступница уберегла от пули или осколка. Чтобы, если ранение, то небольшое. А если смерть, то мгновенная, легкая, непостыдная.
          – У нас только в одной семье, – сообщила баба Зина, – никого не убили, не ранили. А так-то четверо сыновей. Говорили, что их мать особую молитву знает. Ну да она все службы на коленях простаивала.
          Марьин хотел сказать, что эти бойцы были далеко от фронта, но решил бабушкину веру не расстраивать.
          Баба Зина пыталась даже Ванюшу молитве научить, самой простой, но самой нужной. Рядом с собой его ставила:
          – Ванюша, повторяй! Господи Иисусе Христе, помилуй меня!
          – Осподи Сусе Сте, – повторял Ванюша по-своему.
          – Ладно, – соглашалась бабка. – Теперь повтори.
          Но дурачок таращился на нее и молчал. Это была молитва, а не матерные стишки, которые легко ложились в его искалеченную голову.
          Впрочем, бабушкины уроки не прошли даром. Один раз в Кузиной каким-то волшебным образом оказались две московские дамы, обе возрастом за полтинник, с довольно большим приветом в головах. Они разъезжали по городам и весям необъятной России в поисках мест силы.
          Санька Звягин за «штуку» целый день водил москвичек по окрестностям. Показал им заброшенную церковь, кладбище, Березовский выселок и еще много всяких интересных мест. Дамы только удивлялись, глаза таращили, а Санька трепался про привидения, про чертей, про лысого ежика и хромого колдуна, которого на ходу придумал.
          Но всю сказочную нечисть затмил Ванюша. Дурачок гулял голым по полю, подставляя бока солнышку и радуясь. Когда Санька вел москвичек из заброшенной церкви, они как раз на него и нарвались.
          – Это кто? – спросили дамы.
          – Да никто, – отмахнулся Санька. – Ванюша, наш местный дурачок.
          Звягин начал дурачка бранить. Велел одеться и домой идти.
          Ванюша вдруг стал очень серьезным.
          – Осподи Сусе Сте, ми-луй нас! – сказал он и культяписто перекрестился.
          Дамы пришли в неописуемый восторг. Вот что им было нужно! Не место силы, а святой человек, чудотворец.
          Санька хотел дурачку «леща» дать, но женщины не позволили.
          – Ты что!? – закричали обе. – Нельзя.
          – Почему? – искренне удивился Звягин. Он всегда Ванюшу поколачивал, а тут вдруг «нельзя».
          – Он же блаженный или юродивый! А может быть даже пророк или чудотворец.
          Санька немного обалдел. Ванюша – чудотворец! Какое чудо он может сотворить? Розочку насрать?
          – Ванюша, Ванюша, – закудахтали дамы. – Что будет?
          – Дощь, – пообещал дурачок, хотя на небе не было ни облачка.
          – Остаёмся до завтра, – сообщили дамы. – Где здесь можно переночевать?
          Санька начал думать, куда вести женщин на ночлег, с кем договариваться. Четыре дома подходило. Но хозяева? Один – пьяный, другой – драный. Звягин начал нервничать, но вспомнил о бабе Зине Марьиной. А что? Вполне нормально. Бабка чистоплотная, непьющая.
          Санька привел москвичек к бабе Зине. Баба Зина согласилась пустить дамочек на одну ночь. Накормила их ужином, расправила диван.
          Всё в доме старушки москвичкам нравилось. Обратили они внимание  и на бабушкину иконку.
          – Какая энергетика от нее идет! – сказала одна дама.
          – Намоленная, – согласилась другая и тут же спросила. – Может, продадите?
          Баба Зина отказала.
          – Тогда можно мы ее сфотографируем? – попросили дамы. На это баба Зина согласилась.
          На закате пошел проливной дождь. Сомнений у москвичек не осталось. Ванюша не дурачок, а блаженный, святой человек. Кое-как они дождались утра.     Только рассвело побежали Ванюшу разыскивать.
          Светка гостям была не рада. Много чего им сказала, всё больше матом. Когда же ей дали пятьсот рублей, успокоилась и вывела Ванюшу из дома.
          Мальчик узнал женщин и сказал:
          – Осподи Сусе Сте, ми-луй нас!
          – Благослови, – попросили искательницы святых мест.
          Ванюша скривил мордочку, то ли улыбался, то ли ухмылялся. Сделал в воздухе ручкой непонятную фигуру. Дамочки приняли ее за благословение.
          Возле дома во множестве валялись в траве овечьи шарики. Ванюша подобрал парочку и протянул москвичкам:
          – Феты. Ням-ням.
          Дамы приняли дар. Завернули овечьи какашки в платочек, положили в сумочку. Еще за пятьсот рублей Светка разрешила Ванюшу сфотографировать.
          Когда они уехали, Светка поняла, что открыла золотую жилу. Главное, делать ничего не надо. Приедут очередные дуры, нужно просто вывести Ванюшу. Благословить – пятьсот рублей, сфотографировать – тоже пятьсот. А вот сфотографироваться с Ванюшей – тысяча.
          – Тебя кто этому научил? – спросила она.
          Ванюша наморщил лобик и сказал:
          – Баба.
          – Какая? – Светка была упорной. Если что хотела узнать, то желаемого добивалась. Методы у ней были различные: угрозы, шантаж, подкуп.
          Она принялась перечислять всех деревенских бабушек. На имени Зины Марьиной Ванюша кивнул.
          – Ходи, Ванюша, к бабе Зине, – сказала Светка. – Пусть она тебя хорошему учит.
          Ванюша, конечно, к бабе Зине приходил. Она пыталась его «Отче наш» научить. Без толку. Как пришло, так и ушло.


                Всё дело в свадьбе

          Где-то через неделю Марьин рассказал бабе Зине, что развелся. Бабка только поохала и головой покачала.
          – Это потому, что вы неправильно женились, – сказала она. – Женились бы по старине, было бы всё в порядке.
          – А как по старине? – Марьин про русскую свадьбу много читал, у классиков она хорошо описана, в фильмах показана. Захотелось узнать от бабушки. Он попросил. – Расскажи.
          Баба Зина подбоченилась, приняла гордый вид и начала рассказывать.
          – Раньше абы кого замуж не брали, смотрели по породе, по семье, чтобы не было в роду пьяниц, глухонемых, сумасшедших. А еще смотрели на родство, не брали ближе четвертого колена, на троюродной сестре нельзя было жениться. Смотрели также, чтобы девушка работящая была. Из своей деревни редко сватали, всё больше из чужих привозили.
          – А как знакомились? Или по наслышке сватали, как в очерках историка Костомарова?
          – Не знаю, как там у Костомарова, не читала. Только в старину был в каждой деревне престольный праздник, его еще «съезжим» называли. В одной деревне, допустим, престольный праздник Никола Вешний, а в другой – Никола Зимний. Масленку везде праздновали. Так вот. На такие праздники собирались со всех деревень и гуляли, песни пели, плясали, конечно, водку пили, дрались. Вот там и девок присматривали, знакомились. Опять же в Святки по домам ходили маскированные, ряженые.
          Просватать девку можно было хоть зимой, хоть летом. А свадьбы гуляли после Покрова. Приехали сваты, в дом зашли, а дальше порога не проходят, у двери на лавке сидят. Вот и начинают: «Шли мы лесами дремучими, брели мы полями широким, устали мы, замерзли мы, пустите нас на свой порог…» Или просто говорили: «У вас товар, у нас – купец».
          – Насильно выдавали?
          – Да ну! – отмахнулась бабка. – Всегда у девки согласие спрашивали, чай, не крепостные были, вольные. Если девки не согласна, жених там не глянется, или и изъяном каким, то родители начинали волынку тянуть: да она еще не выросла, да еще в куклы не наигралась, да приданного у нас нет. А если девка согласна, то ударили по рукам и договорились. Это называется «сговор». Девку, которую просватали, звали «сговорилка». До свадьбы они с женихом не виделись. Все к свадьбе готовились, приданное пересчитывали.
          – А в приданное что входило? Перины и подушки?
          – Да разное входило. Перина, подушки, платки, полушалки… Да много чего. Вот у нас в деревне Петр Федорыч девку сватал и взял в приданное лошадь и корову.
          Марьин улыбнулся. Получалось, чем страшнее была девица, тем больше за нее давали приданного. Что-то расхотелось на сказочных царевен смотреть, за которых полцарства предлагали. Страшнее атомной войны.
          До свадьбы девушка обязательно должна была плакать, прощаясь с отцом и матерью, уходя на чужую сторону, незнакомую. Говорили, если девка до свадьбы не плачет, то после свадьбы наплачется. Плакала она на утренней зоре Марии и на вечерней зоре Маремьяне.
          Перед свадьбой девушку вели в баню, там ее мыли. Не сама она мылась, а подружки мыли, с песнями, с плачем да причитаниями. Расплетали ей косу и заплетали волосы в две косы. Как у нас пели: «Вы попойте, попойте, подруженьки, во первый раз, да во последний раз о девичьей красе, о шелковой косе…» Девушку одевали в белое платье и именовали «невеста». А если девушка до венца помрет, то ее в белом платье и хоронили.
          Такое Марьину было хорошо известно, Блок про это много писал, у него всё сплошь невесты-покойницы. Какой-то некротический символизм.
          – Как невеста из бани приходила, то кланялась отцу-матери, прощалась с ними и со всем белым светом.
          В день свадьбы приезжал жених с родней. Невесту прятали и заставляли жениха ее выкупать. Заходил жених в ограду – выкупал в воротах, заходил в дом – выкупал в сенях. На выкуп давали всякие платочки, бусики, пряники, конфеты.
          – Деньги давали?
          – Давали. И водкой поили. Еще на свадьбе обязательно «дружка» был, сейчас «свидетель» называют. Так он смотрел, чтобы свадьбу не испортили, молодых не сглазили. Вот он смотрит, чтобы соли или золы не было насыпано, где молодые пойдут. Смотрит сбрую, чтобы волчьей шерсти не было, иголок каких или репья. Если всё в порядке, то родители невесты молодых благословляли ехать к венцу. Знаешь, как в старину в церкви венчались?
          – Имею преставление.
          – Жених и невеста венчальные свечи держали. Если венчальные свечи горят тихо, то и жизнь у них будет тихая. Если горят с треском или копью – не будет хорошей жизни. Так же, если невеста под венцом уронит платок, а жених поднимет, то скоро умрет.
          После венчания ехали в дом родителей жениха. Ехали другой дорогой, не как к венцу ехали. С шумом гнали, с перезвоном. Свадебный поезд выстрелами встречали. К молодым навстречу выходила мать жениха, выносила каравай и от него нужно было…
          – Откусить, – подсказал Марьин.
          – Да сщас! Отломить. Каравай – это что? Это доля. Чтобы жили богато. Как только молодые заходили в дом, мать жениха запирала замок. Замок бросала под крыльцо, а ключ – в колодец.
          Марьин подумал, что сказала бы бабка, если бы увидела, как в городе на свадьбах замочки вещают на людных местах, да еще имена на них пишут. А потом приходит рабочий с «болгаркой» и их спиливает. Видимо, поэтому в стране большое количество разводов.
          – Молодых сажали в передний угол, по бокам садились родители, за родителями – родственники, за родственниками – простые гости.
          – А знаешь, как свадьбы в старину проводились? Свадьбы «опевались». Возле стола приглашенные песенницы стояли. Заходят молодые в дом им навстречу поют песню, за стол садятся – песню, садятся родители – тоже песню. Вот так вся свадьба и опевалась.
          – А что пели?
          – Разное пели. Про белую лебедушку. Летела лебедушка по небу, отстала от белых лебедей да прибилась к серым гусям, как стали серые гуси белую лебедушку клевать…
          Во время свадьбы гостей качать, вместе со стульями. Когда жена с мужем, то жена садилась на колени к мужу, и их качали вместе. Качальщики при это приговаривали: «Ни лист, ни трава расстилается, ни буйная головушка качается?» Потом спрашивали: «Даришь или золотишь?» Если гость говорил «дарю», то качальщиков надо было одарить вином, если говорил «золочу», то деньгами.
          А еще было принято стрелять под окнами. Сидишь, бывало, за столом, а под окном как стрельнут! Им жених выносил четверть водки или денег.
          Вот попили, погуляли, молодых уводили на первую брачную ночь, спать в амбар. Мать жениха им чистую белую простыню стелила. Песенницы пели последнюю песню, а с невесты фату снимали. Потом молодых шли проведывать, как у них дело стало. Гостям выносили простыню и рубашку невесты. Если невеста честная, то гости на радостях били горшки и веселились пуще прежнего. Если невеста оказалась не честная, то жених мог от нее отказаться, выгнать всех гостей. И куда потом такой опозоренной? В монастырь или в омут.
          Почему-то Марьину вспомнилась цитата Белинского про девственную плеву: «Странная идея, которая могла родиться только в головах каннибалов, – сделать… престолом чести: если у девушки… цела – честна, если нет – бесчестна». Если б знала баба Зина о современных нравах и разных способах (оральный секс, анальный секс, петтинг и т.д. и т.п.), то очень бы удивилась, когда, пропустив через себя полторы дюжины мужиков, девушка оставалась невинной. А про гименопластику она и слыхом не слышала. Прыг, скок! Один, второй… А потом   раз. И снова честь имею! И снова прыг, скок.

                Шел я лесом, видел чудо.
                На зеленой елочке
                Белка целку заживала
                Тоненькой иголочкой.

          – А что до свадьбы не спали?
          – Как же! – бабка хитро прищурилась. – Всяко было. То одна в девках родила, то вторая. Если жених с невестой до свадьбы спали, то хитрили, конечно, простыню краской мазали. Вот у нас Егор Кузьмич с Марфой Тимофевной. Она уже два раза замужем была, а простынь надо показать. Петуху гребень порезали и кровью намазали. Удивлялись потом. Как это? А Марфа говорит: «Не знаю, давно мужика не было, видать, заросло всё».
          На второй день обязательно пекли блины. Молодая обходила гостей с тарелкой блинов, а те клали деньги «на блины». Чесали молодой голову и кидали деньги «на волосы». Приносили в избу всякий сор, сено, солому, молодой завали веник и заставляли подметать, в это время кидали деньги. Бывало, дивная сумма наметалась.
          На третий день гуляли в доме родителей молодухи, привозили им угощение и подарки.
          Тут бабка Сорока нарисовалась, присела на стульчик возле двери, принялась слушать.
          – А правда, что в городе мужики на мужиках женятся, а девки за девок замуж выходят? – поинтересовалась она.

                Девок много, девок много,
                Девок некуда девать.
                Из Москвы пришла печать:
                Девку с девкою венчать.

          – Да вы откуда такое взяли? – опешил Марьин.
          – Костяня рассказывал, говорит, по телевизору видел, – бабка Сорока шпарила как по бумажке.
          Ох, уж этот Костяня! Наверно, про Европу смотрел или по Америку, как всегда, ничего не понял. Так можно и всех городских в педерасты и лесбиянки записать.
          – Нет, конечно.
          Марьин понял, что бабка Сорока ему не поверила. Наверно, очередную сплетню ждет. Что бы не сказал сейчас Сергей, всё будет переврано, перекроено.
          – Жениться – не женятся, – сказал Марьин, – но случаи сожительства бывают. Вот у нас одна женщина в доме выгнала своего мужа-алкоголика и начала с подругой жить. Вместе по магазинам ходят, вместе готовят. И мужиков им не надо.
          Такой ответ, видимо, понравился. Обе бабка заулыбались. Вот она, женская свобода, избавление от мужа-тирана. Метлой под зад, чтобы портками не воняло.
          – И в одной постели спят?
          – Не знаю, я свечку не держал.
          – Так кто у них в семье муж, а кто жена? – не унималась бабка Сорока.
          – По очереди, наверно, – предположила баба Зина. – Седня – Маша, а завтра – Глаша. А помнишь, Тоня, Ксению Степановну? От нее ведь муж после первой ночи отказался. Говорит: «Кыр». Она с девушкой жила.
          Бабки принялись вспоминать деревенские секреты, а Марьин улизнул из дома на реку. Домой он вернулся, когда бабка Сорока ушла.
          – Ничего, Сережа, – успокоила бабушка, – мы тебе другую жену найдем, деревенскую.


                Смотрины

          Марьин скоро забыл про бабкино обещание, но баба Зина не забыла. Где-то через неделю она сообщила, что к Светке, Ванюшиной матери, из Пшеничной приедет родственница.
          Сергею интересно было посмотреть на женщину, которую ему сватала бабка, что за умница и мастерица. Были подозрения, что на смотрины придет сорокалетняя тетка, разведенка или вдова. Может прийти и старая дева заумная, хотя данный тип в деревне редкость.
          – Да ты скажи хотя бы, кто она такая, – попросил Марьин.
          – Людмила, хорошая женщина, вдова.
          Людмила Шитова вдовела уже пять лет. Муж Семен, царство ему небесное, был работящим, малопьющим, веселым. Они прожили десять лет, родили двух мальчиков. Иногда ссорились, конечно, потом мирились. Семен Шитов умер внезапно – лег в новый год спать и не проснулся. Людмила чуть с ума не сошла, так сильно переживала. На похоронах выла, гроб обнимала. Потом что-то на нее нашло, «загляделась». Молча сидела часами, уставившись в одну точку. Помогла знахарка баба Дуня из Казаковой, вылечила. Людмила отошла, занялась детьми, домом, но стала затворницей.
          Родственницы судили да рядили. Кто помладше говорили: «Надо замуж выходить». Кто постарше отговаривали: «Отчима детям не надо».
          Разбитная подруга Зинка научала: «Заведи себе мужика, но домой не веди и с детьми не знакомь, встречайся с ним на нейтральной стороне. Надо ведь этого иногда для здоровья?» Людмила сама понимала, что надо. Она не хотела стареть. Но как найти «нормального мужика», когда кругом пьяницы, наркоманы и просто придурки?
          Как-то Людмила гостила в городе. Ее и двух подруг пригласили на квартиру мужчины, командировочные. Командировка заканчивалась, скоро возвращаться домой, к семьям, поэтому мужичками хотелось водки и женщин. На вечеринке ей понравился молодой командировочный, высокий, темноволосый. Все пили, ели, танцевали. Темноволосый всё ухаживал за ней, сыпался в комплиментах, не забывая при этом подливать ей вина в бокал. Понимание пришло, когда Людмила оказалась с ним в комнате. Разговаривать было особо не о чем, да и общение требовалось совершенно иного рода. Хотя она знала, куда шла и чем все может закончится, оказалась совершенно не готова. В итоге осталось ощущение чего-то гадкого и пустого.
          Зинка, узнав об этом, очень обрадовалась.
          – Ничего, мать, не сотрется! – хихикнула она.
          Людмила ничего ей не ответила, но про себя решила, что случайные связи не для нее. И плевать на тех, кто ложится в постель с каждым встречным.
Светка, Зинкина сестра, как-то рассказала, что в Кузину Ближнюю на каникулы к бабушке приехал молодой учитель. Зинка разузнала об учителе, что смогла. И решила свести их с Людкой.
          Для начала Зинка пригласила подругу съездить в гости к Светке, вещи детям отвести, чаю попить (или что-то покрепче), поболтать о своём, о женском. Когда же они оказались в Кузиной, Зинка пошла в наступление.
          Люде совершенно не хотелось идти на смотрины. Хотя Зинка дорогой ей все уши прожужжала: какой он хороший, городской, с квартирой, верхнее образование, непьющий, она представляла этакого задрота, картавого очкарика-ботаника.
          – Да о чем я с ним говорить буду! – ворчала она.
          – О погоде, – подмигнула Зинка. – Вот здесь у меня печёт, а здесь – мерзнет.
          – Да ну тебя!
          У Зинки на счет «погоды» проблем не было. Она получала любого мужика, которого хотела. Сразу или потом. В этот же вечер или через год. Ей было неважно, женатый он или холостой, молодой или старый. Есть бабники, а Зинка была «мужница». Она была бы сама не прочь закрутить роман с молодым городским мужиком, но хотелось Людке помочь, а то эта тетёха одна останется и будет до старости сама себе «вареник» наглаживать.
          – Знаешь, почему кошки боятся огурцов? – спросила Зинка.
          – Почему?
          – Да потому, – Зинка объяснила.
          – Фу, пошлячка! Один трах на уме.
          Возле крайнего дома в Кузиной Ближней их встретила маленькая улыбчивая бабушка. Зинка ее знала, поэтому сразу отлапила и принялась подругу представлять.
          – Вот, баба Зина, это моя подруга Люда, – Зинка заговорщически подмигнула бабке.
          Людмила прямо физически почувствовала, как бабка просветила ее с головы до ног, до самой маленькой родинки и самого тоненького волоска. Светленькая. Не худая, не толстая. Крепенькая, как репка. Грудки-дыньки, животик, попочка – всё при ней.
          – Проходите, – бабка пригласила их в дом, – чайку попьем.

          Марьин рано утром ушел на Иртыш. Просидел часов до одиннадцати, поймал леща и двух подъязков. Потом погода начала портиться, поднялся ветер, и с рыбалкой пришлось заканчивать.
          Дома он обнаружил бабушку в компании двух женщин средних лет, брюнетки и блондинки. На столе стыли кружки с недопитым чаем, лежали крошки печенья. В вазочку с вареньем уже упала муха.
          – Сережа, ты что так долго? – спросила баба Зина. В голосе чувствовалось раздражение. Ей уже надоело развлекать эти бабёнок, но бабка и вида не подала, развернулась к гостям и его представила. – Сережа, мой внук, учитель русского языка и литературы.
          – Ух ты! – притворно восхитила брюнетка. – А у меня по русскому всегда плохо было. Жи-ши пиши с буквой «и»? Чу-щу пиши с буквой «у»?
          – Точно, – согласился Сергей. – Если это помните, значит, не всё так плохо.
          – Вот бы меня по русскому еще кто подтянул, – женщина заулыбалась, – совсем бы отличницей стала. Я – Зинаида, а это – Людмила.
          С литературой у Зинки тоже было не всё в порядке. В голове после школы осталась настоящая каша, из которой иногда всплывали чудовищно-забавные словосочетания: «Конёк-горбунёк», «Гоголь-Моголь», «Горе о туман», «Старуха из орбит».
          Блондинка кивнула головой.
          – Очень приятно, – обронил дежурную фразу Марьин.
          Он быстро извинился и выскочил из дома. Рыбу, прямо в пакете, повесил на гвоздик. Помыл руки в бочке. И снова заявился в дом.
          – Добрый день, милые дамы! – сказал он.
          Дамы заулыбались.
          – Я только что с рыбалки, – продолжал чесать Марьин. – Давеча поймал осетра на пять пудов. Мои дворовые люди тащили его, тащили, да не вытащили.
          Брюнетка и блондинка выпучили глаза от удивления. Как-то очень забавно рассказал он о рыбалке: давеча, пять пудов, дворовые люди. Да кто это вообще такие?!
          – Да шучу я, – скоро успокоил их Марьин. – Двух подъязков поймал да леща. Вот и вся рыбалка.
          – Да я сразу поняла! – похвасталась брюнетка.
          Баба Зина налила внуку чай, принесла из кухни печенья и пряников. Чтобы не было неловкой паузы Марьин рассказал про работу в школе и современных городских учеников. Не забыл сказать, что «мы их учим, а они нас учат». 
          – Ой, я и забыла! – вдруг всплеснула руками баба Зина. – Меня же баба Нюра Полушкина приглашала.
          – Я провожу, – пообещала Зинка и подмигнула подруге. – Вы тут не скучайте без нас.
          Они ушли, Марьин и Людмила остались вдвоем.
          – Еще чаю? – спросил Марьин.
          – Да, немножко, полчашечки.
          Марьин плеснул.
          – Может на «ты» перейдем? – предложил Сергей.
          – Давай.
          Скрепить переход брудершафтом не получалось, так как бабка куда-то спрятала запасы спиртного. 
          – А вы чем занимаетесь… то есть… ты чем занимаешься?
          – Я клубом заведую. Мечтаю на психолога выучиться.
          – Психология – это очень интересно, – согласился Марьин. – Сейчас психологи в любой фирме работают, даже в МЧС.
          В библиотеке школы деревни Пшеничной было полторы дюжины книг по психологии, в основном работы советских ученых.
          Людмила начала читать их без всякой очередности, без разбора, часто ориентируясь лишь на красивое название. Сложные термины «гештальт», «бихевиоризм», «интроекция» и т.д. она пропускала, пытаясь вникнуть в суть этой науки. Нравились книги, в которых автор простыми словами объяснял всё о жизни.
          После очередной книги Людмила Шитова и в самом деле почувствовала себя крутым психологом. Своё мастерство она решила продемонстрировать подругам, каким же битым жизнью теткам.
          – Если мужик пьет, – научала она подружек, – значит, ему не хватает любви. Получалось, что две трети мужиков в деревне – недолюбленные.
          – Какая на хрен любовь! – принялась возмущаться одна из подруг. – Мы двадцать лет прожили. Раньше он заводной был – сутками из постели не вылезали. А сейчас выпьет, к стене повернется. Во сне пердит, аж с души спирает!
          – Если мужик курит, то он – неудачник, – это умозаключение мадам Шитовой было принято без возражений. Курили почти все, даже многие женщины и старухи. А что делать? Такая жизнь.
          – Если мужик налево ходит, значит, жена не дает. У хорошей жены и муж хороший. Не нужно ему по чужим бабам бегать.
          – Это что? Я – плохая? – принялась возмущаться другая подруга. – Да хорошая я! Это он – плохой. Насмотрится там всякого в интернете, потом пристает ко мне: "Давай, Машка, вот так попробуем!" А то скажет: "Возьми в рот!" А я не могу в рот брать! Противно. Да и не так мы воспитаны!
          Можно подумать, Люду так воспитывали! Все в одной школе учились. У них с мужем всё просто было: Люда – снизу, Сема – сверху. Иногда, по настроению, добавляли разнообразия. Кстати, подруги не знали, но Семен ей все три отверстия распечатал.
          Короче говоря, сеанс психологии тогда ни к чему не привел. Бабы разошлись по домам, сказав, что Людка херней занимается, лучше бы крестиком вышивала или вязала.
          Но Людмила была упрямая. Она поехала в город, в пединститут, где дополнительно обучали на психологов. Сами курсы стоили двадцать восемь тысяч.
          – Дорого, – сказала Людмила. – Это полторы моих зарплаты.
          – Можно заплатить частями, в рассрочку, – подсказала девочка в отделе допобразования, и настырная женщина из деревни была зачислена в группу.
          На первое занятие Людмила пришла воодушевленная, ожидая разговора «за жизнь».
          В тот день, вместе с ней, учится пришли пятнадцать человек из двадцати зачисленных. Курсисты самые разные: три бабки, по виду, училки-пенсионерки, четыре ее ровесницы, три молодых свистуньи, дама в строгом делом костюме, два мужичка лет по тридцать, да еще неопределенное «оно» с писклявым голосом. 
          В назначенный час появилась преподаватель, пожилая дама в очках, и начала:
          – Тема сегодняшней лекции «Психология как наука».
          Скоро Людмиле стало скучно. Цель, объект, предмет, задачи, методы психологической науки – это не то, что она хотела услышать. Курсисты скрипели ручками, а она зевала.
          Больше на эти курсы Людмила не ходила, и была очень рада, что не заплатила за учебу. Подружайкам она сказала:
          – Не то рассказывают. Муторно. У нас любая бабка в деревне и то больше знает!
          Подружайки поддержали:
          – Ума нет – иди в пед.
          Сейчас про курсы психологов вспоминать не хотелось. Может, погорячилась тогда? Может, нужно было закончить?
          – Я в городе на курсы психологов ходила, – сообщила Людмила, вся гордая собой.
          – Ух ты! – восхитился Марьин. – И где?
          – В пединституте. Но мне их мало. Я хочу еще одни. Может быть, какое-нибудь направление выберу.
          – Например?
          – Ну, не знаю. Может, психоанализ Зигфрида Фрейда.
          – Зигмунда Фрейда, – поправил Марьин. В отличии от гостьи он прослушал общую и возрастную психологию.
          – Ага. Его самого. Я и сейчас кое-что умею.
          – Про меня можешь рассказать? Я недавно с женой развелся…
          – Это я знаю, – гостья и не стремилась утаить то, что узнать от бабушки. Баба Зина, верное, постаралась описать, какой стервой была Ирка, как она ушла от бедного учителя к богатому банкиру.
          – Ты мало жене внимания уделял, – уверенно начала Людмила. – Сидел со своими тетрадками, а ее надо бы водить по театрам, по кино. Вот она и затосковала. А потом нашел тот, кто развлекать ее стал. Правильно я говорю?
          – В общих чертах, – кивнул Марьин. Ему стало интересно, что еще расскажет гостья.
          И тогда Людмилу понесло, откуда только фантазия взялась? С большими подробностями она рассказала, как появился в жизни Ирины Марьиной молодой и красивый банкир на «мерседесе», как повез ее на Бали. Они жили в самой дорогой гостинице, в большом номере с видом на океан. Пили шампанское, ели омаров, катались на белоснежной яхте. Он подарил ей бриллиантовое колье.
          Марьин понял, что гостья пересказывает ему сериал или любовный роман. Но вида не подал и слушал дальше.
          Где-то минут через пятнадцать Людмила закончила свой рассказ.
          – Всё так и было, – подвел итог Марьин. – Только там еще была экскурсия на вертолете и железнодорожное сафари.
          Долго сидеть на стуле утомительно.
          – Давай на диван пересядем? – предложил Марьин.
          Они переместились на диван. Что дальше делать Марьин пока не знал. Если б он был в городе, то предложил бы гостье посмотреть альбом с фотографиями или какой-нибудь фильм в интернете. Может быть, поиграть во что-нибудь, например, в карты на раздевание.
          – Расскажи о себе, – попросил Сергей. Голос подвел, получился какой-то жалостливый, словно Марьин не просил, а выпрашивал. Таким голосом хорошо милостыню просить. Или секса от злой жены.
          Рассказывать о себе Людмила не любила. Муж умер, осталась с двумя детьми… Кто-то посторонний от ее рассказала едва сдерживал довольную улыбку, видать, кому-то плохо. Кто-то сочувственно начинал кивать головой.
          И всё же Людмила рассказал Марьину о себе без утайки. Ждала обычной реакции, но ее не последовало. Марьин не улыбался, не кивал. Он встал с дивана, подошел к окну.
          – Что ты почувствовала через год? – спросил Марьин.
          Вопрос был неожиданный. Через год после смерти мужа Людмила немного успокоилась. Было больно, но не так сильно. Образ Семена стал каким-то призрачным, ушел в область легенд. Если раньше она ясно видела все его недостатки, то теперь Семен Шитов стал идеальным.
          Пауза затянулась. Марьин потянулся к Людмиле и осторожно поцеловал ее в шею, при этом его правая рука уверенно потянулась к левой груди гостьи.
          Людмила дернулась, словно от удара током. Она ждала, что Сергей поцелует ее, но поцелует в губы, а он поцеловал не туда, при этом задел какую-то чувствительную точку. «Энрогеннную зону задел», – сказала бы Зинка. Про такие «зоны» подруга знала всё, да она и сама была одна сплошная эрогенная зона – куда ни прикоснись.
          – Извини, – отстранилась от него Людмила, – я еще не готова.
          Марьин кивнул. Он, то ли соглашался, то ли извинялся.
          Они еще полчаса поговорили о том о сём. Потом Людмила начала собираться.
          – Ладно. Мне пора идти. Зинка, наверно, потеряла, – что в это время на самом деле «теряла» подруга, ей думать не хотелось.
          Когда они вышли на улицу, Марьин попытался взять гостью под руку. Людмила не дала. Покачала головой.
          – Еще увидят, – умоляющим голосом объяснила она.
          – Да кто увидит?
          – Кому надо.
          Так рядом, на безопасном расстоянии, они прошли до дома, где гостила Зинка. В доме было шумно. В открытые окна гремела музыка, звенели стаканы, летели смех и матерки.
          – Зайдешь? – спросила Людмила. Она не хотела, чтобы Марьин заходил. Как еще его встретят мужики? Если напиться не успели, может, к столу пригласят и стакан нальют. А если напились, то и драка может произойти.
          – Нет, – ответил Сергей.
          – Ну тогда, пока, – с заметным облегчением произнесла Людмила и легонько чмокнула его в щеку. – Будешь в Пшеничной – заходи в гости.
          – Обязательно, – пообещал Марьин.
          Проводив Людмилу, Марьин зашел в гости к Шумелову. Знахарь был пьяненький и веселый. После рассказа о сватовстве он снял со стены гитару и гнусным козлячьим голоском спел неприличную песню «Если у вас нет вагины…»:

                Если у вас нет вагины,
                То вам девственность не потерять…

          – Ну? Что-то у вас было? – в это время пытала Людмилу пьяненькая Зинка.
          – Ничего не было. Он меня в шею поцеловал…
          – Куда? В шею? Он вампир что ли? – саму Зинку на первом свидании, бывало, не только целовали, но и пялили во все дыры. Это было необычно, глупо, но романтично. Зинка про себя решила, что обязательно разгадает эту загадку.


                Плюшевый заяц

          Раньше в Кузиной Дальней была школа-восьмилетка. Было это в каких-то первобытно-глиняных временах, когда Серега Марьин был ребенком и приезжал к бабушке на лето. Тогда существовали многие окрестные деревни, и детей в кузинской школе было много. Хотя у них не было многих «благ цивилизации», доступных городским сверстникам, а кто-то никогда в жизни не пробовал шоколадных конфет, они были счастливее и свободнее городских. После уроков можно было убежать на речку, уйти за грибами в лес, ходить на лыжах, прыгать с крыши в сугробы. Да мало ли бы разных забав! Серега завидовал деревенским страшно, городскую школу, куда его отвели в семь лет, он ненавидел. Одно время Марьин просил отца, чтобы тот перевел его в кузинскую школу.
          – Жить буду у бабушки и дедушки, – мечтал Серега. – Буду в школу ходить.
          – Я сам в этой школе учился, – отвечал Марьин старший, – но тогда и учителя были лучше. А сейчас кто там работает? Молодежь да старики. Да и маленький ты еще. Вот подрастешь немного и поедешь.
          Понемногу Серега привык к городской школе, появились друзья. Зато восьмилетку в Кузиной Дальней закрыли и оставили только «началку» с тремя учительницами.
          Шурик Толстый и Санька Звягин учились сначала в родной деревне, а потом были переведены в восьмилетнюю школу, в Пшеничной. Жить пришлось в интернате.
          Первым в интернат попал Шурик. Хотя он тогда Шуриком еще не был. Был просто Сашей, упитанным мальчиком из деревенской семьи.
          С первых минут пребывания в этом казенном учреждении он понял, что попал в другой мир. Это была не солнечная лужайка в красивом лесу, а дремучие дикие джунгли, где каждый сам за себя.
          Директор интерната, пожилая сердитая женщина, сухо приняла Сашу и еще четырех пацанов из дальних деревень. Полистала их личные дела, отметила из каких семей прибыли ученики, есть ли необходимые прививки, нет ли приводов в КДН.
          – Курите? – строго спросила она. Взгляд директрисы был, как рентген.
          Пацаны замотали головами. Они стояли не живы, не мертвы. Эта женщина была страшнее любого Бабая или Буки, которыми их пугали бабушки. Хотя ничего в ней страшного не было – кофта с брошкой, завитые волосы и очки.
          – Если поймаю за курением, получите замечание. Три замечания – отчисление.
          – Мы не курим, – пробормотал кто-то из пацанов, наверно, самый смелый. Но страшная тетка, словно не услышала.
          – Водку пьете?
          – Я пиво пробовал, – признался тот же пацан.
          Директриса хмыкнула. Что еще ожидать от детей алкоголиков? Все они по пьяни деланы!
          – Про наркотики я и не говорю. Были смельчаки, которые решили бензином пыхать. И где они? Дома сидят, отучились… А кое-кто уже в тюрьме.
          Мальчишкам совсем стало страшно. Безумно захотелось сбежать домой. Гори этот интернат синим пламенем! Читать-писать выучились и ладно.
          – Жить будете в общежитии. Вот ваша воспитатель. Ее зовут Татьяна Михайловна.
          От стены отделилась фигура маленькой женщины без возраста (как они ее раньше не заметили?). Татьяне Михайловне можно было дать и двадцать лет, и сорок. Хотя по выцветшим глазам ей было, пожалуй, лет двести.
          Эта добрая усталая женщина очень скоро стала для Саши и других пацанов самым близким человеком. «Мамой» они ее не звали, но ставили «воспитку» в ранг родной тети или старшей сестры. С ней можно было поговорить, ей можно было пожаловаться, поделиться тем, что у тебя на душе накипело. К ней можно было зайти в любое время. Жила она на квартире при интернате.
          В интернате были свои «короли» и «королевы», «нормальные пацаны» и «нормальные девчонки», «нелюди» и «чмошники».
          «Короли» и «королевы» являлись лидерами, яркими, талантливыми, артистичными или криминальными, приблатненными, дерзкими, независимыми.
          «Нормальной», то есть средней, общей массой, являлось основное население интерната. Учились на «тройки» и «четверки», в отличники не лезли, общественной работой занимались только по принуждению.
          «Нелюди» – это изгои, с которыми мало кто общался, хотя среди них были и зубрилы-отличники, и тихие троечники. Среди «чмошников» преобладали заскорузлые грязнули, неряхи, обладатели дебильности разных степеней, годами сидящие в одном классе. «Чмошников» чушили все.
          По старой интернатской традиции «король», огромного роста детина Жук, осмотрел Сашу со всех сторон. Хозяин интерната восседал на гнутом венском стульчике в «красном уголке» под пыльным триколором и портретом президента России. К трону жались «шестерки» из восьмых-девятых классов.
          – Ты кто такой будешь? – спросил он. Королю было интересно. Из Кузиной Дальней детей училось мало. Каждый новый ученик был событием.
          – Саша, – тихо сказал мальчик.
          – Не, – сказал король. – Саша у нас уже есть. Будешь Шуриком.
          Так Саша стал Шуриком.
          – Надо тебе погоняло придумать, – философствовал король дальше. – У нас нельзя без погремухи.
          Шурик внутренне весь напрягся, даже пот выступил. «Погоняло», «погремуха» – это кличка, которая дается раз и навсегда. Дадут плохую кличку, мучайся потом с ней. Вон одного Сикель прозвали. Мужику уже тридцать лет, а по имени его никто не зовет.
          – Жбан, – сказал один из свиты. У него самого была кличка Свисток. Свистеть любил.
          – Сщас сам в жбан получишь! – приструнил его король.
          Свисток сразу сник. «Шестерки» завозились, засопели.
          Король со свитой думали долго. Разные прозвища предлагали: Жаба, Дом, Жопа, Пельмень. Всё было мимо.
          – Ладно, толстый, иди пока, – сказал король и тем самым точку поставил.

          Мать Шурика уже тогда тяжело болела, лежала в больнице, облучалась, «химичилась». На день рождения она подарила ему плюшевого зайца с черными глазками-пуговицами, розовым носом и доброй улыбкой.
          – Этот зайка – волшебный, – сказала мама. – Когда тебе будет грустно, он тебя развеселит. Когда будет страшно – защитит. Он очень храбрый и никого в лесу не боится.
          С тех пор зайка всегда был с мальчиком. Когда Саша спал, он клал плюшевого зайца на подушку. И ему снились хорошие сны. Когда мальчику становилось грустно и хотелось плакать, он брал игрушку в руки, и сразу становилось легко и весело. Заяц, в правду, был волшебный.
          В интернат с Сашей заяц тоже поехал. Впрочем, зря. Будь пацан постарше, он бы оставил подарок матери дома.
          Заяц понравился шустрому татарчонку из младших классов. Он подошел к Шурику и напрямик потребовал:
          – Подари.
          Шурик обалдел от такой наглости. Как это «подари»? Отдать подарок матери? Ну, нет.
          – Дареное не дарят, – отказал Шурик.
          – Я брату скажу, – пригрозил малолетний вымогатель.
          Старший брат пацаненка Ильнур был в свите «короля» интерната. Прозвище у него было Печень. Перед едой он говорил неизменное «Прощай, печень!».
          Ильнурка выцепил Шурика на следующий день. Прижал к стенке возле столовой. Был он на три года старше и на голову выше.
          Печень начал ласково:
          – Я думал, что ты, Толстый, правильный пацан. А ты жадный. Не хочешь с маленьким игрушкой поделиться.
          – Это мне мама подарила, – объяснил Шурик. Он думал, что Ильнурка послушает его и отстанет. Но тот уже начал заводиться.
          – Ты чо мажешься? Мама подарила… Еще скажи, бабушка дала. Не будь падлой! Отдай зайца.
          – Не отдам!
          – Не отдашь? – удивился Печень. Давненько такого не было. Достаточно было попугать малолетку, чтобы тот полные штаны наделал. А потом тащил «хавчик», конфеты, пирожки или печенье, которые привозили из дома родители и родственники.
          – Нет, – сказал Шурик, и тут же получил кулаком под дых. Ильнурка бить умел, недаром молотил в спортзале грушу. У Шурика дыхание перехватило.
          – Завтра сам зайца принесешь! – приказал Печень.
          – Не принесу.
          Удар кулаком по спине, и Шурик бухнулся на пол. Ильнурка засмеялся и пошел по своим делам, посвистывая.
          Зайца Шурик не принес. Ильнурка ловил его еще пару раз, бил. Потом отстал, наверно, младший брат забыл про игрушку.
          Вдруг заяц пропал. Шурик понял, что игрушку украли.

          Прошло две недели.
          Осенний день выдался теплым. Солнышко светило ласково, совсем по-летнему. Интернатские высыпали на стадион возле школы. Девчонки завели свои скакалки-прыгалки, «Колечко». Пацаны залезли на турники. Стало шумно.
          Пацаны постарше, Ванька Короста, Женька Ватсон, Ильнурка Печень, Алтай и Сёма, затеяли играть в «шкварю». Игра было простая. Нужно было бегать и уворачиваться от «шквари», которую кидал водящий. В качестве «шквари» брали тряпку из класса, рваный мячик, а часто чью-нибудь шапку из раздевалки.
          В этот раз по полю летала какая-то серая тряпка. Пацаны бегали и орали от души. Водящими уже побывали Алтай и Сёма. Потом «зашкварили» Ватсона. Он бегал-бегал и никого «зашкварить» не мог. Со психа размахнулся и швырнул «шкварю» в Коросту. Прыщавый Короста пригнулся, и тряпка улетела к турникам, на которых гроздьями висела малышня.
          – Эй, Толстый! – крикнул Ватсон Шурику, который стоял ближе всех. – Шкварю принеси.
          – Сам возьми! – огрызнулся Шурик. – Я не шестерка!
          – Ты чо совсем рамсы попутал, обрыган! В бубен хочешь?
          Шурик подошел поближе, и сердце его чуть не остановилось. «Шкварей» был его плюшевый заяц.
          Из белого зайка стал серым, грязным. Один глаз-пуговица отсутствовал. Не веселым, не озорным был он теперь, а несчастным и жалким.
          Шурик чуть не заплакал. Схватил игрушку, прижал к груди. Мир рушился.
Подбежали Ильнурка и Алтай.
          – Это твой заяц? – спросил Печень. По-хорошему спросил, сочувственно. – Которого мама тебе подарила?
          Шурик кивнул, глотая слезы.
          – Мы не знали, – сказал Алтай. – Крысёнок притащил.
          Крысёнок был «чмошник» из третьего класса. Неопрятный, всегда голодный, он лазил по чужим тумбочкам. Вероятно, и зайца увёл.
          – Ладно, – примирительно сказал Ильнурка. – Сейчас пойдем к бабе Клаве, она постирает и зашьет.
          Баба Клава была в интернате и прачка, и нянечка, и уборщица. Горбатенькая, сухонькая. Она жалела всех, подкармливала.
          Пошли к бабе Клаве. Впереди Ильнурка с Шуриком, позади них Алтай, Короста и Ватсон.
          На краю поля, возле теплиц и котельной Ильнурка вдруг вырвал плюшевого зайца из рук Шурика и швырнул на землю.
          – Ты думал, Толстый, что я забыл? – осклабился он. Зубы были широкие и редкие, желтые от курева. – Я ничего не забываю.
          Следующие слова были сказаны на татарском. Шурик татарского не знал, только по интонации понял, что это ругательства. За словами последовал удар в левое ухо. Удар был в полсилы, но в голове у Шурика загудели колокола.
          Ильнурка неторопливо расстегнул ширинку и помочился на плюшевого зайца.
          – Вот теперь можешь забирать, – сказал он и заржал. Остальные тоже захохотали. Им было весело.
          – Айда, пацаны, к магазину! – предложил Ильнурка, и вся компания удалилась.
          Шурик стоял и плакал.

          Англичане говорят, что месть нужно подавать холодной, то есть всё взвесить и выверить, чтобы не попасться полиции. Шурик англичанином не был, хотя где-то эту поговорку слышал. Всё понял по-русски – сразу, сгоряча ничего делать не надо, чтобы на тебя не подумали. Нужно время.
          Месть он вынашивал больше полугода. За это время в своей голове он сотни раз убивал Ильнурку самыми разными способами: резал, рубил, забивал насмерть бейсбольной битой, стрелял, травил. Когда история с плюшевым зайцем в интернате совершенно забылась, он начал мстить.
          Сначала кто-то нацарапал на задней парте «Ильнур – наш отец». Жуку это очень сильно не понравилось. Король интерната увидел в этом зерно неподчинения и сепаратизма.
          Потом среди интернатских начала ходить какая-то записка. Непонятно, то ли «малява», то ли анонимка. Неизвестный писал, что Жука давно пора гнать, он скурвился, ментам продался («столько дел за ним было, а всё прикрыли…»), а ставить нужно Ильнурку Печень, он вообще «пацан золотой, если косяков не наделает, то в своё время корону наденет». Такого Жук потерпеть уже не мог. 
          Однажды Ильнурка из интерната исчез и больше не появлялся. Одни рассказывали, что король вызвал его на разговор в туалете, а там Короста, Ватсон, Сёма и Алтай избили его и макнули головой в «парашу». Другие утверждали, что Печень просто испугался и сбежал к родственникам в Ханты, а потом приезжала тетка за документами.
          Как бы то ни было, а Шурик Толстый был доволен. Жук был выпущен из интерната без аттестата, со справкой. Короста и Ватсон загремели на «малолетку» за кражу. Тут еще начал учиться дружбан Санька Звягин. Жить стало весело.


                Полушкины

          Уже никто не помнил, когда в Кузиной поселились Полушкины. В добавок никто не знал откуда они приехали – деревень с названием «Полушкина» в России было много.
          Баба Зина помнила братьев Полушкиных: один жил в Кузиной Ближней, другой – в Кузиной Дальней. Из Кузиной Ближней Полушкины давно уехали, даже дом их не сохранился.
          В Кузиной Дальней жил Павел Полушкин. В молодости он работал в колхозе. В 43-м, в восемнадцатилетнем возрасте, был призван в Красную Армию. Воевал, два раза был ранен. Домой вернулся в 48-м году, старшим сержантом. Женился на Анне Мельниковой. Родились дети, внуки.
          Жена старика Полушкина, баба Нюра, никогда не называла мужа по имени, только по фамилии. Полушкин, иди сюда! Полушкин, где ты? Полушкин, садись жрать!
Старик Полушкин был небольшого ростика, сухонький. Трезвый – смирный, покладистый. Пьяный – шумный и задиристый.
          Баба Нюра, большая дородная женщина, хорошо знала эту особенность мужа, поэтому разрешала выпивать Полушкину только по праздникам, только по чуть-чуть. В святой праздник День Победы Полушкин напивался. Он надевал медали, брал в руки старую гармонь и пел на завалинке матерные частушки. Деревенские приходили его слушать, хохотали от души. В благодарность награждали гармониста папиросами и угощали вином. Вечером пьяный Полушкин орал на всю деревню и лез в драку с каждым. Тогда бабка брала его на руки и уносила на кровать.
          Деда Сереги Марьина Полушкин недолюбливал. Как-то раз они поссорились на рыбалке. Ссора была пустяковая, но старик Полушкин почувствовал себя оскорбленным и на всю жизнь затаил обиду. На похороны старика Марьина Полушкин не пришел, хотя его и приглашали. Бабка Нюра сходила. На поминках напилась самогона, потом пришла домой и налетела на мужа с кулаками. Полушкин ушел на задний двор, курил.
          Один раз к Полушкиным в гости приехала сестра бабы Нюры Шура Мельникова. Вместе с ней приехал пожилой толстый мужик, который приходился Мельниковой сватом. Звали мужика Иван Васильевич Панасенко.
          Панасенко был начальником средней руки, из таких, которые из работяг все соки выжимают, при этом усердно лебезят перед начальством, прикрывая свою тупость. Ответственность за исправление всего, что делают неправильно идиоты вокруг, было излюбленным коньком Ивана Васильевича, на эту тему он мог рассуждать часами. Обычным было и обращение «придурок», его Панасенко применял к подчиненным и зятю (Удружила дочка – вышла замуж за москаля. Хорошо, дед Василь не дожил…). Тех, кто стоял на социальной лестнице выше, начальник средней руки именовал «моим корешом» и «вот таким мужиком», при этом демонстрируя толстый оттопыренный большой палец.
          В гости к родственникам сватьи он поехал не из корысти, а больше из любопытства. Оценить хотел, как живут, составить общее впечатление, поэтому и трясся на «ладе-гранте» придурка зятя по разбитой дороге к зачуханной деревне.
          Когда Панасенко, кряхтя, выбрался из машины, он не мог сдержать ухмылки. Всё было так, как он и предполагал: деревянные дома-гнилушки, покосившиеся заборы, бурьян и мухи. Хотя что с них взять? Москали умеют только водку жрать…
          В связи с приездом образовалась суета: Колька, племянник бабы Нюры и по совместительству зять Панасенко, бросился топить баню, женщины принялись накрывать на стол. Высокий гость был представлен хозяевам и отдан под опеку старика Полушкина, чтобы тот его развлекал, не давая скучать.
          Пока сестры обнимались и целовались, старик Полушкин украдкой осмотрел гостя. Толстый, потный, лысый, лицо бритое, бабье. Одет в белую рубашку без рукавов, серые брюки и черные туфли. Туфли зацепили старика больше всего – ни пылинки, ни соринки, блестели, как самовар в праздничный день.
          – День добрый, – сказал Панасенко, то ли здороваясь, то ли констатируя факт, что день хороший, теплый и солнечный. Но для старика Полушкина день уже давно перестал быть добрым. Теперь старик ждал, чтобы он скорее закончился.
          – Здрасте, – ответил Полушкин. Он не знал, как обращаться к этому начальничку: на «ты» или на «вы». Побоялся обидеть, задеть словом.
          – Как живете?
          – Слава Богу! Всё хорошо.
          Панасенко достал из кармана платок, обтёр лысину.
          – Жарко сегодня, – признался он.
          – Да, – согласился Полушкин. – Душновато.
          – Градусов двадцать пять?
          – Где-то так. Я часов в одиннадцать на градусник смотрел. Было двадцать.
          Присели на лавочку возле дома.
          – Покурим? – предложил Полушкин.
          Закурили. Полушкин затягивался «Примой», а Панасенко дымил штатовскими.
          Вышла за ворота баба Нюра. Увидев курильщиков, начала корить мужа:
          – Ты бы хоть провел гостя, показал хозяйство.
          Полушкин повел гостя показывать свои владения. Показал огород, баньку, хлев. Он был горд собой, но в глазах гостя читалось равнодушие на грани с неприкрытым презрением.
          Наконец сели за стол. Женщины расстарались. Отварили свежей картошечки с укропом, пожарили куриных «голяшечек», огурчики с помидорами на салат порезали. Баба Нюра поставила соленые груздочки под домашней сметанкой. Достала из подполья бутылку кисло-сладкой рябиновой наливки.
          – А мужики пусть самогонку пьют, - сказала он. Самогона у ней была самая настоящая четверть, как в фильмах о гражданской войне. – Вы, Иван Васильевич, самогонку пьете?
          – Пью, – ответил он.
          Полушкин подумал, что четверти гостю будет мало. Вон какая у него водкоёмкость!
          Спиртное разливали в старинные граненные стаканчики, про которые когда-то спел Вилли Токарев.
          – Ну, – сказала баба Нюра, подняв стаканчик с рябиновкой. – За знакомство!
          Женщины выпили, ахнули. Колька выпил, охнул. Полушкин выпил, крякнул.
Панасенко осушил свой стаканчик самым последним, словно ждал, что сейчас все упадут замертво, отравленные коварными хозяевами. Он просто открыл пасть и влил туда незнакомую жидкость.
          Самогон у Полушкиных был крепкий – оборотов семьдесят пять, а то и все восемьдесят. Толстяк глаза выпучил, начал хватать ртом воздух. Еле-еле отдышался.
          – Хороший, – только и сказал он. Зять, придурок Колька, раньше привозил из деревни «хороший» самогон, который на поверку оказывался, либо сладенькой водичкой, либо вонючим отвратительным пойлом. Панасенко ожидал, что и сейчас будет также.
          – Вы закусывайте, закусывайте, – засуетилась баба Нюра.
          Панасенко ел так, что за ушами трещало.
          «Порося!» – про себя обругал его старик Полушкин.
          – После первой и второй промежуток небольшой, – сказал Колька Мельников.
          После второй все немного расслабились. Пошли разговоры, обычные деревенские, типа «а Иван Кузьмич умер…». Говоря про очередного земляка или родственника, баба Нюра объясняла: «это брат тети Дуси», «это Шурка, мой племянник», «это брат моего свекра». Шура Мельникова уточняла: «у него еще бельмо на левом глазу», «он в Германии служил», «они на Горке жили». Полушкин поддакивал, соглашался. Что касается Кольки, то он ел и молчал.
          Панасенко совершенно неинтересны были эти разговоры, он не знал всех этих двоюродных дедов, троюродных братьев, сводных сестер, шуринов, деверей, золовок, свояков и своячениц. Хотя, если б дело было в родном селе, он также говорил бы про соседей и родню.
          Третья пошла, как по накатанному. Ухнула в желудок и разместилась между вареной картошкой и салатом.
          После четвертой начальник средней руки уже не мог сидеть спокойно. Появилось желание высказать своё мнение, осудить, поругать: «а меня бы батька за это…», «дать бы ему за это поджопник…», «он придурок или шо?».
          Панасенко не нравился Полушкину еще больше. Он стал шумным, горластым. Радио называл «матюгальник», ложку – «весло». Неприятно коверкал слова, говоря «цэпочка» вместо «цепочка», «дотя» вместо «доча». Резало слух обращение: Нюрка, Шурка, Пашка.
          Пятая ушла в никуда, выстрелила, как пушка по воробьям.
          – А Коля, когда маленький был, всё петь любил, – вспомнила баба Нюра. – Придет, бывало, к нам и говорит: «Давай, тетя Нюра, споём «Распрягайте, хлопцы, коней»».
          – Да он и сейчас поет, – сказала Шура Мельникова.
          – Правда? – изумилась Полушкина и тут-же попросила. – Спой, Коля.

                Розпрягайте, хлопцы, коней
                Та лягайте спочивать,
                А я пийду в сад зелений,
                В сад криниченьку копать, – запел Колька.

          Панасенко оживился. Эту песню пели у него на родине, но не так, а правильно, на украинском, на «соловьиной мове». Колька же пел погано.
          – Неправильно, придурок, поёшь! – не выдержал он на четвертом куплете. 
Колька осекся и замолчал. Ему стало стыдно матери и тетки. Тесть ругал его и раньше, но это бывало не при всех.
          – Что ж неправильно, сват? – спросила Шура Мельникова.
          – Плохо выходит без гармошки, – поняла по-своему баба Нюра и шикнула на мужа. – Полушкин, доставай гармонь!
          Гармонь хранилась в спальне, там же висел пиджак старика с медалями. Вытащив из-под кровати гармонь, Полушкин подумал, что неплохо было бы щегольнуть перед гостем, а то он бычится, сидит, губы отквасил. Пусть знает, что и мы не пальцем деланы!

                Эх, дороги...
                Пыль да туман,
                Холода, тревоги
                Да степной бурьян, – развернул гармонь Полушкин, выходя из спальни к гостям.
          Медали тихо зазвенели.
          Он допел песню до конца. Женщины прослезились. Колька шмыгал носом. Его обида еще не прошла.
          Полушкин поставил гармонь на табурет возле двери и занял свое прежнее место за столом. Баба Нюра хотела попросить его сыграть «плясовую», но он смотрел куда-то в сторону и думал что-то своё, дерзкое и вольное. 
          Шестую, четную, выпили, не чокаясь.
          – Ты воевал? – спросил Панасенко, разглядывая медали старика.
          – Воевал, – кивнул Полушкин. – А ты?
          – Не, когда война началась, мне семь лет было. А батька мой воевал. За вильну Украину.
          Полушкин застыл. Не гость бы с ним за одним столом, а самый настоящий враг, сын полицая или карателя. Однако старик сдержался.
          – И много навоевал? – поинтересовался он.
          – Да уж поболе твоего! Дом у нас был каменный под железной крышей, летняя кухня, сад, скотина. А ты что имеешь, раб социализма?
          Полушкин встал и вышел из-за стола.
          – Ты куда? – спросила баба Нюра.
          – Курить.
          Вернулся Полушкин с ружьем. Направив на Панасенко два горизонтальных вороненых ствола, он тихо и твердо сказал:
          – А ну заворачивай салазки!
          – Что-что? – не понял тот.
          – Выметайся, говорю! – уже громче сказал Полушкин.
          – Ты что, дед? Тебя же посадят!
          – За тебя, гад, много не дадут!
          – Паша, одумайся! – вскинулась Шура Мельникова. – Это ж сват мой!
          – И ты выметайся, – не глядя на нее, прохрипел Полушкин.
          Гости начали спешно собираться.
          – Так как же они поедут! – всплеснула руками баба Нюра. – Колька же выпил! У него права отберут!
          Полушкин крепким словцом объяснил жене до какого места ему их поездка и как она важна.
          – Ну, дед, я тебя посажу! – пригрозил Панасенко, садясь в машину.
          – Вали, бандера! – пожелал ему доброго пути Полушкин.
          Гости уехали.
          Баба Нюра хотела с мужем сцепиться, но встретила такой недобрый взгляд, что решила промолчать. Старик накатил еще один стакан самогона и ушел в спальню. Бабка принялась убирать со стола, мыть посуду.
          Полушкин спал. Ему снилось поле, изрытое дымящимися воронками, и самолеты с красными звездами, летящие на запад.


                Санька

          Санька Звягин слушал музыку, в глазах его были слезы. Это была роскошь, которую пацан мог позволить себе, только оставшись один. Мать с отцом уехали в город к родне. Вернутся завтра вечером, потому как отец обязательно с дядькой напьются и будут утром болеть, мать пойдет по магазинам. Таким образом, у Санька в запасе были целые сутки: хоть песни ори, хоть голым по дому скачи. Потом, конечно, Шурик Толстый прикатиться.
          Шурик Толстый был Санькиным приятелем с ползункового возраста. Еще их матери дружили. Когда матери Шурика не стало, матушка Саньки пыталась присматривать за сыном подруги, но выходило плохо. Единственное, что мало-мало получалось, покормить Шурика, который был вечно голодным. Она бы его и усыновила (чему Санька был бы очень рад), но у Толстого были еще отец и две сестры.
          Двум Сашкам никогда было скучно. Пока были маленькие, играли в прятки. Прятались по баням и сараям, даже в собачью конуру залазили. Подросли, стали играть в догонялки, гонять на великах. Самозабвенно лазили по крышам, строили шалаши из веток, делали рогатки, луки, самострелы,
          Одной из любимых их забав было переделывать старые песни на новый лад.

                Хвастать, милая, не стану,
                Засажу так засажу,
                Хоть до сердца не достану,
                Но по почкам повожу…

                Мне говорят: «Ты сошла с ума».
                А я говорю: «Отвяжитесь, бля!».

                Очень пьяный ёжик
                Лег на провода.
                Синий, синий, синий,
                Просто синева.

                А дедушка Мазай утром встал с похмелья
                Вышел и орет, орет, орет.
                А я хочу спросить, что Мазаю надо,
                Лучше он уйдет.

           Раз Санька Звягин и Шурик Толстый переделали песенку про серого козлика в песенку про черного бобика, и орали ее на два голоса.

                Жил-был у бабушки
                Черненький бобик.
                Раз-два-три! Раз-два-три!
                Жирный барбос.

                Бабушка бобика
                Очень любила.
                Раз-два-три! Раз-два-три!
                Кашей кормила.

                Вздумалось бобику
                В лес прогуляться.
                Раз-два-три! Раз-два-три!
                Грёбаный пес!

          Дальше история делала головокружительный поворот. В лесу черненький бобик встретил серого волка, да так перепугался, что подставил ему свой черненький зад… Короче, стал он из черненького бобика голубым щенком.
          Песенка пацанам понравилась. Скоро не только в Кузиной, но и Коркиной и Пшеничной ребята распевали песню про приключения черного бобика, добавляя свои сюжетные линии, в ней появился ленивый онанист Медведь, лесбиянка Лиса, Енот-потаскун, Петух…
          Был у Саньки еще «хвостик» – Васятка, брат Федьки Кузина, приставучий, как репей. Он таскался за Звягиным везде. Санька с удочкой на Тыму, Васятка туда же. Санька к Полушкиным за хлебом, и Васятка за ним. Надоедал, конечно.
          Васятку Санька защищал, берег, словно к младшему брату к нему относился. А вот дурочка Ванюшу на дух не переносил. Постыдное скоморошество в нем играло.
          Санька мечтал стать летчиком. Один раз, еще в начальных классах, учительница спросила, кто кем хочет быть. Малыши мгновенно подняли руки. Каждый отвечал по очереди. Девчонки хотели стать воспитательницами, учительницами, ветеринарами, продавцами. Мальчишки высказывали пожелания быть шоферами, трактористами, строить дома. Лишь один сказал, что хочет стать моряком. «Моряк с печки бряк!» – засмеялись малыши. Кличка Моряк прилепилась к пацаненку раз и навсегда. Когда очередь дошла до первоклассника Звягина, Санька сказал, что хочет быть шофером. Про свою мечту он рассказал только родителям. Отец молча покачал головой, то ли осуждал, то ли одобрял. Мать сказала, что хорошо учиться надо.
          Санька дураком не был, мог бы учиться на одни пятерки. Но в школе, в Пшеничной, отличниками были только зубрилы-задроты, с которыми мало кто общался. Чтобы не выбиться в отличники, Санька начал «тупить», прекрасно зная материал урока. Учителя ставили ему «три» или «четыре» (в зависимости от настроения). Чтобы как-то отличаться от серой интернатской массы, он стал балагурить, врать и материться. И очень быстро занял место классного шута. Сначала ему это даже нравилось. Но, надев один раз шутовской колпак, снять его уже невозможно. Если Санька молчал, то весь класс в нетерпении ждал, что Звягин что-нибудь выдаст.
          «Химия, химия, вся залупа синяя!» – комментировал свое отношение к предмету Звягин. «Вон из класса!» – орала химичка (она же учитель биологии), сухонькая старушонка с рыжевато-седыми волосами. Кличка у нее была Пегая.
          «Гитлер капут!» – кричал Санька, встречая в коридоре «немку». «Немка» шарахалась в сторону, а он радостно бежал дальше.
          «Я сейчас на Гваделупу Гондурас натяну!» – угрожал он молодой географичке. Географичка пугалась и бежала за подмогой к завучу.
          «Три девицы под окном клитор трогали тайком…», – рассказывал Звягин учительнице русского языка и литературы. Эту переделанную сказку Пушкина он прочитал в интернете. «Русичка» была женщиной пожилой, битой жизнью и мужем, поэтому не пугалась, а за Александра Сергеевича могла и в глаз дать.
          Только оставшись один, Санька мог быть самим собой. Не нужно было притворяться. Вот откуда была эта сентиментальность и драгоценные слезы. 
          Для себя Звягин всё решил. Пусть интернатские считают его шутом и полудурком, он закончит школу и уедет в большой город. Там обязательно выучится и станет летчиком. Через много лет он приедет в деревню на дорогой машине с красавицей женой. Выйдет из машины в летной форме. Деревенские, наверно, не узнают его и будут спрашивать: «Это кто?». А он засмеется и скажет: «Неужели не признали? Я – Санька Звягин». 


                День скорби

          22 июня бабушка утром надела черный платок. Зажгла припасенную загодя церковную свечку. Она встала перед иконой и принялась молиться.
          Марьин знал про ее нехитрый ритуал, – его баба Зина выполняла в точности много лет. Было какого поминать. На войне погиб бабушкин брат, два брата сродных и четыре дяди. От родного брата осталась только маленькая фотокарточка и треугольник письма с фронта, от других не осталось ничего. О них Сергей знал только по бабушкиным рассказам.
          Письмо хранилось в деревянный шкатулке, раскрашенной в зеленый цвет с полосами, «под малахит»: «Здравствуйте, мои дорогие, тятя, мама, брат Виктор и сестра Зина. Во первых строках своего письма сообщаю, что я жив-здоров. Мы вышли из окружения. Я стал как парнишка, силы совсем нет, до такой степени истощен. Думаю, что отправят в тыл…»
          Больше писем не было. Брат пропал без вести в мае 43-го.
          – Какой он вояка, – говорила бабушка, – кило до сорок, винтовку-то не поднять! А его на передовую…
          О войне Серега Марьин знал только из книжек, фильмов и рассказов стариков. В рамках, набившего оскомину, «военно-патриотического воспитания», в школу к ним часто приходили ветераны, звенели медалями, сверкали орденами. Одни были разговорчивы, другие больше молчали и на вопросы отвечали уклончиво.
          Один раз, когда Серега учился в седьмом классе, пришли на урок два старичка и бабулька. Старички скромные, улыбчивые, по три медальки на пиджаке да значок. Зато бабка, как в рыба в чешуе, увешана медалями и значками. Она болтала больше всех, рассказывала о своем пионерском детстве, потом о комсомольской юности, как война началась, и как они рвались на фронт. Много говорила. Монолог бабки тянулся бы еще, если бы Юрка Гуляев не спросил напрямик: «А где вы воевали?». Задорная бабулька как-то сразу осеклась, замолчала. «Да я на фронте-то и не была», – призналась она, опустив голову. На этом всё и закончилось.
          Дома Серега всё отцу рассказал. Марьин старший, похоже, в таких вещах разбирался.
          – Есть такие, – сказал он, – ряженые ветераны. На фронте не были по малолетству или по болезни, а подмазаться к чужой славе хочется. Вот и треплются о своих «подвигах», как на танке корабли таранили.
          – И как их отличить?
          – Ну, во-первых, по тому, как у них медали надеты. Есть правило, на какую сторону ордена надевать, на какую – медали. И в какой последовательности. Во-вторых, надо возраст смотреть. Война в каком году закончилась?
          – В 45-м.
          – Сколько лет прошло? – Серега назвал. – Так вот, не может быть ветерану пятьдесят лет. Даже если он был «сын полка» или воевал мальчишкой в партизанском отряде. И в-третьих, ряженые любят о себе рассказывать, а спроси их номер части, как командира звали и в каком он был звании… Всё. В лужу сели.
          Дед Сереги однажды сказал:
          – На такие мероприятия любят ходить те, кто толком и не воевал - писари штабные, механики на аэродромах. А кто на переднем крае был, те войну вспоминать не любят. Да и нету их уже – большинство от ран после войны умерли.
          Но потом ветераны в школу ходить перестали. Может, в младшие классы они и ходили, но Марьин их больше не встречал.
          Уже когда сам Сергей работал в школе, приходилось слышать от некоторых, либерально настроенных, коллег, что коммунизм и нацизм – это одно и тоже, а Сталин и Гитлер – одинаковые тираны. За ними подтявкивало поколение «кнопочников и памперсников».
          – Вот сдали бы деды немцам Москву в 41-м, сейчас бы мы немецкое пиво пили и на «фольцвагенах» ездили…
          – Я вообще не понимаю этот праздник! Сколько лет прошло, а мы всё на парады ходим!
          – А вы слышали, что Сталин первым хотел напасть? Его просто Гитлер опередил.
          9 мая школьников выгнали на парад. Было это «добровольно-принудительно». Можно было не ходить, но потом были последствия, особенно, для учителей. От парада могла спасти только внезапная смерть…
          В назначенный час детей пришло две трети, настоящих патриотов среди них было еще меньше. Тинейджеры, блогеры, скутеристы, близорукие геймеры, малолетняя шпана и прочие представители «нежного возраста». Некоторые оделись, как на Хэллоуин, однако нацепили георгиевские ленточки.
          – Сброд, – прошипел пожилой учитель физики Виктор Иванович. – Кому страну оставляем?
          Один тинейджер приперся с фотографией солдата Второй мировой войны в рамке и был очень горд собой. Учителя онемели. Это была фотография солдата Вермахта.
          – Ты где это фото взял? – спросили мальчишку.
          – Из интернета скачал.
          Учителя попросили парнишку фото убрать, но тот ничего не понял и долго возмущался: «А чо такого?»
          – Ты идиот? – поинтересовалась одна деваха с афрокосичками. – Это же американский солдат!
          Дали отмашку, и началось шествие. Шли с хохотом, орали, матерились беззлобно.
          – Это не парад Победы, – сказал учитель физики, – а шабаш. Ведьмы, черти, упыри и прочая нечисть.
          – Песню за-пе-вай! – потребовала директриса.
          Один тинэйджер тут-же выдал:

                Цвет настроения синий
                Внутри Maritni, а в руках бикини
                Под песню «Синий иней»
                Она так чувствует себя богиней.

          Девчонки захохотали. Но песня понравилась не всем. Послышались недовольные голоса:
          – Другую! Другую давай!
          Тот же пацан быстро перестроился:

                Если ты секс-бомба, то я сапёр
                Если это шоу-шоу — я режиссёр
                Потанцуй, потанцуй, потанцуй
                Потанцуй со мной…

          – Они безнадежны, – махнул рукой Виктор Иванович, и Марьин понял, что сегодня физик напьется. У старого учителя-вдовца был сын-коммерсант и такой же внук, избалованный теплыми морями и экзотическими островами. Внук мечтал учиться за границей, то ли в Оксфорде, то ли в Кембридже, то ли в Хогвартсе. «Ненавижу Рашку», – любил говаривать он. Для Виктора Ивановича День Победы давно превратился в день беды.
          И вдруг кто-то запел «Катюшу». Тинэйджеры не поняли, покрутили головами. Песню подхватил другой голос, юный девичий. Потом третий голос, мужской. Песня потекла над толпой.
          На следующий парад Марьин не пошел. Он остался дома, смотрел старые фильмы про войну. С Ириной они к тому времени развелись, и никто не мешал ему отмечать праздник, как хочется.
          Сейчас ему про этот парад со школьниками вспоминать было неприятно. Веселая толпа милых деток была противна. Да и не хотелось марать нечистым святой день, всё равно что брать икону грязными руками.
          Баба Зина достала припасенную бутылку водки и граненные стаканчики. Себе налила поменьше, внуку – побольше.
          – Помянем всех, Сережа, –  сказала она.
          По всем семьям война прошла косой. Старик Полушкин потерял брата, Ермил – отца.
          Вечером к ним пришли Анна Полушкина и ее сестра, сухонькая баба Шура. Следом прилетела бабка Сорока.
          Гости принесли бутылку красного вина, баба Зина выкатила закуску. Бабки выпили, немного поговорили, поплакали. А потом затянули песню:

                В полях за Вислой сонной
                Лежат в земле сырой
                Сережка с Малой Бронной
                И Витька с Моховой.

          Эту песню Марьин слышал с детства. Маленький Сережа представлял реку в ивовых зарослях и поля за рекой. Поля пашут, поля сеют, а под землей лежат солдаты – Сережка и Витька. Их забыли или потеряли. Они лежат уже давно. Их одежда истлела. Сквозь кости проросли корни высокой травы. Очень жаль было матерей. Почему они не спят? Почему горит лампа? Матери ждут. Напрягала несправедливость. Они погибли, а подруги их не дождались, замуж вышли и у них всё хорошо.
          Гости разошлись уже затемно. Серега в это время уже спал. Ему снился дед Матвей в молодости – морской пехотинец, участник обороны Ленинграда.


                Шумелов

          В прошлой жизни Николай Сергеевич Шумелов был талантливым, практически гениальным, хирургом. Выбрав свой путь, он упорно добивался цели. Медицинская академия, ординатура, работа в клинике, операции – всё это сопровождало его в служебной жизни. Красавица жена, две дочки-близняшки, прекрасная квартира, машина, дача – это было в личной жизни. Всё складывалось благополучно, многие коллеги ему завидовали. Всё рухнуло в одночасье. Вернее, разрушаться оно стало давно. Коньяк и дорогое марочное вино – за прекрасно выполненную операцию, водка и пиво – с друзьями, за компанию, против стресса. Итог творческой жизни, загубленной родными «чернилами», очевиден.
          Однажды Шумелов оперировал после бурного ночного возлияния. Что они отмечали, он уже не помнил. Голова раскалывалась, руки тряслись. В итоге чуть не погубил пациента.
          На первый раз начальство его пожурило, припугнуло, мол, если еще раз… Но история повторилась. Произошло выяснение отношений с главврачом. Тот предложил Шумелову уволиться. Николай так и сделал.
          Оставшись без работы, Шумелов запил, развелся. Недели три он кочевал по друзьям, но нигде за задерживался больше четырех-пяти дней. Николай просил подыскать ему домик в деревне, желательно, глухой, малолюдной. Весной 20… года ему рассказали, что в деревне Кузиной есть пустой дом.
          Прежний хозяин давно умер, а дети и внуки «гнилушками» заниматься не хотели, поэтому и продали Шумелову дом за символическую плату. Шумелов перевез в Кузину остатки своей, когда-то очень дорогой, библиотеки, телевизор и гитару. Когда машина, нанятая для перевозки, уехала, Шумелов почувствовал облегчение. Начиналась новая жизнь.
          Николай посадил огород – три ведра картошки и четыре грядки мелочи, набросал вдоль забора семечек подсолнуха. Подправил дом, подколотил, вставил в двух окнах выбитые стекла, побелил печь.
          В деревне Шумелов очень быстро стал своим. Утратив статус хирурга дорогой клиники, он стал деревенским знахарем. За помощью к нему обращались в любое время дня и ночи. Приходили с порезами, ожогами, вывихами, занозами, чирьями и т.д. Николай помогал всем. Деревенские расплачивались не деньгами, а продуктами. Тащили к нему в дом соленья-варенья, молоко и простоквашу. Принимал Шумелов и самогон, но его приносили редко – спиртное было очень ценным продуктом.
          «Ты, Николаша, теперь земский доктор! – пошутил как-то старик Полушкин. – Живи – не тужи, общество тебя прокормит».
          Иногда к знахарю Шумелову приезжали соседних деревень. Приперлась раз к Шумелову жертва случайного залёта – глупая Любка Бутылкина из Пшеничной. Всё рассказала ему, как на исповеди. Гуляла она с Ванькой, а Ванька-кобель еще гулял с ее подружкой Галкой. Галке ничего, а вот Любка залетела. Месячки уже три недели не идут, уже и на соленое тянет, а от жареной картошки тошнит. Мамка с папкой, если узнают, то могут запросто коромыслом пришибить.
          – Я – не гинеколог, – просто сказал Шумелов, – и не бабка-задворушка. Криминальные аборты не делаю.
          – А кто делает? – начала пытать его Бутылкина.
          – Езжай ты, милая, в город. Сходи там к нормальному врачу.
          Глупая Любка уехала от Шумелова в большой обиде. В город не поехала, но какая-то бабка ей помогла. Бутылкина чуть не померла, с кровотечением и температурой за сорок ее увезли в областную больницу. После этого к словам Шумелова деревенские стали прислушиваться. Если знахарь говорил «ерунда», то все проходило само собой. Если Шумелов говорил «это серьезно», нужно было срочно ехать в город.
          Старая жизнь иногда напоминала о себе. Дочери звонили раз в две недели, чтобы отчитаться, что у них все хорошо. Жена долго не переживала – через три месяца вышла замуж за помощника Шумелова, молодого перспективного парня. Она любила успешных. Чтобы полностью утвердить свою победу над Николаем Наталья Шумелова прислала ему приглашение на свадьбу. Зря она это сделала.
          Шумелов явился на торжество в дорогом костюме, который остался у него из прошлой жизни, ослепительной белой сорочке с черным галстуком-бабочкой. Был он трезв и рассудителен. Занял место на краю стола. Весь вечер пил только минералку.
Когда пришло время дарить подарки, Шумелов пожал руку помощнику, а бывшей жене подал маленькую официальную коробочку. В таких обычно дарят юбилярам потешные медали. Жена усмехнулась – Шумелов был понятен в своей простоте.
          – Да ты открой, – сказал Николай. – Посмеши гостей.
          Наталья открыла коробочку и обалдела. На позолоченной медали (ее делали Шумелову на заказ) были выбиты два эрегированных перекрещенных фаллоса с надписью «За взятие за щеку!».
          Разразился грандиозный скандал. Пьяные гости выкинули Шумелова из ресторана. Хотели еще звездюлей навалять, но хирург драться умел. Пару носов он в тот вечер свернул – добавил работы коллегам.
          Вернувшись в Кузину, Шумелов запил. Он пил, играл на гитаре, матерился и плакал, засыпал. Проснувшись, начинал всё по новой. Так продолжалось две недели. Ко времени приезда в деревню Марьина Шумелов был трезв, общителен и вежлив.
          Они как-то сразу сошлись, появились взаимные темы для разговора, совместные дела. Решили ходить вместе на рыбалку и даже поискать клад в разрушенной церкви.
          – Захочет, бывало, человек начать новую жизнь, – философствовал Шумелов. – Перестанет пить, курить, по утрам бегать начнет. А потом вдруг всё бросит. Почему? Не знаешь. Да потому что новую жизнь надо начинать с чистого листа. На старом пепелище новую жизнь не начинают.
          – И что делать?
          – Для начала нужно решить все проблемы: долги раздать, обидчиков простить, самому повиниться. Можно, конечно, сбежать, к примеру, в деревню, но проблемы за тобой потянутся. Они все в голове сидят. Да и бежать надо куда подальше, тут деревней не отделаешься. В большой город надо бежать.
          – В большом городе, – сказал Марьин, – одинокий человек еще более одинок.
          – Всё так, – согласился Шумелов. – Но в большом городе больше возможностей. Зря ты сюда приехал. Надо было в большой город бежать. Трудно тебе будет, по себе знаю. Ты ведь для них чужой, городской.
          – Да они меня с детства знают! – возмутился Марьин.
          – И что с того, что знают! Ты ведь ни одну зиму здесь не зимовал. Приезжал летом, как подарок с витрины. Подумаешь, Сережка Марьин, бабы Зины внук! Вот я одну семью знаю. Муж с женой, пенсионеры. Переехали жить в деревню Лягушину. Года три с ними никто не общался. Дачники, что еще сказать? Когда они козу завели, с ними даже здороваться стали.
          – Так что мне, – поинтересовался Марьин, – козу завести?
          – Зачем? Скажут, городской дачник с ума сходит. Тут решение самое простое: нужно быть со всеми честным. В деревне нет маленьких людей. В деревне все личности, даже этот Костяня убогий, Ермил и дед Полушкин. Даже Ванюша-дурачок, прости, Господи, и тот личность. Начнешь юлить, обманывать, сразу раскусят. Они на такие дела очень быстро реагируют. Тут ведь полутонов, как в городе, не признают. Черное – это черное, а белое – это белое. Поэтому будь самим собой.
          Сергей с детства знал ближайших соседей. Здоровался, разговаривал с ними, но реально не знал, что они думают о нем. Жители другого края деревни, Кузиной Дальней, ему были не понятны. С ними не хотелось ни воевать, ни дружить.
          Марьин, подумал и решил быть самим собой.


                О женщинах и не только…

          Как-то вечером Марьин и Шумелов сидели с удочками на берегу Тымы. Рыба клевала странно, то не брала наживку вообще, то на нее нападал жор. Пока Шумелов не курил, рыба не клевала. Но стояло ему взять сигарету, поплавок тут же падал на дно. Они поймали с десяток чебаков, несколько окуней и одного карася.
          Шумелов и Марьин разговаривали. Разговаривали, конечно, о женщинах.
          – Это хорошо, что ты развелся, – сказал Шумелов. Он не осуждал Марьина, тем более что многие из его друзей (да и сам доктор) развелись или были женаты вторым или третьим браком. – Значит, это была не твоя женщина.
          – А как понять, что это твоя женщина? – Марьин с интересом посмотрел на знахаря. Про «твою» женщину ему уже говорили.
          – Ты ведь ищешь себе женщину не только для постели? Ты ищешь себе подругу, единомышленника, того, кто тебя поддержит?
          Марьин подумал и согласился.
          – Мало сейчас стало женщин, готовых за любимым пойти в Сибирь, как жены декабристов. Молодые, может быть, еще пойдут, но женщины постарше, да еще с детьми – фиг вам! Нам и здесь хорошо. Чего я там, в этой Сибири, не видала?
          Ирина любила говаривать, что не пойдет жить в шалаш с милым, потому что не умеет спать на голой земле. Один раз Марьин вытащил ее в поход с ночевкой. После ночевки в палатке, в тонком спальнике, искусанная комарами, Ирина проклинала мужа и его затею. Уже потом выяснилось, что с богатым «папиком» она отправилась не просто в поход выходного дня, а на сплав по горной речке на несколько дней.
          – Сейчас очень много меркантильных баб. Уже на первом свидании постараются тебя прощупать. Прямо, в лоб, конечно, не спросят, какая у тебя должность и какая зарплата. Будут просить: «Расскажи о себе. Мне интересно всё узнать». Когда расскажешь, начнут радоваться: «Так вот где ты работаешь! И зарплата большая!» Потом начнут пытать: «Как ты проводишь свободное время? А любишь ли ты путешествовать?»
          Один мой приятель Вася Гайдук, кстати, человек не бедный, любит над такими поёрничать. Придет на первое свидание в свитере и джинсах, прикинется простым работягой. Пригласит даму в дешевую кафешку. «Ой, да я в ЖЭКе сантехником работаю, зарплата маленькая. Путешествовать? Да я дальше Тюмени нигде не был!». Женщина, конечно, уходит в глухую оборону: «У нас ничего не получится, не звони мне больше и не пиши». Вася в притворном расстройстве: «Ты же меня совсем не знаешь!» «Да тут и знать нечего!» Свидание окончено. А история продолжается. Где через неделю проедет Вася по улице на своем «джипе», увидит на тротуаре ту женщину и притормозит. Женщина в удивлении: «Это ты?». «Ну, я. Я бы тебя подвез, но, извини, очень много дел…» И уедет.
          - А дальше?
          - Потом уже женщина находит Васин телефон, начинала названивать, писать. Начнет намекать на свидание. Но хрен-то там! Поезд ушел.
          А бывает, начнет мужик встречаться с деловой независимой женщиной, лет тридцати восьми-сорока, а у нее бизнес, квартира, машина. Потом вдруг выясняется, что квартиру оставил после развода первый муж, второй муж подарил машину. А бизнес ее – фикция. Предприниматель. «Предпринимаю активные попытки выбраться из трудной жизненной ситуации». Вот такая сильная и независимая, которой не нужны деньги!
          Марьин хотел расспросить про такого интересного человека, как Вася Гайдук, но Шумелов и без того шпарил дальше.
          – С женой Вася развелся, потому что она хотела всего и сейчас. Началось всё через неделю после свадьбы: «Давай, большую кровать купим». Дальше – больше. Давай, новую мебель поставим. Давай, ремонт сделаем. Давай, машину купим.
          – Как в сказке про золотую рыбку, – подсказал Марьин.
          – Один в один, – согласился Шумелов. – Причем всё это за Васины деньги. Потом она захотела большую квартиру. Поставила Васе ультиматум: «Или мы переезжаем в новую квартиру, или я ухожу к маме!» Как думаешь, что он выбрал?
          – К маме ее послал?
          – И не просто послал, но и сам машину нанял, чтобы вещи перевезли. Пришла с сумочкой, отвозила целую «газель»! С плохим-то мужем! Потом он нашел бабу простую, без понтов. Хорошо всё было. Женщина покладистая, готовила, стирала, убиралась, под шкуру не лезла. Главное, деньги берегла, не расходовала на ерунду. Но у Васи есть одна страсть – собирает книги по искусству. Выписывает, покупает, меняет. У него такая библиотека, что иной доктор наук позавидует. Вот один раз достал он очень дорогую книгу. Пришел домой, довольный. А жена ему скандал закатила. «Сколько хлеба на эти деньги можно было купить!» – орала. Вася сел, подумал, да и выхерил ее из дома.
          – Ага, – улыбнулся Марьин. – Эта скупая оказалась.
          В этот момент у Сергея клюнуло. Марьин вытащил очередного чебака, размером «мелких мы выбрасывали, а больших в спичечный коробок складывали».
          – Совсем глупым был человек, который назвал женщин «слабый пол», – продолжал Шумелов. – Есть у них такая штучка, которая посильнее ядерной бомбы.
          – Какая? – прищурился Марьин.
          – А ты будто не знаешь! Сладкое место. Вагина – это страшная сила. Миллионы мужиков через нее погибли, миллионы еще погибнут. Не прав был старик Фрейд, говоря, что маленькая девочка маленькому мальчику завидует, потому что у него писюн. Может такие и есть, только ведь маленькие дети еще пол не отличают, вместе купаются. А когда они пол начинают отличать, то начинают сравнивать. У тебя – так, а у меня – так. Как в анекдоте. «Мама сказала, когда я вырасту этого добра у меня будет – девать некуда».
          Ирина любила интимные стрижки. Делала полоски, треугольники, ёлочки и букву V (Виктория). Своё сладкое место она называла «кормилица». Сейчас про это вспоминать Марьину было неприятно.
          – Комплекс вины – это механизм манипулирования. Если уж тебя женщина виноватым назначила – это навсегда. Всегда будешь виноват, во всем. На море не съездили – ты виноват. Сапоги со скидкой не купила – ты виноват. Ребенка в музыкалку не устроили – ты виноват. А начинается всё с малого, когда только вместе жить начали. Ты приходишь, она надутая, обиделась. Что случилось, спрашиваешь? Ничего, говорит. И продолжает дуться, молчит. И ты начинаешь искать причину. В себе. Это потому, что я посуду не помыл? Нет. Потому что в туалете не смыл? Нет. И так версий десять. Она продолжает дуться. А ты в конце концов говоришь: «Да ладно, всё нормально». Не виноват, а извиняешься.
          – И как быть?
          – Да очень просто. Если ты не виноват, то не извиняйся. У одного моего приятеля, препода из института, жена любила дуться. По неделям с ним не разговаривала. Он сначала тоже причину искал, а потом начал на это забивать. Не разговариваешь? Надулась? Ну и хрен с тобой, золотая рыбка. Пойдет, музыку включит, фильм посмотрит. Жена пропсихуется, и снова, милая и нежная.
          – И чем у них всё закончилось?
          – Чем закончилось? Развелись через четырнадцать лет.
          – Бывает наоборот, – продолжал Шумелов. – Пожив годик-другой, женщина начинает опускаться до бытового хамства. Иди жрать! Рожу умой! Если спросишь, почему ты так говоришь? Скажет: «Мы же уже – свои. Зачем нам эти сантименты?» Ходит по дому в одном халате, непричесанная. Обзовет тебя. И при этом смотрит, смотрит на твою реакцию. Ты обиделся? Если скажешь «да», скажет «ты что, как маленький?» Лучше сказать: «Ты о чем? На что я должен обидеться? Что ты сделала?» Тогда женщине придется объясняться, но она так не сделает. Если будешь дуться и молчать – еще хуже. Нашла слабину. Аллилуйя!
          – Тебе книги по психологии надо писать! – восхитился Марьин.
          – Может и надо, – согласился Шумелов. – Это всё, Сережа, опыт. Если б я знал в двадцать лет, то что знаю сейчас, то не совершил бы многих ошибок. Но человек такая скотина, что не хочет учится на чужих ошибках, а стремится свои набивать.
          – Николай Сергеич, у тебя много женщин было?
          Шумелов пожал плечами.
          – Ну было мало-мало. Я их не считал.
          Знахарь лукавил, было у него за всю жизнь не меньше двадцати женщин. Стоило ему только появиться в Кузиной, как к нему начала захаживать соседка Надька. Приходила глубокой ночью, крадучись, когда Васька крепко спал, задавленный алкогольными градусами. «Гостила» часика полтора или два и также незаметно исчезала. Когда утром Васька просыпался, жена лежала рядом и мирно сопела в две дырочки. Так продолжалось недели две, а потом Надька заявила, что уходит от Васьки к Шумелову, потому что «с ним ей хорошо». Шумелов, мягко сказать, охренел и популярно объяснил женщине с высокой половой конституцией, что «ценим и так далее, но, так сказать, зер гуд». Надька обиделась и ушла, а вместе с ней «ушли» часы Шумелова.
          В другой раз к нему на огонек «случайно заглянула» подруга Светки, разбитная Зинка. Ее уже кто-то напоил и полюбил. Перспектива получить вместо с ласками Зинки в подарок чей-то краснознаменный триппер знахаря не обрадовала. Сыграла нормальная человеческая брезгливость, он наплел женщине про какой-то средневековый обет целомудрия и выставил за дверь.
          – А ты сам, когда развелся, чем спасался?
          Марьин монахом не являлся. После развода с Ириной в его жизни появилась Вера, воспитатель детского сада. Считается, что у учителя и воспитательницы может выйти неплохой союз. Однако на деле их разъединило то, что объединяло – дети. Всё свое рабочее, часто, и нерабочее время, Вера посвящала детям. На Сергея времени почти не оставалось. Их короткие встречи, прогулки, походы в кино одиночества Марьина не разгоняли, а делали его совсем непонятным. Есть женщина или нет? Вроде бы, есть. Но кто она тебе? Знакомая, подруга или любовница? Когда Марьин предложил Вере интимную близость, она сказала, что «еще не готова». Так, не получив статуса «любовница», подруга Вера, отошла в категорию «знакомая». Гулять они стали реже. Когда Марьин приглашал Веру «пройтись, прогуляться», у нее всегда находились неотложные дела. Они созванивались по телефону, но всё реже и реже. А потом бросили это бесполезное занятие.
          Марьин коротко поведал Шумелову эту историю.
          – Видимо, не хотела, поэтому и не пришла, – подвел итог знахарь. – Если женщина захочет заполучить мужчину, то ее ничего не остановит. Сама придет. Ночь-полночь – не заметит. Но это только, если ты ей интересен. Если ты ей звонишь и говоришь «давай, встретимся», а она отвечает «ну, давай». Как будто, тебе одолжение делает. Тут лучше все звонки прекратить и не встречаться с ней, даже под страхом смертной казни.
          Между тем солнышко опустилось за темный лес. Над головой нудно запели комары. Друзья начали собираться по домам.
          – Я так твою ситуацию вижу, – сказал Шумелов, когда они топали от реки. – Ты поживи спокойно, полгодика или год, но не больше. А то понравится. Если встретиться хорошая женщина, сразу под венец ее не веди. Присмотрись. А то новая жена может оказаться хуже, чем старая.


                Ермил

          В прошлой жизни, лет двадцать назад, Ермила звали просто – Геннадий Степанович Кузин. Гена родился после войны. Отец его пришел с фронта израненный и умер, когда мальчику было четыре года.
          Оставшись без мужика, который, кстати сказать, делал самую лучшую сбрую во всем районе, семья впала в нищету. Соседи помогали, как могли, но они и сами терпели нужду. Бывало, что Гена и две его старших сестры, Галя и Люда, не ели по три дня. Мать, словно с ума сошла, начали выпивать и спать со всеми подряд, наверно, так переживая своё бабского горе. Худой болезнью она не заразилась, просто забеременела непонятно от кого, говорили, от счетовода. В положенный час родила двух девочек-близняшек, черноволосых и черноглазых, отвезла в город и подкинула на порог дома малютки. Ее нашли быстро, приехал милиционер. Она написала официальный отказ с объяснением «мне их нечем кормить».
          Потом мать успокоилась, перестала пить и гулять, много времени проводила с детьми. Выполняла обычную женскую работу, стряпала, шила, вязала. Постепенно Кузины «раздышали» – корову купили, куриц завели.
          Когда Гена в школу пошел, старшие сестры уже в городе учились: Галя – на швею, Люда – на повара. В деревню они не вернулись.
          Еще до школы Гена Кузин начал мастерить первые свои самоделки. Он делал парусные кораблики из щепок с парусами из бумаги. Строил крейсера из досок и консервных банок.
          Сосед Андрейка сделал машинку из вирка от ниток, резинки и двух спичек. Гена обмозговал это дело, разобрался и собрал целый танки из четырех вирков с резинками и трех спичечных коробков.
          Ванька Марьин сделал лук. Хороший лук. Загнул ивовый прут, наладил тетиву из бечевки и стрелы из штакетника (как раз заканчивали в Кузиной Дальней новый дом, окна вставляли). Гена Кузин посмотрел и завидно стало. Походил, подумал и через три дня сделал арбалет.
          В школе проявился у Гены пытливый ум и необычайный талант к технике. Если б заметили это учителя, далеко бы пацан пошел.
          Дядя Матвей Марьин принес схему детекторного приемника. Гена собрал его за неделю. Потом клал наушник в кружку, чтобы на весь дом было слышно. Соседи приходили к ним слушать последние известия, погоду и, конечно, популярные песни.
          Окончив восемь классов, Гена пошел в профтехучилище. Жил в общежитии. Сестры замуж повыходили, могли бы и в себе пригласить, но со зятьями у деревенского парня как-то сразу не заладилось – оба были здоровые, любили выпить, дрались.
          Армейскую службу проходил в автовзводе. В армии его Ермилом прозвали. «Ермила – деревенское чудило», – говаривал прапорщик Сопко.
          После армии работал водителем в колхозе. Тихонько ушла в мир иной его бедная мать.
          С женщинами Геннадию не везло. Первая жена любила вольную жизнь, поэтому и упорхнула, оставив на его иждивение четырехлетнюю дочь Янку. Яну он вырастил, в город учиться проводил. Дочь в городе и осталась, замуж вышла.
          Вторая жена любила выпить, в запоях по две недели пропадала в городе, в килдымах. Если оставалась дома, то выпивала всё вплоть до аптечки. Напивалась до «белой горячки». Геннадий воевал с ней, как только мог, один раз даже на цепь посадил, чтобы из дома не сбежала и не напилась. Кончила жизнь она трагично – хватила бабкиной настойки на сирени и сразу пожелтела. Печень разложилась.
          Третья жена была гражданская, сожительница, городская. Не хотела в деревне жить, хотела, чтобы он в город переехал. Прознала как-то про армейское прозвище Геннадия и настоящим именем уже не звала. Потом и деревенские прознали. Геннадий-Ермил соблазнился, в город уехал, да только два года там и прожил. Не смог. Высотные дома «курятниками» звал, в автобусах ездить не любил.
          В деревне Ермил зажил бирюком. Ни с кем не общался, в гости ни к кому не ходил и к себе никого не звал. Всё время что-то мастерил. Как-то городские прознали, что он мастер – золотые руки. Начали к нему приезжать. Привозили для починки сломанную технику, а еще всякий хлам – на запчасти. Хорошо платили. Большую части заработанных денег Ермил посылал дочери, а себе оставлял лишь на продукты.
          Весной 20… года у Ермила начались проблемы с желудком. После еды начинались спазмы, скручивало до рвоты. Пришлось лечь в больницу на обследование, там признали рак желудка на третьей стадии и отмеряли ему год жизни.
          Ермил отнесся к произошедшему с мудростью философа. Сделал дочери завещание на дом (единственное, что у него было), помирился с соседями, стал радушным хозяином. Еще никогда дни его простой жизни не были такими яркими. Он жил.


                Ванюша

          У Ванюши голубые васильковые глазки. Носик у Ванюши курносый. Лицо мальчика круглое, кожа лоснится. Бровки «домиком». Всегда улыбается. Зубы неровные, в два ряда. Такого бы в стародавние времена приняли за упыря и убили без жалости. Но Ванюшу убивать нельзя. Он – обычный деревенский дурачок.
          – Ванюша, спой песенку…
          Ванюшу не надо упрашивать. Он большой любитель петь разного рода песенки. Знает «Расцветали яблони и груши…», «Ой, мороз, мороз», «По Дону гуляет…».
          – Каку? – только интересуется он.
          – Какую хочешь.
          Подбоченившись, Ванюша начинает свою любимую:
          – Ой, ябина мудявая…
          С ума Ванюша не сходил. Просто родители заделали его в пьяном виде. Старшие четверо, вроде бы, нормальные. Двое младших – тоже ничего. А этот «не получился». Его сдать предлагают, но на Ванюшу пособие полагается. Ванюша – кормилец.
          Мальчик поет изо всех сил, старается. Хотя здесь не медведь на ухо наступил, а танцевали два медведя на обоих ушах.
          – Ой, ябина ябинушка, што засула ты?
          К Ванюше один раз даже учителя привозили из города, седенького старичка. Он давай ему картинки показывать: «Как собачка говорит? Гав! Как кошечка говорит? Мяу!» Ванюша посмотрел на него и очень четко произнес: «Ты – пидорас!» На этом вся учеба закончилась.
          Санька Звягин любит над Ванюшей подшучивать. Если встретит его, обязательно что-нибудь придумает.
          – Ванюша, покажи хер! Сигарету дам!
          Ванюша показывает и потом клянчит:
          – А сига? Сига-ре-та!
          – Пошел на хер! Мал еще!
          Ванюша заплачет, побежит к старшим жаловаться. Старшие начнут Саньку ловить. Однако того поймать не так-то просто. У Саньки много хитрых секретных мест, где, пожалуй, можно пересидеть не только Ванюшиных братьев, но и ядерную войну.
          До приезда Марьина Ванюша часто приходил к бабе Зине, песенки пел. Бабка угощала его за это пряниками и конфетами, учила не матерится. Стишкам хорошим учила. Про зайку, которого хозяйка бросила. Про мишку, которому лапу оторвали. Получалось плохо, так как в Кузиной Дальней мужики учили его матерным стишкам. Ванюша запоминал их легко, также легко выдавал.               
          – Ванюша, не матерись! – грозила пальцем бабка. – Это плохо. Я вот тебе конфетку дам. Не будешь материться?
          – Не буду, баба! – обещал Ванюша. Но скоро забывал о своем обещании, а к бабке являлся с очередным матерным стишком.

                Шел из лесу Дед Мороз,
                Всем подарочки принес:
                Кому – чо, кому – ничо,
                Кому – х... через плечо,
                Кому – майку полосату,
                Кому – письку волосату,
                Кому – книжку «Тихий Дон»,
                Кому – штопанный гондон.

          Дня через четыре после приезда Сергея Ванюша заявился к бабке. Накануне прошел сильный дождь, и в Просаке стояли большие лужи. Ванюша выкупался в теплой луже и пришел к бабке грязный и довольный.
          Марьин прибирался в ограде.
          – Привет, – сказал Сергей. – Как тебя зовут?
          – Ваня.
          – Сколько тебе лет?
          Ваня показал на пальцах. Цифр он не помнил. Да и не было ему особой разницы: восемь или девять.
          – Баба дома? – вот что волновало мальчика. Конфетку хотелось или пряник.
          – Дома, – сказал Марьин и стал смотреть, что будет делать Ванюша: останется в ограде бабку ждать или в дом попрётся.
          Ванюша немного помялся возле ворот, потом потащился к поленнице, постоял немного, потом прошел к собачей конуре, заглянул в нее. Не обнаружив собаки, видимо, сильно удивился. Пошел к амбару, прикоснулся грязным пальцем к закрытому замку.
          Тут и бабка вышла. Всплеснула руками:
          – Ой! Да что-ж ты такой грязный? Ты в луже купался?
          – Ага, – ответил мальчишка, очень довольный собой.
          – Ай-яй-яй! – покачала головой бабка. – В лужах купаются только поросята! Что ж теперь с тобой делать?
          По здравому разумению, следовало бы Ванюшу вымыть, а то и выкупать, одежду постирать. Однако, зная дурной нрав матери мальчика, делать этого никак нельзя было.
          – Сережа, – попросила бабка, – отведи его домой.
          Ванюша, осознав, что останется сегодня без конфеты, принялся ныть.
          – А не чистым трубочистами, – строго сказала бабка, – стыд и срам!
          Марьин взял мальчика за руку и повел домой. На улице им никто не встретился, видимо, все заняты были своими повседневными делами.
          Возле дома Ванюши его мать Светка громко разговаривала с двумя бабами, да еще дед курил на скамейке. Увидев Марьина с мальчиком, все трое разом замолчали. Дед затушил окурок.
          – Принимайте, – сказал Марьин, думая, что сейчас Ванюша побежит к матери. Но у того голова работала по-другому. Ванюша застыл соляным столбом и громко заревел.
          – Ты что с ним сделал?! – накинулась на Марьина Светка. Она схватила Ванюшу, принялась ощупывать, от чего тот заревел еще громче. – Ты, училка несчастная!
          – В лужу спихнул, – запричитали бабы. – В лужу больного ребенка… Изверг! Сердца нет… Как так можно? А еще учителем работает! Гестапо!
          – По сопатке сщас получишь! – взвился со скамейки дед. – Светка! Где мужики? Зови всех! Сщас мы ему…
          – Да ничего я с ним не делал! – заорал Марьин. – Он сам к нам такой пришел. Баба Зина свидетель.
          – Бабкой прикрылся, вояка! – не успокаивалась Светка. – Когда делал – не думал. А сщас бабку на помощь зовешь.
          Последнее было сказано ей больше для понта, чтобы не уронить авторитет в глазах деревенских. Я, мол, хорошая мать, за своего ребенка всегда горой. Матерясь и возмущаясь, Светка увела ребенка в дом. Без нее старику и бабам Марьин стал не интересен. Бабы пошли по своим делам. Дед вернулся на скамейку, достал из кармана штанов тощую пачку «Примы», закурил.
          Подходя к своему дому, Марьин увидел, как за ворота прошмыгнула бабка Сорока. Очень торопилась, поэтому Сергея не заметила.
          – Зачем она приходила? – спросил Марьин у бабушки.
          – Свежую сплетню рассказать. Будто ты Ванюшу в луже искупал.
          – И что ты ей сказала?
          – Сказала, что не видела, –  баба Зина была изумительна в своей простоте.
          – Да не купал я его нигде! Он сам пришел! – Марьин просто обалдел от такого оборота событий. – Я в ограде прибирался… тут он является… весь грязный. Мне что заняться больше нечем, как дураков в луже купать!
          Бабка заворчала и ушла в дом.
          Вечером пришли с разборками отец Ванюши и Иван Кузин. Им Марьин пересказал всё слово в слово. Мужики ему поверили или сделали вид, что поверили.
          – Интересное кино, – сказал Марьин, – сначала я искупал Ванюшу в луже, а потом сам привел к матери, чтобы люлей огрести? Так что ли?
          Мужики подумали и согласились, что так мог сделать только ненормальный человек или отчаянный мазохист, потому как мужики могут и убить в горячности.
          Короче говоря, нежданные гости ушли без драки. Да и драться им не хотелось, пришли больше попугать, для порядка. Марьин получил урок, что с деревенским дурачком лучше не связываться.
          На следующий день Ванюша явился снова. Он где-то раздобыл здоровенную дохлую крысу и тащил ее за хвост вместо машинки. У мальчишки была улыбка героев Марка Твена.
          Марьин закрыл ворота на засов, и дурочка не пустил. Ванюша потоптался немного и побрел по своим важным делам. Бабке про визит Ванюши Марьин ничего не сказал.


                Страшные сказки на ночь

          Марьин ходил на рыбалку, на Иртыш, километров за пять от деревни. Там на реке был большой омут, в котором водилась рыба. Домой он вернулся вечером и первое, что увидел, был свет в нежилой половине дома. Войдя туда, Сергей обнаружил детей. Детей было пятеро. Марьин уже встречал их в деревне.
          Самым старшим был Федор. Связавшись с малышнёй, он чувствовал себя немного неуютно, поэтому говорил мало и всем видом показывал, что он здесь самый взрослый и опытный. С Федором был толстый Шурик. Здесь находился и белобрысый матерщинник Санька. То есть, вся компания была в сборе. Четвертым был десятилетний Васятка, младший брат Федора. Он таскался за Санькой, как адъютант за генералом. Матерщинник часто брал его с собой на рыбалку и по грибы. Значит, и на посиделки притащил. Пятой была девочка лет восьми, Васяткина сестра Маринка.
          В заколоченной половине дома, в страшном обиталище призрака удавленника дети сидели возле стола. Свеча горела.
          – Вы чего здесь? – не понял Марьин. – В карты играете?
          – Посиделки у нас, – сообщил Федор.
          – Понятно, – буркнул Марьин и пошел в свою половину.
          Бабка встретила его на пороге. Руки в боки. Вид боевого хомяка на взводе.
          – Кто там? – спросила она. – С кем ты говорил?
          – Ребятня местная.
          Бабка встрепенулась:
          – И чо оне там? Заронят чего, а мы потом сгорим! Ты уж пригляди за ними.
          Пришлось возвращаться.
          Дети второму приходу Марьина не обрадовались, глядели искоса, насупились.
          – Молодежь, расслабьтесь, – сказал Марьин. – Бабка не пускает. Говорит, что выпивши. Я в комнате лягу. А вы – сидите.
          От постели пахло пылью и слежалостью. Марьин лег поверх покрывала. Расправлять постель ему не хотелось. Больше того, ему казалось, если сдернуть покрывало, все постельное белье рассыплется в прах.
          Ребята немного успокоились. Сначала они поговорили о разных мелочах, посмеялись. Потом Васятка заглянул в комнату, проверить, спит ли Марьин. Сергей притворился глубоко спящим.
          – Дрыхнет! – радостно сообщил Васятка. – Самогону напился.
          Последнее было сказало с лютой завистью. Самому Васятке по малолетству пить еще не разрешали. Правда, один раз во время застолья пьяный отец налил ему стакан водки и заставил выпить. В кино Васятка видел мужиков, которые пили водку, как воду, огромными глотками. Он схватил стакан, глотнул. Водка обожгла ему горло. Васятка поперхнулся, закашлял. А гости долго и радостно смеялись…
          Узнав, что Марьин безмятежно спит, дети вернулись к прерванному разговору.
          – А вдруг покойник придет? – спросила Маринка.
          Марьин понял, что разговор шел о повесившемся хозяине дома. Дети устроили здесь посиделки, чтобы набояться досыта. Если бы он не пришел во второй раз, коллективный сеанс раздачи халявного адреналина закончился уже давно. Но сейчас присутствие взрослого, хотя и спящего, человека придавало им смелости.
          – Не придет, – отмахнулся Федор. – Его глубоко закопали. Потом еще бабки на могилку ходили, делали там что-то…
          – Если придет, – сказал Шурик Толстый, – мы дедушку-суседушку позовем. Нужно только сказать: «Дедушка-суседушка, помоги!» Он сразу явится и поможет.
          – А ты сам видел дедушку-суседушку? – спросил Васятка.
          – Не-а. Он невидимый. Когда моя мать умирала, в углу кто-то плакал.
          – Он в углу живет? – спросила Маринка.
          – Он живет на вышке или в подполье, – сказал Санька. – Дядька мой сказывал. Они еще в старом доме жили. Отца дома не было. Мать тоже куда-то ушла. Сидели они дома одни. Время позднее, осень. Вдруг крышка подполья поднялась. Подержалась немного и закрылась.
          Маринка с Васяткой ахнули и покосились в сторону кухни, где находился лаз в подпол.
          – Дедушка-суседушка в каждом доме живет, – продолжал Санька. – Он может грезить. А если на кого рассердится, то ночью навалится и задавить может. Если домовой грезит, то надо ему куклу подложить или колоду карт. Моя бабка раньше дедушке-суседушке оладышки пекла, потом по дому раскладывала. С вечера разложит, а утром их уже нет.
          Санькину покойную бабку Елизавету Ивановну Марьин знал. Жила она на другом конце деревни в старом скрипучем доме со множеством комнат. Говорили, что это дом какого-то помещика. Сама бабка Лиза была не из этих мест. Неспокойные ветры советского обновления с их дурной коллективизацией вырвали молодую Лизу из родной деревни, как сорное растение с грядки, погнали на Север в убогие поселки спецпереселенцев. Через несколько лет те же советские ветры принесли ее в Кузино. Здесь она вышла замуж, родила пятерых детей (двух сыновей и трех дочерей), в бесконечной тяжелой работе состарилась рядом с мужем, чтобы успокоиться на старом кладбище в Ельнике.
          – Пошла раз бабка Лиза на задний двор, – вдохновенно трепался Санька, – корове сена дать. А там уже дед Макар корове сена дает. Но чудно больно, по соломинке, а сам гладит корову, приговаривает. Бабка подивилась, в избу пошла. А дед-то на печи спит!
          – А дедушка-суседушка он кто? Черт? – спросила Маринка.
          – Не-а, – сказал Шурик Толстый. – Но у него ладошки волосатые.
          – А ты чертей видел? – спросил Васятка.
          – Я не видел. Отец сказывал про одного мужика. Пришел мужик с гулянки, лег спать, но что-то не спится ему. Что-то шуршит, скребется. Он пошел смотреть, а на печи, на голбце сидят черти. Маленькие, не больше кошки. Пихаются, вертятся, языки показывают...
          – У нас самое нечистое место, где старая водокачка. Если на самый верх залезть, то на болоте тропинки видно. Это черти ходили. Батя мой шел ночью домой. Мимо водокачки проходил. Как вдруг у него за спиной что-то завыло. А по дороге – топот. Отец кинулся бежать. Едва до дому добежал.
          – И кто за ним гнался? – спросил Васятка.
– Черти, конечно. У нас их много. На Тыме, где старый мост, их самое место.
          Старый мост на речке Тыме был и в детстве Марьина местом страшным, полным тайн и загадок. Высокие сваи моста, забитые в какие-то доисторические времена, уходили в мутную воду. Возле свай крутились водовороты. Глубина под мостом была огромная. Даже осенью, когда Тыма мелела и светлела, под мостом оставался большой омут. Говорили, что в нем живет водяной.
          – В старых домах всегда кто-то живет, – многозначительно провозгласил белобрысый Санька. – Отец мой еще маленький был, полезли они раз с пацанами в заброшенный дом. Вдруг откуда-то выходит страшная старуха. Стоит, молчит. А глазища черные, злые. Им потом родители сказали: «Вы туда не ходите, там маячит».
          – А ты сам видел страшную старуху? – осторожно спросил маленький Васятка.
          – Видел, – подбоченился Санька. – Знаете старый дом, в котором Осип Хромой жил? Мы со Витькой и Андрюхой в него однажды лазили.
          Упоминание Витьки и Андрюхи, взрослых парней, придавало рассказу Саньки достоверности и значимости. Витька был его старше лет на семь и уже служил в армии. Андрюха же, пацан городской, приблатненный, знался со всей шпаной и в деревню приезжал редко.
          – Вот мы в него залезли. Потом глядим, – Санька смачно выругался, – к нам страшная черная тень тянется. Больше не ходили в этот дом.
          Про дом Осипа Хромого Марьин слышал много разных страшных историй, говорили, что в доме живет нечистая сила. Несмотря на запрет взрослых, в один июльский день они слазили туда со Славкой и Пашкой.
          – Я один раз вечером залез на крышу с биноклем, – продолжил рассказ Санька, – и стал на дорогу смотреть. Когда совсем темно стало, вдруг прилетел откуда-то демон.
          – Какой демон? – пискнула Маринка.
          – Такой страшный, голый мужик с крыльями, –  стращал Санька. – Весь черный. Сел на водокачку, на самый верх. Водокачка начала в землю проваливаться. Потом кровь брызнула. Потом черти набежали видимо-невидимо. Сидел он на водокачке до самого рассвета. Потом улетел, а водокачка самая собой выпрямилась. А самый маленький черт помчался по дороге, только пыль столбом, на Тыму, под мост.
          История была старой, ее рассказывали еще в детстве Марьина. Если залезть ночь на крышу с биноклем и на старую водокачку смотреть, то чертей увидишь. Но сидеть на крыше надо до самого рассвета, если спустишься на землю, то черти на тебя набросятся и разорвут.
          – А помнишь, Саня, –  сказал Шурик Толстый, – как мы с тобой ночью ехали на моцике мимо фермы?
          Санька кивнул, разрешая Шурику самому продолжать рассказ.
          – Вот. Едем мы мимо фермы. Выходит корова черная и на нас смотрит. И вдруг как грохнется! А глаза у нее выскочили и по дороге покатились.
          Про черную корову Марьин тоже слышал. Еще рассказывали по белую лошадь и красных овец.
          Послышался легкий стук в окошко. Это мог быть кто угодно: бабка Сорока в любопытстве, Шумелов в бессоннице, или родители пришли звать домой малышей.
          Дети выглянули и все вместе закричали. В окошко смотрело лохматое чудище с рогами на голове.
          Малыши с выпущенными глазами полезли к Марьину на кровать. Шурик Толстый с диким криком выскочил за дверь и помчался домой. Матерщинник Санька Звягин бросился его догонять. Что же касается самого старшего, Федора, то тот просто испарился, как бес перед заутренней.
          – Я уж думала они до утра будут сидеть, – громко сказала баба Зина (это была она; лицо в саже, одета в вывернутый тулуп). – Пойду спать.
          Бабка с чувством исполненного долга ушла почивать, а Марьин повел малышей домой. Пока отвел, потратил целый час. Уже подходя к своему дому, Сергей увидел на улице призрачный женский силуэт, словно сотканный из белого тумана. Привидение стояло на одном месте и легонько колыхалось. Марьин перекрестился, и привидение исчезло.


                Гости

          Накануне Ивана Купалы к Шумелову приехали гости из города. Он курил на лавочке и ни о каких гостях не подозревал. Но вдруг подъехала к дому простенькая «пятерка» и вышли из нее художник Миша Стрельцов, резчик по дереву Серега Лыков и две музеишны Люба Горькая и Наташа Самосадова. Привезли они с собой сумки с продуктами, водку, пиво, вино и мясо на шашлык.
          – Здорово, абориген хренов! – сразу обнял Шумелова бородатый здоровяк Стрельцов. – Как живешь?
          – Нормально, – ответил Шумелов, пожимая протянутую руку Лыкова.
          – А в дом можно зайти? А собаки нет? – зашумели девчонки.
          – Можно. Еще не завел, –  ответил бывший врач сразу на оба вопроса.
          Вошли в дом. Железная кровать с панцирной сеткой, вышитые гладью олени на стене, фотография Высоцкого и гитара над кроватью; стол с остатками холостяцкого завтрака, три табуретки, лампа с абажуром; тумбочка и телевизор на ней, два полинялых мягких кресла, этажерка с книгами.
          – Да ты неплохо устроился! – восхитился Лыков. – Холостяцкий рай. Идиллия на лоне природы. Самое то, чтобы начать писать. Болдинская осень.
          – Еболдинская, – поправил Стрельцов.
          – Чего? – не понял Лыков.
          – Ну, деревня на самом деле называлась Еболдино, – объяснил художник. – Это уже потом название причесали, чтобы прилично было. А то представь, параграф в учебнике литературы «Еболдинская осень»!
          Девчонкам дом тоже понравился. Любовь Горькая сразу выразила пожелание приехать к Шумелову в гости недели на две.
          Шумелов истопил баню. Серега Лыков занялся шашлыком. Девчонки резали помидоры, колбасу и сыр на бутерброды. Один только Миша Стрельцов в приготовлении праздника не участвовал. Он мгновенно куда-то испарился и явился через час с эскизом пейзажа.
          – Места у тебя классные, – сообщил он Шумелову, – пиши да пиши…
          – В баню-то пойдешь? – поинтересовался бывший врач.
          В первый, самый злой пар, пошли втроем. Взяли с собой по бутылочке пива.
          Вениками хлестались от всей души, от всей молодецкой удали. Сначала парили Стрельцова, потом Шумелова и Лыкова.
          – А давай, Серега, мы тебя по-боярски попарим, – предложил Шумелов.
          – Это как? – Лыков так никогда не парился.
          – В жопу веник вставим, – хохотнул Стрельцов, – и на каменку посадим!
          Лыков рванулся с полка.
          – Товарищ шутит, – успокоил его Шумелов.
          Он начал парить Лыкова. Сначала медленно, аккуратно. Потом быстрей и быстрей. Потом уже просто стегал, слыша, как тот охает и матерится.
          – Посвящается в бояре царский холоп Сережка! – пропел Стрельцов, и Шумелов окатил Лыкова ковшом холодной воды.
          – Сука! – Лыков выскочил в предбанник, а друзья, хохоча, следом за ним.
          Открыли пиво, сделали по глотку. Благодать.
          В открытую дверь предбанника на них лился теплом прекрасный июльский вечер. Он был тихий безветренный. Не дрожала даже листва на деревьях.
          – Ребята! Вы скоро? – окликнули их девчонки. – Мы тоже хотим…
          Пришлось закругляться. Быстренько помылись, ополоснулись. Пошли в дом, довольные.
          Девчонки попались навстречу. Высокая, с широкими бедрами и маленькой грудью, Любовь Горькая в парео. Невысокая, миниатюрная Наташа Самосадова в зеленом купальнике. В руках пакет с шампунем, мочалками и полотенцами и две бутылки пива.
          – С легким паром!
          – Спасибо, девчонки!
          Музеишны парились шумно, с хохотом и визгом. Потом вышли в предбанник пить пиво. Пошли по второму заходу.
          Пока их не было, мужики разлеглись в доме. Отдыхали.
          После бани сели за стол. Начали традиционно – за встречу, за хозяев, за присутствующих дам…
          – Ну, братва, – сказал Шумелов, снимая гитару со стены, -  пора ударить по серебряным струнам.
          Знахарь запел свою любимую, про рябину за окном, про снегирей. Перестала балагурить «братва», девушки подвинулись к кавалерам. Тихо стало.
          Меж тем Шумелов пробирался белым полем, без всякой дороги, в сугробах по колено. Он вышел к деревне, к забытому дому, в палисаднике которого сиротой жалась молодая тонкая рябинка.
          – Это кто написал? – спросил Лыков, когда песня кончилась.
          – Саша Шведов.
          Саша Шведов был безумно талантливым городским поэтом, автором трех сборников стихов. Его приглашали на вечеринки, юбилеи, корпоративы. Все хотели с ним выпить, а он не мог отказать…
          – Давай что-нибудь веселое, – попросил Лыков.
          Шумелов спел песенку про шута в цветном колпаке с бубенчиком. К шуту привязалась наглая ворона, которая порывалась, то клюнуть его, то обгадить.
          – Это философская песня, –  сказала Любовь Горькая. Она любила всякие философские сказки «о жизни». – Всегда какой-то гад хочет испортить нам жизнь.
          Миша Стрельцов, балагур и выдумщик, придумал сыграть «в бутылочку», но бутылочку особую, в которой не надо целоваться.
          – Это как? – начали уточнять девчонки, которым, видимо, целоваться хотелось.
          – Очень просто, – объяснил Миша, запустив пальцы тебе в бороду, – на кого горлышко укажет, поет матерную частушку.
          – А если не поет? – уточнил Лыков.   Может же быть человек не в голосе…
          – Тогда пусть пьет.
          – А если простую частушку спеть, – скромничала Наташа, – не матерную?
          – Так не интересно, – Миша был упорным. – Тогда пусть тоже пьет.
          Взяли бутылочку, положили на стол. Все заняли места. Шумелов, как хозяин дома, расположился во главе стола. Миша Стрельцов занял место напротив него. Слева от Миша блестел очками Серега Лыков, у окна сели девчонки.
          – И так, – громоподобно изрек Миша Стрельцов, – игра начинается.
          Он крутанул бутылки, и горлышко, конечно, сразу указало на него. Миша крякнул и выдал:

                Возьму милую за ноги,
                Оттащу ее в кусты.
                Не ****ь же на дороге
                Королеву красоты!

          Все захохотали.
          – За это надо выпить! – закричал Лыков. Шумелов и Стрельцов его поддержали, девчонки «пропустили».
          – Дай, я крутану, – попросил бывший врач.
          Крутанул. И снова – Стрельцов.

                Пароход плывет,
                Кольца дыма стелются.
                Девки едут без билета, –
                На ****у надеются.

          – Миша, – сказал Шумелов, – тебе весь вечер петь придется.
          – Да посрать! – ничуть не расстроился Стрельцов. – Я частушек много знаю.

                Дайте в руки мне баян
                Я порву его к х...м!

          – Эй! – закричали девчонки. – Так нечестно. Сначала крутим, а потом поём!
          Крутанул бутылочку. Указало на Любу Горькую.

                Мой миленок – алкоголик,
                А душа моя болит.
                Он любви моей не ценит,
                Я сосу, а он храпит.

          – Это не считается! – закричали все. – Не матерная частушка.
          Любовь Горькую заставили пить горькую. Такой неожиданный каламбур получился.
          Музейщица выпила водку как воду. Даже не поморщилась. После чего взяла бутылку и злобно крутанула.
          Горлышко указало на Серегу Лыкова. Лыков весело блеснул очками и пропел тоненьким голосом:

                На заборе сидит кошка,
                Вышивает себе хвост.
                Девки Пасхи не дождались,
                Наеблись в Великий пост.

          Частушка понравилась. Все хохотали от души.
          Когда в следующий раз горлышко указало на Любу Горькую, она не стала изобретать и выдала отборную матерщину.

                Надену ново платьицо,
                Покрашу ногти лаком,
                Пускай посмотрят на лицо,
                А то ебут все раком.

          Распалились не на шутку, раскраснелись. Лыков предложил установить тайминг – две минуты. Если за две минуты не частушку не поёшь, то пьёшь рюмку.
Дело пошло быстрее.

                За рекой барана режут,
                Я баранины хочу.
                Если тятенька не женит,
                Х...м печку сворочу.

          Спели с полсотни частушек. Начали вырисовываться определенные темы. Миша Стрельцов пел все про девок да про женитьбу, Серега Лыков – про развратных служителей культа, Люба Горькая – о горькой доле замужней женщины, Шумелов – про врачей.

                Я не знаю как у вас,
                А у нас в Японии
                Сто врачей в ****у смотрели,
                Ничего не поняли.

          – Что-то у нас Наташа тихо сидит! – закричал Шумелов. – Наташа – скромница ты наша!
          Наконец горлышко показало на Наташу. Самосадова вся покраснела, но частушку спела:

                Научилась медицина
                Девок абортировать.
                Научились бы еще
                Целки ремонтировать!

          – На первый раз сойдет, – махнул рукой Миша Стрельцов.
          Наташа взялась за бутылочку, примерилась, но крутануть не успела.
          – Привет честной компании! – на пороге вдруг возник вор-рецидивист Кол. – Бабка Сорока натрепала, что у вас застолье. Дай, думаю, зайду. Пригласите за стол?
          – Проходи, – сказал Шумелов, и гость занял место за столом. Знахарь налил ему водки.
          – Федор, – с великой вежливостью и королевским достоинством представился Кол. Свою «погремуху» этим городским «оленям» он называть не стал. – Местный житель.
          – Михаил, – назвал свое имя Стрельцов. – Художник.
          – Сергей, –  отозвался Лыков. – Резчик по дереву.
          – А вы кто будете, прекрасные дамы? – прищурился Кол. Он без стеснения рассматривал девушек, раздевал их взглядом.
          Люба и Наташа представились. Стесняясь и робея, как школьницы на педсовете по поводу поведения.
          – Ух ты! – поддельно восхитился Кол. – Да тут филиал Эрмитажа! За это надо выпить! – Никто не стал спорить.
          Кол выпил водку как воду, даже не поморщился.
          – А вы чем занимаетесь, Федор? – спросила Горькая.
          – Я долго работал на Севере, – ответил Кол, пряча под стол свои татуированные кулаки. – Сейчас в отпуске.
          В присутствии незваного гостя веселье стало усыхать. Все почувствовали неловкость, неудобство. Кол подавлял всех своей самостью.
          Первым не выдержал Серега Лыков. Уголовников он терпеть не мог. Бесило желание превратить страну в одну большую «зону» и жить не по закону, а «по понятиям».
          Лыков позвал гостя покурить. Уже на дворе он строго сказал:
          – Вам здесь не рады. Вам нужно уйти.
          Кол сильно огорчился и пообещал встретить Лыкова в городе.
          – Пожалуйста, в любое время, – резчик по дереву угроз не боялся.
          Серега вернулся в дом, ничего не объяснял, а просто сказал:
          – Спать пора.
          Праздник закончился.


                Гроза

          Июнь стоял теплый и сухой. В начале июля погода начала меняться. Поплыли в небе облака. С утра они были легкими, к полудню приобретали вид гор и башен. Иногда вдалеке проплывали синие тучки. Из них до самой земли свисали косматые дождевые бороды. Бороды медленно тащились по земле, накрывая поля, леса и деревни. Дожди прошли в Новосельцевой, Коркиной и Пшеничной. В Кузиных дождя всё не было.
          Наступил Иванов день. С утра было очень жарко, душно. Бабушка жару переносила плохо, поэтому из дома не выходила. Марьин сходил на Тыму, поймал трех окуньков кошке. В жару рыба клевать не хотела. Полуметровые щуки стояли в воде у противоположного берега возле коряг – не выманить, не достать.
          – Напарит грозы, – предположила бабушка. – Недаром 7 июля зовут Иван Грозный. Ты далеко не ходи, а то застанет тебя в поле.
          Раньше говорили, что в грозу Илья Пророк гонит по небу бесов, а бесы прячутся. Спрячется бес, к примеру, в дерево, Илья Пророк по дереву молнией бьет. Спрячется бес в дом – молния в дом летит. А особенно любят бесы прятаться в собак и кошек, поэтому в грозу их из дома выгоняют.
          – А были у нас случали, когда молнией убивало? – спросил Марьин.
          – Были. Была один раз страшная гроза. Убило громом одну женщину. Похоронили ее. Немного погодя стала она снится родным. Вы, говорит, меня заживо похоронили. Раскопали могилу, а она в ней к верху спиной.
          – Как так? Они что даже сердце не послушали?
          – Не знаю. Раньше верили, что в земле молния из тела выходит.
          В это же время долговязый Федор рассказывал подобное малышам:
          - Мужика молния ударила. Похоронили его. Положили на могилу много цветов, деньги положили и гитару. Ночью пришли цыгане и хотели всё забрать. А мужик из могилы вылез, цыгане убежали. Он забрал деньги, гитару забрал и ушел.
          Вечером стало наползать на деревню сине-черное облако. Оно было небольшим, но смотреть на него было страшно. Облако клубилось, словно что-то ворочалось в его середине. Налетел сильный ветер, начал гнуть деревья к земле.
          – Господи, пронеси тучу мороком! – сказала баба Зина, глядя на страшное облако.
          Над самой деревней в облаке сверкнула молния, оглушительно ударил гром. В ту же минуту пошел дождь. Крупные капли, ударясь о землю, разбивались на мельчайшие брызги. У самой земли возник белый туман. В сыром тумане на грядках овощи подняли навстречу дождю листья и пили вдоволь.
          Ванюша, который ошивался возле дома Ермила в ожидании подарка в виде болта или шестеренки, с визгом припустил домой. Толстого Шурика дождь застал в поле. Видя в окно его огромные прыжки, Санька Звягин пошутил:

                Гром гремит,
                Земля трясется,
                Шурик срать
                Домой несется.

          Струи между тем становились гуще, капли тяжелее. Это был уже не просто дождь, а ливень.
          – С потоку пошел, – прокомментировала баба Зина, слыша, как журчит вода, падая с карниза в бочку. Ее дневная слабость исчезла, появились быстрота и живость в движениях.
          Туча повисла над деревней. Сверкали молнии, от грома сотрясался весь дом. Одинокому путнику в такую пору, когда разбушевался языческий Перун, страшно в поле. Ищет он любую ямку, ложбинку на земле, чтобы укрыться от яростных небесных стрел.
          От сплошной стены воды, падающей с неба, в доме стало сумрачно и неуютно. Бабка сидела на кровати, Сергей лежал на диване. Кошки не было. Может быть, бабка, как по старине положено, выгнала ее в сени.
          Гроза продолжалась часа полтора. Затем туча ушла также быстро, как наступала на деревню.
          На закате выглянуло солнышко. Осветило золотом мокрые дома и заборы, искупалось в лужах. В Просаке не ко времени радостно горланил петух.
          Бабка и Марьин вышли в огород. В бороздах стояла вода. Прибитые дождем, опьяневшие от воды стояли редька, свекла и редиска. Капельки воды блестели на листьях салата.
          Откуда-то прибежала бабушкина кошка, потерлась о ее ноги.
          – Ну ты где, шкура, была? – спросила бабка.
          Кошка мяукнула. Какая вам, приматы, разница? Гуляла. Я же кошка. Хожу, где вздумается.
          – Ладно, пойдем, накормлю тебя, – сказала бабушка.
          Кошка отправилась за бабушкой, на ходу, наверно, размышляя о своей спокойной размеренной жизни и вечной беготне людей. Кискин век короток, не в пример человеческому.
          Ирина многодетных матерей звала «кошками». Главное женское предназначение она презирала на корню. «Если у случится, – говорила экс-жена, – одного, максимум – два. Больше не надо». Отношение к вопросам контрацепции у нее было очень серьезным – на улицу не выходила без таблеток в сумочке, всякие «опасные» и «безопасные» дни просчитывала. «Мама у Тани слаба в математике, Таня поэтому и родилась». Была у Ирины любимая частушка:
 
                Расцвела на улице акация,
                Я иду, улыбки не тая.
                У меня сегодня менструация,
                Значит, не беременная я.

          Один раз у ней была «задержка» на несколько дней. Ирина чуть с ума не сошла.
          – Я убью тебя, Марьин! – кричала она. На тот момент кроме Сергея в ее жизни никого не было.
          Накричавшись на мужа, Ирина улеглась спать, поставив себе задачу утром сделать тест. Но ничего делать не пришлось. Ночью потекло, и утро она встречала в прекрасном настроении.
          Впрочем, две подружки с маленькими детьми у Ирины были, но больше для того, что не выглядеть злобной ведьмой, которой дети нужны только на обед.
          «Наше общество еще не доросло до понимания чайлдфри, – говорила она. – Мы слишком зациклены на «традиционных ценностях». Чтобы было кому стакан воды в старости подать… Ага, платить двадцать лет ипотеку и выплатить несколько миллионов, когда стакан воды десять рублей стоит!»
          Интересно, что бы сказала Ирина про Светку, мать Ванюши? «Кошкой» уж точно обозвала.
          Света Мельникова лишилась матери, когда ей было всего восемь лет. Мать ходила по грибы в дальний лес. Время было летнее, жаркое. Возвращаясь домой, вздумала искупаться… Отец, кузнец Николай Митрофаныч, после нее женился четыре раза. После войны, когда мужиков было мало, невесту искать не приходилось. Мачехи запомнились плохо. Осталась в памяти только последняя, тетка Фекла Степановна, с которой отец прожил семнадцать лет, то есть до самой ее смерти.
          Светка училась в последнем классе Кузинской неполной средней школы, когда домой со службы вернулся бравый моряк, старшина второй статьи, Мишаня Кузин. Девчонка влюбилась в него сразу, как только увидела в магазине, куда он явился за вином, чтобы отметить возвращение. Начали встречаться.
          Бабка Сорока трепалась, что видела их на току, в лесу, на сеновале. Светка и Мишаня – молодые да горячие. Выпускные экзамены сдавать, а у восьмиклассницы Мельниковой пузо на лоб полезло.
          Директору школы, ветерану войны Александру Пантелеймоновичу Шипицыну здорово влетело от начальства. В то время за беременность школьниц строго наказывали, короче говоря, перевели его в простые учителя. Митрофаныч с Феклой, чтобы позора избежать, быстренько блудников поженили, а то бы «закрыли» Мишаню за совращение малолетней. Спустя положенное время родился белобрысый Юрка, вылитый отец.
          Бабка Фекла еще с Юркой не выводилась, как Светка снова забеременела.
          – Ну и что! – сказала Нюра Полушкина, которая приходилась мачехе родственницей. – Где один, там и два.
          Вот и «натаскала» Светка семь человек. А между детьми затесался Ванюша, сделанный второпях. За него деревенские Светку и Мишаню не осудили – так получилось. Ванюшу все жалели.
          Еще один интересный образец матери являла собой Надька, жена Васьки. Была у нее дочь, красавица и умница Полина, а больше детей не было. Бабка Сорока трепала, что это не так. Были у Надьки и Васьки еще трое старших детей – два мальчика и девочка. Но куда девались – не ясно. По одной бабкиной версии, их забрали в детский дом, наказав родителей за беспробудное пьянство. По другой, более страшной, малыши погибли в пожаре. Сами Надька и Васька никогда об этом не рассказывали. Когда разговор заходил о детях, говорили: «У нас одна радость – Полинка».


                На Прорве

          В Тыме, даже в самую жару, купаться было холодно, поэтому все ходили на Прорву, между Кузиной Дальней и Шубиной. Вообще Прорва даже речкой не была – в советское время брали песок на стройку, вырыли канаву, канава наполнилась дождевой водой. Возле Кузиной Дальней было глубоко – метра четыре. Здесь мало кто купался, зато ловили карасей на удочку. Возле Шубиной был «лягушатник», в котором плескалась малышня.
          В знойный июльский полдень Марьин, одуревший от жары, пошел купаться на Прорву. Баба Зина дремала дома. Ни жара, ни мухи ей не мешали.
          На речке собралось много народу. На правом берегу купались кузинские, на левом – шубинские и дачники. Беззлобно переругивались, подтрунивали друг над другом.
          –Эй, шубинские! Плывите сюда! Мы вас по жопе крапивой надерем!
          – Сами плывите! Мы вам карася в трусы посадим!
          Традиция эта была давняя, из каких-то первобытно-глиняных времен.
          – Как водичка? – спросил Марьин, выходя на бережок.
          – Теплая, – отозвался за всех пацаненок лет восьми, стриженный под машинку, загорелый до черноты.
          Сергей разделся. И сразу стал выделяться модными черными плавками (деревенские купались в трусах) и худым бледным телом.
          – Белый, как сметана! – засмеялся один из кузинских.
          – И худой, как глиста! – добавил другой.
          – Эй, Серый! Тебя что баба вообще не кормит?
          Вопрос был про жену Марьина. Они ее не видели, но в мыслях представляли этакой городской фифой, которая ничего не готовит, потому что не умеет.
          Сергей сначала хотел сказать, что с женой развелся, давно живет один и питается всухомятку. Но потом решил, зачем им новую тему для сплетни давать. Пусть порадуются.
          – А не умеет она ничего готовить! – сказал Сергей. – Я к бабке приехал, чтобы отожраться!
          На лицах деревенских появились довольные ухмылки. Правильно думали.
          – Да городские бабы только и умеют, что наряжаться и краситься, – сказал один мужик. – Еду по телефону заказывают! Кобылы!
          Дальше Марьин не стал слушать. Он вошел в воду. Возле берега вода была теплая, мутная. Здесь ее месили с песком детские ноги. Кто-то выбирался из воды, уже посиневший от купания, кто-то лез в воду под крики с берега «Чур! Я не водогрей!»
          Сергей пробрался на глубь мимо ребятни, оттолкнулся ногами от дна и поплыл.
          Посередине реки вода была чистая и прохладная. Навстречу проплыл толстый дядька с выпущенными глазами, брызги от него летели во все стороны. Марьин отвернулся, чтобы не попало на лицо.
          Доплыв до шубинского берега, он высунулся из воды по пояс и сразу почувствовал июльский зной. Утром бабкин термометр показывал двадцать пять градусов, сейчас, наверно, было за тридцать.
          Сергей постоял немного и поплыл обратно. На середине Прорвы он перевернулся на спину, ноги вытянул и просто легонько загребал руками, чтобы держаться на поверхности. Над ним, высоко в небе, плыли легкие облака. Их пересекал белый след от самолета. Кто-то куда-то летел, может быть, к теплому морю и пальмам. Но Марьин им не завидовал.
          Серега выкупался, а после улегся на песке загорать. Над головой надоедливо жужжала муха. От воды летели смех, визг и крики. Деревенские мужики (их было немного) о чем-то неспешно переговаривались, курили. Парни рассказывали истории, больше матерные, громко хохотали.
          Больше всех балагурил Витька Кузин. Сегодня Витька был в ударе – сыпал анекдоты как горох.
          – Бич и интеллигент зашли посрать в один сортир. Интеллигент посрал и спрашивает бича: «Пожалуйста, извините, не будет ли у вас туалетной бумаги? – А тебе что, майки мало?!».
          Хохот, мат.
          – Гопник поймал интеллигента. – Матерись! – Не хочу… – Матерись! – Не умею… – Матерись, а то как дам! – Писька… – Матерись больше! – Много писек…
          Выбор темы анекдотов про интеллигента был ясен, – Витька Кузин не любил Марьина, поэтому и поддеть пытался. В его понятии Сергей был именно таким интеллигентом в шляпе, который ничего не умеет делать руками, зато других учит.
          – Интеллигент женился. Первая брачная ночь. Жена уже готова и ждет его. Интеллигент надевает очки, смотрит и говорит: «По рассказам очевидцев, здесь где-то должна быть дырочка».
          – И вот, похожий анекдот. Женился интеллигент, а что делать с женой не знает. Пошел к отцу. Отец говорит: «Ну тут всё просто. У женщины есть ямочка, а у мужчины – выступ. Нужно этот выступ засунуть в ямочку, а дальше природа поможет». Интеллигент ушел, а отцу интересно стало. Пошел посмотреть. И что он видит? Интеллигент жене нос в жопу засунул и орет: «Природа, помоги!»
          – Я тоже знаю анекдоты про интеллигента, –  сказал Марьин.
          На мгновение наступила пауза.
          – Ну, так рассказывай, давай, – сказал один из парней.
          – Интеллигент едет в автобусе. Давка страшная. Впереди его стоит бугай. Интеллигент ему: – Будьте любезны, передайте, пожалуйста, на проезд. – А ты что? Интеллигент? – Нет, что вы! Такое же быдло как вы!
          Парни анекдота не поняли. Один хохотнул было, но на него остальные зыркнули недобро, и он заткнулся.
          Новых анекдотов Марьин слушать не стал, еще раз окунулся и пошел домой, дав себе обещание прийти на речку рано утром или поздно вечером, когда не будет толпы купальщиков.
          Вечером на Прорву проходили купаться девушки, шубинские дачницы. Одуревшие от жары, уставшие от своих грядок и теплиц, они быстро раздевались и плюхались в воду. Плескались дачницы только у своего берега, красивыми купальниками вызывая зависть у деревенских девушек. Иногда, уже по темноте, они купались голышом. Пацаны ходили подсматривать за ними, но с кузинского берега видно было плохо. Один раз даже бинокль брали – без толку.
          Но вечером Марьин никуда не пошел. Его стало знобить, разболелась голова.
          – Перекупался, – ворчала баба Зина, – сидел, наверно, в воде до посинения. Прям, как маленький!
          Через два дня пошли дожди, серые, по-осеннему холодные. Деревенские пацаны ходили купаться, жгли костер. Вода была теплая, но на берегу зуб на зуб не попадал, костер выручал мало.


                Витька Кузин

          Пришло время рассказать про Витьку Кузина. В семье он был средний – ни рыба, ни мясо, ни дурак, ни умный. Серединка на половинку. Скажет мать с малыми посидеть – посидит. Скажет отец дров принести – принесет. И всё это обыденно, буднично. Улыбнется иной раз, словно осеннее солнышко из-за туч выглянуло. Родители не любили его.
          Одна отдушина была у Витьки – баба Груня, которая жила в деревне Семеновой, на восток от Кузиной Дальней, на берегу Захарьевского озера. Родная бабка, известно, и накормит, и приголубит. К ней он шел всегда с радостью и домой уходить не хотел. Мать грозила собрать ему узелок и выслать к бабке на ПМЖ. Витька был бы только этому рад.
          Однажды к соседям приехали гости из Волгограда, а с ними дети – худенький мальчик лет десяти и пятилетняя прелестная девочка. Одеты городские были, как с картинки. Были у них еще дорогие красивые игрушки.
          – Баба, почему так, – поинтересовался Витька, поведав о гостях бабушке, – у одних всё, а у других – ничего?
          – Так уж положено, – вздохнула бабка. – Кому какая доля достанется: кто в шелках, кто в обносках. Наша доля – тяжелая, крестьянская. Ты ее не стыдись. Господь терпел и нам велел.
          Витька с бабкой не согласился. Грызла его несправедливость. До конца жизни осталась неприязнь к таким чистеньким, аккуратненьким мальчикам.
          Впрочем, Витька был не один. Отец его, простой работяга Максим Кузин, тоже терпеть не мог таких «гогочек», вообще интеллигентов на дух не переносил, считая пустомелями и белоручками.
          В Кузинской школе Витька учился хорошо, учителя его хвалили. Но потом восьмилетку в родной деревне закрыли и доучиваться пришлось в интернате. В Пшеничной хорошист срезался. Пошли двойки и тройки. Научился курить и пить. Любвеобильная Зинка пустила его в свою постель.
          В восемнадцать лет его призвали в армию. Витька попал в стройбат, самые страшные войска, которым даже автоматы не выдают. Первый год били его, на второй год бил он сам. При этом к обычным тумакам, которыми учили «духов» добавлялась у Кузина какая-то изобретательная жестокость, особенно к городским «чистоплюям».
          На свою беду, в числе рекрутов попал к младшему сержанту Витьке Кузину интеллигентный мальчик, сын учительницы начальных классов. Кузин начал его методично травить. Стойкий солдатик всё терпел, но однажды сбежал из части. Дезертира нашли и отправили в дисбат, больше Витька его никогда не видел.
          Пока Витька был в армии, умерла баба Груня, единственный близкий для него человек. Добротный бабкин дом продали новым хозяевам, те раскатали его по бревнышку и перевезли в деревню Коркину.
          В положенный срок пришел приказ о демобилизации, который Витька встретил с глубоким удовлетворением. В дембельском вагоне подсел к Витьке улыбчивый полный казах и начал звать к себе, поработать на ферме. Золотые горы обещал, не забывая подливать водку в пластиковый одноразовый стаканчик. Кузин согласился поработать, в итоге попал в самое настоящее рабство. Жили вшестером в вагончике, ходили за скотом, питались макаронами. Фермер выпросил у него документы, «Чтобы ты их не потерял, я их в сейф положу», – сказал он Витьке.
          Один из работников, высокий худой молдаван, раз сказал баю, что уйти хочет, расчет попросил. Фермер ничего не сказал, только нехорошо улыбнулся. Назавтра приехали на двух машинах здоровенные казахи и избили дурака до полусмерти.
          Витька Кузин таким наивным не был. В один прекрасный день, когда пасли скот на дальнем поле, он дал дёру. Кое-как добрался до России. В Омске пошел в отделение полиции и всё рассказал без утайки. Как бродягу его, грязного и небритого, посадили в «обезьянник» до выяснения. Разобрались быстро – за Кузиным грешков не водилось. Короче говоря, дали ему какую-то справку и выставили за дверь.
          Кузин пошел в общественную баню. Денег у него было рублей двадцать. Кассир, полная сорокалетняя женщина, сжалилась и под самое закрытие пустила Витьку помыться даром. Выйдя из парилки чистым, Кузин рассказал ей свою простую историю.
          Кассиршу звали Светлана, была она разведенка с тремя детьми, жила в частном доме на окраине города. Витьку она пожалела и приютила. Сначала он проживал на правах квартиранта, потом стал жить со Светланой как с женой. Светлану Витька любил. Женщина была мягкая и горячая, как сдобная булочка, которую только что вынули из печки. Первый раз он брал ее вечером, второй раз – глубокой ночью, третий раз – рано утром, расслабленную, полусонную. Сначала Светлана стонала, затем кричала, бывало, что во время оргазма даже кусалась и царапалась. «Ты, Витюша, посильнее любого мужчины», –  хвалила она Кузина. Как оказалось, у ее мужа был член, похожий на маленький краник.
          Жили хорошо. Витька с навыками строителя начал ходить по шабашкам – кому-то покрасить, кому ламинат постелить, кому плитку положить. Вечером с детьми играл. Младшая дочка сожительницы даже папой его стала называть. Светлана тоже старалась. Зарплата у кассира в общественной бане небольшая, возможность подработать нет. Но вдруг стали пропадать у посетителей из шкафчиков деньги. Суммы были не очень большие – сто, двести, триста рублей. Их и хватишься не сразу, особенно, если в куче лежат.
          Но не пропажа денег стала поводом для проверки, а плохие отзывы о бане в интернете: одному показалось холодно, другому – грязно, третьему – хамят. Приехала комиссия – три тетки из мэрии и начальник в шляпе. Всем досталось, а больше всех почему-то Светлане. Еще и банщицы, старые бабки, которые видели в жизни сотни разных голых мужиков, пожаловались, что она брала у них запасные ключи и в шкафчиках рылась. Начальник в шляпе пригрозил Светлану не только уволить с работы, но и посадить за кражи.
          Зареванная кассирша пришла домой и рассказала всё сожителю. Витька был человек простой, поэтому и разобрался с начальником по-простому. Кузин узнал, где он живет, подкараулил около дома и поколотил. Но не подумал, что возле подъезда камеры висят.
          Начали выяснять, кто начальника побил. Да пока выясняли, Светлана Витьке подорожники в сумку собрала и на поезд посадила. На прощание жарко поцеловала и велела не забывать, звонить иногда.
          Так Витька заявился домой. Родичи порадовались и поплакали, так как считали его без вести пропавшим.
          Кузин решил пожить дома, пока история с начальником не забудется, а потом рвануть в город, найти одинокую бабенку и у нее поселиться. До лета прожил спокойно, но потом к бабе Зине Марьиной приехал внук, интеллигент, каких Витька терпеть не мог. Жизнь нарисовала неожиданный зигзаг.



                Визит к Медузе Горгоне

          В середине июля позвонил отец и сообщил, что собирается покупать новую машину, а старую свою «Ниву» хочет отдать Сергею.
          – И куда я на ней ездить буду? – поинтересовался Марьин.
          – Устроишься учителем в Пшеничную, – пошутил отец. – Будешь пилить помаленьку – там движение слабое.
          В словах отца была хорошая идея. Надо сказать, что Сергей уже подумывал о сельской школе. Может, и в самом деле в Пшеничную поехать? Семнадцать километров – это недалеко, можно даже на велосипеде доехать, тем более на «Ниве».
          В один из будничных дней в середине июля Сергей сказал бабе Зине, что поедет в Пшеничную, устраиваться учителем в школу. Бабка была рада. Она уже всерьез начала переживать, что внук сядет к ней на шею, и они будут жить вдвоем на одну пенсию.
          Вечером истопили баню, чтобы на завтра Марьин, чистый и свежий, поехал устраиваться на работу.
          Утром Сергей собрался и ушел в Коркину, чтобы сесть на автобус до Пшеничной.
          Автобус прикатил в назначенный час. На водительском сидении размещался мужик лет пятидесяти (лоб с большими залысинами, вислые усы), одетый в нечистую голубую рубашку без рукавов и джинсы. Пассажиры за глаза звали его Цыганом.
          Свободные места в автобусе оставались только на задней площадке, так как места в начале салона оккупировали бабки, едущие из Новосельцевой и дальних деревень в город. В конце салоне сидели женщины помоложе, какой-то серый дедок и мужик с рюкзаком, в куртке-штормовке, похожий на грибника.
          Марьин занял свободное место наискосок от мужика и покатил, перебирая в голове всё то, что он скажет директору школы при встрече. 
          Всё шло хорошо. Шло был и дальше, если б Цыган не посадил дорогой веселую компанию из шести человек – четырех крепких парней и двух девушек. Чем он руководствовался – не ясно. Он всей компании крепко пахло табаком и водкой. Даже козе было понятно, что платить они не будут.
          Когда водитель потребовал оплаты проезда, все гуляки начали обещать «приедем в Пшеничную, подойдет человек к остановке, он заплатит…».
          – Так не пойдем! – отрезал водитель. – Или платите, или выходите. Я вас бесплатно не повезу.
          Он остановил автобус на обочине. Вылез и закурил, показывая всем своим видом, что пока не будет оплаты, автобус дальше не пойдет.
          Гуляки пошли по салону, «занимать деньги», конечно, без отдачи. Денег им никто не дал. Бабка начали жаловаться, что «живут на одну пенсию». Серый дедок мгновенно притворился спящим. Что касается Марьина, то он честно признался, что он безработный и если даст денег, то пойдет домой пешком.
          - Ты откуда, олень? – поинтересовался главарь шайки, рослый парень в фуфайке, надетой на голое тело. По телу шла синяя вязь татуировок.
          – Из Кузиной.
          – Кола знаешь?
          – Знаю, –  предопределяя вопрос о здоровье вора-рецидивиста, Марьин сказал. – Он жив-здоров и самогонку пьет.
          – Ништяк, – согласил главарь и оставил Марьина в покое.
          Вернулся водитель. Узнав, что денег на оплату проезда нет, он пригрозил, что сейчас вернется в Коркину и всех высадит.
          – Мы-то причем?! – закричали бабки. – Нам ехать надо! Мы проезд оплатили!
          Они начали стыдить веселую компанию. Все сетования и упреки прошли мимо. Парни беззлобно матерились, девки хохотали.
          – Я вас привезу в Пшеничную и участковому сдам, – пообещал Цыган, и автобус поехал.
          Бабки одобрительно зашумели. Мужик с рюкзаком громко сказал:
          – Да сдать их участковому и все дела!
          Зря он это сделал.
          Главарь сразу уши навострил.
          – Это кто сказал?
          Мгновенно стало тихо. Бабки, перепугавшись, указали на мужика – «это он сказал».
          Рослый в фуфайке снова пробрался на заднюю площадку. Нависая над мужиком, он поинтересовался:
          – Это ты что ли нас сдать хотел?
          Невольный участник словесной перепалки сидел ни жив, ни мертв.  Конечно, мужик был прав, но в драку за него никто бы не полез. Бабки жались по своим местам, женщины испуганно молчали, дедок делал вид, что спит.
          – Так ведь нельзя… – промямлил мужик, глядя в пол. – Платить надо…
          – Вот ты, пидар, и заплатишь! – подвел итог главарь. – Когда приедем. И не вздумай слинять – найду!
          Дальше компания ехала шумно, со смехом и матерками, хотя ни к кому уже не приставала.
          Не доезжая до Пшеничной, гоп-компания попросила остановить. Здесь по полям вилась малая тропинка к домику у озера, куда часто собирались разные темные личности, попить водки, поиграть в карты, обсудить дела…
          В автобусе все вздохнули с облегчением.
Мужик с рюкзаком, видимо, обращаясь к деду и Марьину вздохнул:
          – Эх, мужики…
          На этом все дело кончилось.
          В Пшеничной Марьин вышел из автобуса и зашагал по направлению к школе.
          В школе было пусто. При вахте дремал худой очкастый дед в черной форме охраны. Видимо, он караулил само здание.
          Марьин предъявил ему паспорт и спросил о директоре.
          – Светлана Иосифовна, у себя в кабинете, – получил ответ Сергей.
          Но с первого раза в кабинет директора Марьин допущен не был. Полная белесая тетка в очках, сидящая в кресле начальника, велела ему обождать.
          Ожидая аудиенции, Марьин торчал в коридоре школы, рассматривая стенды с отличниками. От нечего делать познакомился с бабой Клавой, которая в этом учебном заведении была и уборщица, и гардеробщик. Баба Клава рассказала, что у них в школе работает Мария Федоровна, ведет русский язык и литературу. Она уже много лет на пенсии, ей бы дома сидеть, но дома скучно, вот она на работу и ходит. Толку от нее нет, часто может прямо на уроке уснуть, особенно, если после обеда. Ученики ее не любят, поэтому за глаза Совой прозвали.
          Наконец директриса освободилась, и Сергей был приглашен в кабинет.
          – Добрый день! – поздоровался Марьин. – Можно войти?
          – Входите, – за столом сидела не женщина, а настоящая Медуза Горгона, способная всех людей обращать в камень. – У вас какие-то вопросы ко мне?
          Марьин, не глядя в глаза Медузе, рассказал, что закончил филологический факультет по специальности «Русский язык и литература», год отработал учителем в школе.
          – Учитель по русскому нам не требуется, – сказала директриса. – Вот, если бы вы были учитель математики, тогда другое дело.
          – Я слышал другое, – осторожно заметил Марьин.
          – От кого? Надеюсь, не от уборщицы тети Клавы?
          – Нет. Мне в районо сказали, что в школу в Пшеничной нужен учитель русского языка и литературы.
          – Они напутали. Это в Жалобино требуется.
          Село Жалобино было от деревни Пшеничной в шестидесяти пяти километрах. От Кузиной Ближней – еще дальше, туда из дома не наездишься.
          – А на будущий год?
          – Вряд ли. У нас по русскому языку Мария Федоровна.
          – Это которой семьдесят лет?
          - И что с того? Она прекрасно справляется с работой, ученики ее любят.
          Марьин улыбнулся. Медуза Горгона сразу заметила его улыбку.
          – Вы что хотите, чтобы я уволила Марию Федоровну и приняла вас на ее место?
          – Ни в коем случае! Просто, если она в один прекрасный момент вдруг не сможет работать, что вы будете делать?
          Медуза Горгона метнула в наглеца синюю молнию гнева. Марьин увернулся, и молния ушла в стену.
          – Не дождетесь! У Марии Федоровны прекрасное здоровье, она еще нас с вами переживет!
          Еще одна молния вылетела в открытое окно и сухим треском взорвалась где-то за деревней.
          – Могу предложить ставку сторожа, – расщедрилась Медуза Горгона. – Деньги, правда, небольшие…
          – Сколько? – поинтересовался Марьин. Он понял, что в этой школе ему ничего не светит.
          Директриса назвала сумму. Это была не зарплата, а подачка, милостыня с барской руки.
          – И что охранять? Здание школы или общежитие интерната?
          – Пришло распоряжение из облоно, – сообщила директриса, – с этого года интернат закрывается. Детей будут из деревень забирать автобусом.
          – И из Кузьминой тоже? – с надеждой спросил Марьин.
          – В Кузину автобус ходить не будет, – директриса была твердой, как скала, – там дорога аварийная.
          – А дети?
          – Четыре человека? Не смешите меня! До Коркиной дойдут, а там их автобус заберет.
          – Семь километров?
          – И что? Раньше и за десять километров в школу ходили.
          – Ну ладно летом, а зимой? Обморозятся все…
          – Вы что от меня хотите? – начала закипать директриса. – Чтобы я их у себя поселила? Пусть родители позаботятся, у родственников поселят или квартиру снимут.
          – Я на вас Президенту напишу, – пообещал Марьин.
          – Да хоть Господу Богу! До свидания!
          На этом визит к Медузе Горгоне закончился.
          Марьин вышел из школы и уже на улице подумал, хорошо, что его не взяли, он бы здесь последние нервы оставил.
          В это время невзрачная тетя Клава совсем по-свойски зашла в кабинет директора.
          – Ну как? Приняла парня на работу? – спросила она.
          – Да сщас! – усмехнулась директриса. – Молодой да ранний. Сразу дай ему ставку! Нет, брат! Захочешь работать – еще раз придешь. Будешь просить хоть шахматный кружок. А я подумаю. Я те рога быстро обломаю!
          – Думаешь, вернется?
          – Конечно. Все возвращаются.
          Но Марьин не вернулся. Да и свет клином не сошелся на школе в Пшеничной.
          До автобуса оставалось еще два часа. Марьин решил зайти в сельский клуб, где работала Людмила Шитова.
          Людмилу он застал с ватманом и красками. Завклубом писала объявление.
          – Здравствуйте, Людмила Владимировна! – сказал Марьин.
          – Ты откуда взялся? – опешила Шитова, чуть всю работу не испортила.
          – В школу к вам приезжал. Хотел учителем русского языка и литературы устроиться…
          – Так у нас же Мария Федоровна!
          – Да я знаю, – отмахнулся Марьин. – Познакомился с вашей Медузой Горгоной.
          – С кем? – удивилась Людмила, ибо никакие античные чудища в Пшеничной и окрестностях отродясь не водились. 
          – Да с директрисой.
          – Со Светланой Иосифовной, – наконец поняла Людмила. – Ну и как она тебе?
          – Монолит. Не женщина, а памятник, – улыбнулся Марьин.
          – А между прочим, ты зря смеешься! Она многих в люди вывела.
          Сергей хотел сказать «а скольких она посадила», но промолчал.
          – Чем занимаешься? – Марьин перевел разговор на другую тему. – Что рисуешь?
          – Афишу, – пояснила Людмила. – У нас скоро День села. Будет много гостей, глава района обещал быть.
          День села в Пшеничной традиционно отмечали в первую субботу августа. Начиналось всё прилично, с поздравления в клубе, где в первых рядах сидели бабушки и дедушки – заслуженные пенсионеры, ветераны войны и труда. За ними места занимали взрослые жители, а галерку оккупировала молодежь. После официальной части заслуженных стариков уводили в школу, где в столовой для них были накрыты столы. Взрослые, досидев до конца программы (песни, танцы, стихи о родном крае), шли домой через магазин. К вечеру многие уже отключались, набравшись впечатлений. Вечером в клубе была дискотека, которая редко проходила без драки.
          – Что интересное придумала? – поинтересовался Марьин.
          – Да разное, – отмахнулась Людмила. – Три танцевальных номера будет, три песни, потом Андрюша Разбойников стихи прочитает…
          – А идея у тебя какая? Ну там, освоение Сибири или крестьянское переселение?
          – Любовь к родному краю, – гордо сообщила Шитова. – Разве этого мало?
          – Достаточно. Но что конкретно ты хочешь показать? Природу или крестьянский быт?
          Людмила задумалась. Никакой концепции праздника у нее не было. Была традиционная программа. Сначала поздравление от главы района (если приедет), потом от администрации сельского поселения, следом от ветеранов, а дальше пойдут песни и пляски.
          – Можно сделать праздник в славянским языческим стиле, чтобы костры были и хороводы, – подсказал Марьин.
          – Нет. Нам костры здесь жечь не позволят.
          – Можно сделать в виде квеста…
          – Это как?
          – Ну задания разные, типа, «Форд Боярд».
          – Не, это не подойдет. У нас люди разные, пожилые в том числе.
          – А если взять тему «Любовь к своей «малой» родине»? Ты фильм «Вечный зов» смотрела?
          Идея Людмиле понравилась. Она сразу вспомнила главную песню фильма.
          Шитова убрала в сторону ватман, вытерла кисточку.
          – Чаю попьешь? – предложила она Сергею.
          – Попью, у меня еще два часа до автобуса.
          Вскипятили чайник. Людмила поставила обычный гостевой набор работника культуры – чайные пакетики, сахарницу с рафинадом, растворимый кофе и, конечно, печенье, сухое от своей первобытной древности.
          – Кофе или чай? – уточнила она.
          – Чай.
          – Черный или зеленый? Зеленого нет.
          «Тогда что ты спрашиваешь?» – подумал Марьин.
          Они пили чай и разговаривали о разных вещах. Марьин рассказывал Людмиле, как работал в школе. Людмила рассказывала Марьину о работе в сельском клубе.
          – Хорошо у тебя, – сказал Марьин часа через полтора, – но мне надо идти.
          До автобуса было еще около получаса, но злоупотреблять гостеприимством он не хотел. Кроме того, боялся опоздать, если автобус придет раньше.
          На остановку люди еще не подошли, лишь две пожилые женщины обсуждали своё житье-бытье.
          – Молоканка завертится – мы летим. Баба Дуня нальет парного. А муж иёный всё нас гонял. Вы, грит, чо пришли, шпана? Просто такой вредный старик был. Надулимся молока и на фатеру идем…
          В их речи не было ни живости, ни красоты русского языка, присущего глубинке, а сплошь неграмотность и скудоумие. И еще одна нелепая черта – кому-нибудь рассказывать хоть что-нибудь.
          Марьин подошел, поздоровался. Женщины ответили. Потом одна начала допытывать:
          – А ты чей, хлопчик?
          – Я не местный, – ответил Марьин.
          - А чо у нас делаешь?
          – В школу к вам приезжал, хотел учителем устроиться.
          – Математики?
          – Нет, русского языка и литературы.
          – У нас Дарья Степановна была по русскому, – тут же подхватили тему женщины. – Ух, строгая. Чо не так – линейкой по башке…
          Минут двадцать Марьин слушал о Дарье Степановне. Женщины рассказывали так, будто Сергей знал ее лично.
          Потом к остановке приковылял лысый дед в костюме. Вот только вместо сорочки под пиджаком была футболка ядовито-зеленого цвета. А на ногах вместо туфлей – сандалии.
          – Здорово, бабоньки! – просигналил он издали.
          – Здорово, дядя Валера! Садись к нам! Далёко собрался?
          – В Коркину.
          Дед присел рядом с Марьиным. От него пахло потом и чесноком.
          – Закурить есть? – спросил он, а когда Сергей отрицательно покачал головой, начал его пытать. – А ты чей? Что-то я тебя не помню.
          – В школу к нам приезжал, – объяснили тетки, – хотел учителем устроиться.
          – Математики?
          – Русского языка, – сказал Марьин.
          – Так у нас по русскому Марья Федоровна!
          – Да я уже знаю.
          – И чо? Взяли?
          – Нет. Пока она на пенсию не уйдет, ничего и пытаться.
          – Эх, паря! Да она будет работать, пока вперед ногами не вынесут!
          К остановке подошла бабка в халате и тапочках, как по дому ходила, так и припёрлась. Лясы поточить, свежие сплетни узнать. Поздоровалась со всеми.
          – Во, гляди, Семеновна, – дед указал пальцем на Марьина. – Учителем к нам приезжал, русский язык и литературу вести.
          – Так у нас по русскому Марья Федоровна! – охнула бабка. – Она чо? Заболела? Слегла?
          – Ничо не знаю, – дед уставился на Марьина, будто хотел, чтобы тот поведал о здоровье пресловутой Марьи Федоровны, но Сергей ничего не сказал.
          – Пойду ее проведывать, – сообщила Семеновна. – Если она при смерти, так хоть попрощаюсь…
          Бабка умчалась.
          – Так я не понял, – начал снова пытать дед. – Ты чей?
          Сергей начал психовать. Склероз не лечится…
          – Марьиных, – сказал он. И это была чистая правда.
          – Это каких Марьиных? – прищурился дед. – Которые с Горки? Или которые с Болота?
          – Которые из Кузиной!
          Дед завис, видимо, что-то вспоминая. Марьин получил небольшую передышку. Он уже мысленно просил силы земные и небесные, чтобы они быстрее подогнали автобус.
          – Таких не знаю, – вынес свой вердикт дед. – Вот, если б ты с Горки был или с Болота…
          Скоро приехал автобус с тем же водителем.
          Марьин занял место на передней площадке, между бабками и их шумными внуками. До Коркиной он ехал молча. Хотя назойливые пожилые женщины провоцировали его на разговор, он всякий раз отказывался от общения.
          По дороге домой ему встретилась нежданная подвода. Иван Кузин ездил на тракторе в Коркину и предложил Марьина подвезти. Лучше плохо ехать, чем хорошо идти. Сергей забрался в кабину.
          Дорогой они разговорились. Раньше Марьин никогда с Иваном Кузиным не разговаривал. Во-первых, тот был его старше лет на пятнадцать. Во-вторых, слыл молчуном и не любил, как Ермил, хвастунов и болтунов.
          От бабушки Сергей знал историю Ивана. Жизнь его была проста: деревенское детство, школа-интернат, армия, работа. Сначала Кузин работал в колхозе, а после распада колхоза, забрав из колхозного имущества трактор, стал работать на себя.
          Разговор пошел про историю «малой родины». Марьин ничего такого не от простого тракториста не ожидал, поэтому к общению оказался абсолютно не готов.
          – Как наша деревня в старину называлась, знаешь? – спросил Иван Кузин тоном сотрудника контрразведки, допрашивающего шпиона.
          – Кузина? – предположил Сергей. От разговора уйти не получилось.
          – Нет, не Кузина, – торжествовал тракторист. – Авелево. Первый поселенец был по имени Авель. Кузина она уж потом стала, по его детям. Было у него два сына, оба Кузьмы. Так в старину называли – Кузьма Большой и Кузьма Малый. От Кузьмы Большого пошла деревня Кузина Дальняя, а от Кузьмы Малого – Кузина Ближняя.
          – А Просак? – спросил Марьин. – Он от кого? От Кузьмы среднего?
          – В старину его не было. Потом уж стали селиться. Просак, не деревня, не село,Кузина Ближняя закончилась, а Кузина Дальняя еще не началась.
          – Ты откуда всё это знаешь?
          – Да был у нас года два назад один историк, который деревни изучает. Много интересного рассказывал, что у нас и бабки не знают.
          – Мне бабушка про историка не говорили, – удивился Марьин.
          – Забыла, наверно, – предположил Иван Кузин, – возраст всё-таки.
          С такими разговорами поехали до Кузиной Ближней. Марьин попрощался, поблагодарил за интересный рассказ.
          – Как съездил, Сережа? – бабушка встретила внука в воротах.
          – Нормально, – сказал Марьин. – Записали телефон, обещали в августе позвонить.



                Мартышка

          В середине лета к старикам Полушкиным из города привезли внучку Наташку. Родители скоренько выгрузили ее из «Нивы» с сумками и пакетами, перекинулись парой фраз со стариками и умчались.
          Наташка была невысокая, страшно конопатая. Рыжие волосы торчали в разные стороны двумя озорными хвостиками. На курносом носу внучки громоздились огромные старушечьи очки с толстыми стеклами. «Это от косоглазия», –  объяснила Наташка.
          Белобрысый Санька Звягин тут же окрестил Наташку Полушкину «мартышкой».

                Шла мартышка вдоль пруда:
                Очко – туда, очко – сюда.
                Вдруг ёбарь из пруда:
                Иди сюда!

          Кличка прилепилась мгновенно. Наташка не обиделась. Она вообще была не сердитая.
          В компанию Мартышка вписалась мгновенно, будто всегда всех знала. С девчонками она играла, но больше с пацанами по крышам лазила.
          – Хорошая девчонка Наташка Полушкина, – сказал Санька пацанам, когда они ловили чебаков на Тыме. Погода в тот день была жаркая, чебаки клевали плохо. Пацаны сидели на берегу и болтали на разные темы. Обсуждали, между прочим, и девчонок.
          – Влюбился! – заржали пацаны. – Ты еще женись на ней, а мы к вам в гости станем ходить!
          – А спорим, я ее трахну! – заявил Санька.
          – Не трахнешь! – отрезал Шурик Толстый.
          – Трахну!
          Короче, забились на три «штуки». Шурик предлагал на пять, но Санька сказал, что на пять можно проститутку в городе снять. Про это он слышал от мужиков, те часто рассказывали о своих похождениях в городских килдымах.
          – Если деньги не отдашь, –  пригрозил Шурик Толстый, – я сам тебя трахну!
          В ответ Санька послал его на три веселых буквы.
          Через пару дней Санька выкатил из амбара свой «Восход». Полдня перебирал, прочистил карбюратор, отрегулировал зажигание.
          К бабке Марьина он заявился с совсем необычной просьбой – попросил краску. Марьин третьего дня красил палисадник и в банке осталось немного зеленой эмали. Санька этому был очень рад.
          – Подкрашу бензобак, –  сообщил он. – А черной краски нету? Или серебрянки?
          Таковых не оказалось. Санька даже рассердился на богачей Марьиных – всё у них есть, а черной краски нет! Впрочем, банку с зеленой эмалью забрал.
          Приведя в порядок мотоцикл, Санька принялся усердно катать на нем Наташку Полушкину. Они ездили на речку, в лес, гоняли в Коркину в магазин, в Пшеничную на дискотеку. Бак бензина Санька истратил, хотя и показал Наташке еще не все местные достопримечательности. Оставалось место самое таинственное – заброшенная церковь. Его Санька оставил на десерт, как место будущего соблазнения Наташки.
 
          Марьин полол на огороде грядки, когда мимо забора промчался Санька на мотоцикле. Сзади него на сидении болтала ногами Наташка. Вид у нее был удрученный, словно у пленницы, которую увозит из родного дома в степь жестокий кочевник. С ревом и грохотом мотоцикл покатил по полям к старой церкви.
          Санька остановил мотоцикл у самого входа.
          – Ты куда меня привез? – спросила Наташка, испуганно озираясь по сторонам. Она сама хотела «полазить по церкви», но днем, когда не страшно. Сейчас же солнышко клонилось к закату, тени деревьев становились длинней.
          – Чертей боишься? – поинтересовался Санька.
          – Боюсь.
          – А со мной? – лукаво поглядел Санька.
          – С тобой – не боюсь.
          – Тогда пошли, покажу наше с пацанами место.
          Они вошли в церковь. Санька сразу потащил девчонку по темным коридорам, по пути проводя экскурсию:
          – Вот здесь пацаны из Пшеничной ханку варили. Потом самый старший из них, Потап его кличут, говорит: «Пацаны, а баян где?» А шприц-то забыли!
          А вот там Гальку ****и. Три мужика, не местных. Коська им водки принес. Они и ему предложили. Он только заржал, за титьку Гальку замацал и убежал.
          – А наше место здесь, – сказал Санька, показал рукой на маленький квадратик пола возле окна. – Мы здесь в карты играем, а один раз гномика-матерщинника вызывали. Он пришел, да как заматерится! Все чуть не пересрались!
          – Это что за гномик такой? – спросила Наташка. Она читала на стенах церкви надписи, словно летопись славных дел: «Миша», «Здесь был Коля», «Андрей, 1989 г.», «Любка и Олька, 2000 г.», «Марина, я тебя люблю!». Кроме надписей, стены были обильно украшены изображениями всевозможных, чаще уродливых и гипертрофированных, гениталий. Присутствовали также акты скотоложества с собаками и конями, сцены орального секса. Довершала этот первобытный набор порнографии коллекция аббревиатур.
          – Это тоже вроде чертика. Тут еще подвал есть, но мы туда не лазили.
          – Почему? – поинтересовалась Мартышка. В глазах ее вспыхнул живой огонек авантюризма. Церковный подвал, клады, привидения…
          – Завалит, – серьезно сказал Санька, словно точку поставил. Огонек в глазах девчонки тут же погас.
          – Пойдем отсюда, – попросила Наташка.
          – Подожди, – Санька взял ее за плечо и повернул к себе.
          – Чего тебе?
          – А давай, Наташка, – начал он с азартом, потом замолчал, подбирая слова. Ему хотелось сказать просто: «Давай, Мартышка, я тебя трахну!». Но он побоялся, что девчонка испугается и убежит. Она хорошо помнила обратный путь и могла бы добраться до дома сама.
          В пустой церкви гулял ветер, над крышей кричали галки.
          – Давай займемся любовью, – выдавился он.
          – Давай, – огонек в глазах девчонки разгорелся снова.
          Санька заботливо подстелил куртку. Наташка улеглась на спину и закрыла глаза. Целоваться оба не умели, так что пропустили этот ненужный элемент прелюдии и перешли ко второму пункту.
          – Майку сними, – сказал Санька. Когда майка была снята, он запустил пальцы под лифчик и обнажил маленькую грудку с розовыми сосками-пуговками. В фильме Сашка видел, как взрослый мужик сосал грудь женщины. Женщина при этом закрыла глаза и улыбалась. Видимо, ей это нравилось.
          Санька осторожно потянулся губами к левому розовому соску. Наташка дернулась.
          – Не надо, – попросила она. – Щекотно…
          Санька немного помял Наташкину грудку и полез дальше. Стянул джинсы и фиолетовые трусики.
          – Ты всё умеешь? – спросила Наташка.
          – Умею, – ответил Санька, гордый собой. – Что тут уметь-то!
          Как-то зимой Санька был в гостях в Пшеничной. Все, кроме него, напились. Орали песни, курили прямо в доме. После полуночи все разбрелись. Хозяева пошли провожать гостей, пить «на посошок» и куда-то вместе с ними забрели. Остались в доме Санька да подруга хозяйки Зинка, толстая баба лет сорока.
          – Сашка, у тебя подружка есть? – поинтересовалась Зинка, наливая себе в стакан остатки портвейна.
          – Есть, – гордо подбоченился Санька, – и не одна.
          – Ишь ты! – усмехнулась женщина. – И как ты с ними? За ручки держитесь? Или по-взрослому?
          – По-взрослому, – соврал Санька.
          – Да ладно! Выходит, ты не мальчик! А со взрослой женщиной когда-нибудь был?
          Вино она допила и теперь смотрела на пацана во все глаза. 
          Санька хотел соврать, что он был и со взрослой женщиной. И был не раз и не два. Но почему-то густо покраснел и промолчал. Зинка это заметила и как-то сразу обрадовалась.
          – Ну да мы это исправим!
          Зинка хитро подмигнула пацану и закрыла входную дверь на крючок. Потом направилась в спальню хозяев и поманила Саньку за собой.
          – У тебя как? – спросила она. – Женилка выросла?
          Санька сказал, что выросла. Зинка захохотала. Потом молниеносно стянула трусы и плюхнулась на постель.
          – Ну, иди ко мне, женишок! – сказала она охрипшим голосом и раздвинула ноги.
          Санька засмотрелся на белые толстые Зинкины ляшки, на большой живот и густые заросли под ним. Надо сказать, что он уже месяца два почитывал нужные книжки и примерно знал, что нужно делать. Но одно дело в книжках! Совсем другое, когда рядом с тобой взрослая опытная баба.
          – Встань на колени, – потребовала Зинка, и Санька послушно опустился на оба колена. – Для начала ты мне ее вылижешь, чтобы мокренько было! А потом уже поглядим, какой ты жеребец.
          Между ног у Зинки пахло простоквашей. Санька поморщился. Преодолевая отвращение, он начал усердно лизать волосатые складки.
          Сначала Зинка сопела, потом начала во весь голос стонать. Санька даже перепугался, отпрянул. Женщина тут же ухватила его за волосы.
          – Лижи-лижи, не отвлекайся!
          Санька подчинился. Его слюна, перемешанная с какой-то глубинной Зинкиной жидкостью, капала на покрывало.
          Вдруг Зинка выгнула дугой и захрипела. Между ног у нее стало совсем сыро. Простоквашей воняло, наверно, на весь дом.
          – Молодец! – похвалила Зинка, переводя дыхание. – А теперь снимай штаны.
          Санька снял штаны, остался в трусах. Черные сатиновые трусы у него были длинные, почти до колен. Не трусы, а самые настоящие шорты! В таких только по пляжу ходить. Санька подумал, что Зинка будет смеяться. Но ей было пофиг.
          – Снимай! – потребовала она.
          Санька спустил трусы и тут же прикрыл ладонями срам. Получилось плохо, потому как внизу живота уже всё затвердело и вздыбилось.
          – Руки убери!
          Зинка осмотрела член, будто взглядом измерила. Что-то в уме сложила. Гримаску состроила.
          – Головку залупи. И вводи тихонько. Только в меня не кончи!
          Санька все сделал. Начал вводить осторожно. Хотя осторожность здесь была излишняя – у Зинки уже всё было разработано. И он вошел легко.
          Внутри Зинки было горячо и мокро. И тут же, словно живые тиски Саньку зажали. Санька дернулся назад – не пускают. Попробовал вперед – трудно, но подаются. И тут он забуксовал. Начал, как машина по грязи, елозить взад-вперед.
          Скоро внизу живота начало тянуть, будто сидишь на уроке, ссать хочешь, а в туалет не пускают. И он начал терпеть.
          Когда терпеть уже не было мочи, живые тиски сжались совсем туго, до боли. Санька застонал, дернулся из Зинки. И сразу пролился. Забрызгал ей живот и ляшки густой белой жидкостью.
          Зинка взяла со стула какую-то тряпку, белую в красный горох, обтерлась. Потом кинула тряпку пацану.
          – Свободен, – сказала она Саньке, поднимаясь с кровати и натягивая трусы. – Повеселил бабу.
          Сейчас, лежа рядом с Наташкой, Санька пережил заново тот случай. Он подумал, что сейчас надо всё делать как-то по-другому. Запустив ладонь девчонке между ног, он почувствовал волоски ее юного ботанического садика. Волоски были тонкие. На лобке грубые, а снизу между бедрами, словно пушок.
          Наташка там была горячая и сухая. Маленькая знойная пустыня. Сухая и безводная.
          «Должно всё быть горячо и мокро», – подумал Санька, вспоминая толстую Зинку. О том же писали и журнальчики, которые он читал.
          Санька поводил ладонью Наташке по животу, по бедрам. Горячая пустыня оставалась такой же сухой. Тогда он поплевал на пальцы и сунул их девчонке в самое запретное место. Наташка тоненько заскулила.
          Не теряя времени, Санька стянул с себя штаны вместе с трусами. Взгромоздился поверх Наташки. Ткнулся напряженным членом ей между ног. Попал не сразу. Щелочка была узкая, как прорезь для монеток на копилке.
          В следующие три минуты Санька сопел, а Наташка скулила. Они не знали, что за ними подсматривают. Коська Кузин, снаружи забравшись на окно, смотрел во все глаза. Когда представление окончилось, он спрыгнул и побежал в деревню.
          Санька кончил, слез с Наташки. Наташка еще пару минут полежала и тоже поднялась. Одевались они, не смотря друг на друга. Обоим вдруг стало очень стыдно.
          Санька потянул куртку и увидел, что она в крови. Жалко стало куртку, новая совсем.
          – Если б я знал, что ты целка, – вырвалось у него, – то не стал бы тебя трахать!
          Наташка заплакала и убежала.
          Куртку Санька сжег в церкви. Притащил сухих веток и запалил костер прямо перед алтарем. С уцелевших фресок на него строго смотрели святые.
          Дома Санька сказал, что куртку потерял. Вернее, оставил на берегу, когда они с Шуриком Толстым ловили чебаков. Отец приложил ему пару раз. Мать была спокойней. «В старой походишь!» – сказала она. На этом всё и закончилось.
          Коська Кузин в тот же день рассказал пацанам, что видел в церкви.
          – Он, короче, привез ее в церкву. И говорит: «Я на тебя целый бак бензина потратил! Будешь рассчитываться?» Та, видать, сразу всё поняла. «В жопу или в бородатую?» «В бородатую…» Он куртку постелил, залез на нее, задергался. А у ней кровянка потекла. Прямо на куртку…
          Когда Санька пришел к пацанам, те уже всё знали. Шурик Толстый молча отдал ему деньги и похлопал по плечу. Остальные одобрительно заухали, засвистели.
          – Это надо отпраздновать, –  сказал один из пацанов.
          Санька не был жмотом. Сгоняли в Коркину, взяли три бутылки водки, две полторашки пива, чипсов, сухариков… Чуть не забыли про сигареты. Потом пошли на берег Тымы, разожгли костер и отпраздновали.
          Жестокой бабьей правдой пополз по деревне гадкий слушок: «Санька Звягин Наташку Полушкину огулял». Узнали и Полушкины. Дед ничего не сказал, зато бабка внучку поколотила, шлюхой и ****ью обозвала. А внутри себя примирительно сказала: «Одной бабой больше стало…».



                Вор-рецидивист Кол

          За годы скитаний по этапам, изоляторам, тюрьмам и зонам в голове рецидивиста Кола, по паспорту Кузина Федора Ивановича, сложилась особая христианская мифология, частью подкрепленная воровскими законами, частью арестантскими традициями, частью личным опытом. Кол верил в Бога, но верил по-своему.
          Бога он представлял, как самого главного Смотрящего, грозного и справедливого. Богородицу звал мамой, доброй и заботливой (свою родную мать Кузин раньше срока свел в могилу). Она всегда поможет, заступится за бедного каторжанина перед Богом.
          Святых Кол представлял по рангу ниже Богородицы, как верных помощников в сложной и опасной жизни вора – они и на деле пособят или от ментов уберегут. Еще при первой ходке один из сидельцев, не анархист, не баклан, а старый трудяга зоны, научил его короткой молитве или заговору на удачную кражу. С тех пор Кол всегда шептал эту молитву, будь то обносил чью-то хату или лез в сельский магазин.
          Рай виделся Федору Кузину огромной прекрасной страной без границ с горами, реками и озерами. Он не верил в молочные реки в кисельных берегах – это казалось ему детским и наивным. Не верил Кол и в моря из водки или реки из пива. В его воображаемом Раю росли сады и пели птицы. Иногда в мечтах и сам он становился легким как перышко и летел вслед за птицами.
          Кол верил, что после смерти в Рай попадут босяки и честные арестанты, те кто не предавал, не крал у своих, а положил жизнь за товарищей. В Ад же, ничего не выдумывая, Кол помещал ментов, следаков, судий и прокуроров. Его фантазия рисовала самые изощрённые пытки, каких не было даже в самом страшном, китайском Аду.
          Тех же, кого при жизни он убил, ограбил, избил до полусмерти или просто обругал матерно, короче говоря, «терпил», рецидивист Кол отпускал в никуда, отсылал в пустоту. Совесть говорила, что все пострадавшие достойны Рая, но, помня старую зэковскую мудрость, что невинных нет (разве только, дети), он отводил им самый темный уголок Ада.
          «Вот порешил случаем мужик свою бабу, – рассуждал он про себя, – ей, стало быть, в Раю место. Ан нет! Эта стерва при жизни налево ходила и два аборта сделала. В Ад ее!»
          Последний свой срок вор-рецидивист Кол отбывал в Коми. Как подарок из солнечного Сыктывкара он привез благородную воровскую болезнь – туберкулез.

          Стоял сухой холодный май, безжалостно цвели черемухи, когда Кол вернулся домой. В городе, на хазе, снабдили его кореша баблом, стакан налили. Кол сразу пошел в магазин, приоделся. Потом нанял тачку и поехал в родную деревню.
          В сушняке пырея и прошлогодней крапивы стоял, ссутулившись, родной дом. Немытые окна затянуло паутиной, забросало дорожной пылью. В одном окне вместо стекла торчало серое одеяло. Тяжело доживала жизнь в одиночестве мать Федора Кузина…
          Дом был на простом копеечном замке, в ржавой железной петле. Ключ отыскался тут-же – мать всегда клала его в одно и то же место.
          Пришли соседи. Приковылял дед Полушкин, прилетела бабка Сорока.
          – Ты на нас не серчай, Федя, – сказал Полушкин. – Мы твою маму хорошо проводили.
          В доме было пусто и тихо. Оставшись один Кол заплакал.

          Свое возвращение Кол отмечал с размахом. Пацаны сгоняли на моцике в Пшеничную, накупили водки и жратвы. Из Коркиной приехал Леня Осин, привез трехлитровую банку самогона. В деревне нашлись у жителей всякие соленья-варенья.
          Места за столом были чуть ли не по билетам. Во главе стола Кол усадил двух пожилых воров из Пшеничной и Терениной. Дальше рассадил городских корешей с марухами, что не поленились приехать. За ними места достались деревенским: Ивану Кузину, Ермилу, Вальке-продавщице с мужем Юркой, старикам Полушкиным и прочим. Всяким убогим, вроде бабки Сороки и Костяни, за столом места не нашлось. Их посадили на лавку возле двери, чтоб глазели да облизывались.
          – Выпьем за арестантское наше братство, –  начал Кол на правах хозяина дома, – и за братьев наших старших!
          Начался, как в сказках сказано, пир горой. Воры пили водку красиво, хоть в ладоши хлопай.
          Деревенские сначала робели да стеснялись, но после двух-трех рюмок, освоились, зашумели. А когда молодой вор Чика достал гитару и начал петь про то, как голуби летят над зоной, совсем освоились.
          Убогим у двери тоже поднесли по рюмке и пару соленых огурцов на тарелке. Они обрадовались, уши навострили и лапы протянули.
          В одной песни поется «если ты пьешь с ворами, опасайся за свой кошелек». Но слышал ее только малопьющий Ермил. Он немного посидел за столом, потом вышел, будто бы по нужде, и не вернулся. Пьяного Полушкина, c которого успели снять дешевые часы и подчистить мелочь из карманов, бабка увела домой.
          За столом уже неслась разудалая феня. 
          В разгар застолья Юрка вышел из дома, чтобы отлить, и обомлел. Возле забора Кол ракообразно имел Вальку. Валька стонала да подмахивала.
          – Валя, ты чего? – прошептал Юрка.
          – Чего надо?! – Кол повернул к нему голову и осклабился. – Посмотреть пришел?
          Другой мужик в такой ситуации схватил бы полено и надавал тумаков обоим. Но Юрка всегда Кола побаивался, поэтому остолбенело смотрел, как тот, хрипя и дергаясь всем телом, кончил, натянул штаны, а после хлопнул Вальку по жирному заду.
          – Будешь? – спросил Кол, проходя мимо Юрки. Валька так и стояла, согнувшись, со спущенными трусами. Белели толстые ляжки.
          Дома Юрка попытался жену проучить, но Валька дала мужу неожиданно яростный отпор. Дралась с ним на кулаках, царапалась, а когда в ее руке оказалась чугунная сковородка, итог боя был предрешен.
          Юрка собрал вещи и ушел. Ночь провел у Ермила, а утром навсегда уехал из деревни. Еще через два дня Кол поселился у Вальки. Баба она была чистоплотная и хозяйственная, держала корову.

          Марьин ходил за грибами в дальний лес. За весь день набрал с полведра – в сухмень попадались лишь редкие подберезовики и хилые сыроежки. Короче говоря, убил время и ноги.
          Возвращался через Кузину Дальнюю. На улице были люди. Немного, но были. Две незнакомых женщины, видимо, дачницы, прошли мимо него по другой стороне улицы, глядя в сторону. Пацан лет двенадцати и девчонка – то ли его подружка, то ли сестра – выкатили из ограды велосипед. Возле дома Ивана Кузина орали и матерились трое мужиков.
          Марьин проходил мимо дома Полушкиных, когда его окликнул Кол. Окликнул негромко, как окликают старого знакомого, который забыл поздороваться, пройдя мимо.
          Марьин остановился. Кол подошел и принялся с любопытством его разглядывать, изучать. Сергею стало не по себе.
          – Ты чей будешь, фраерок? – спросил Кол, более чем дружелюбно.
          – Бабы Зины Марьиной внук, – ответил Сергей.
          Кол почесал в затылке, вспоминая.
          – Серый? – уточнил он.
          Марьин кивнул.
          – А тетя Зина как? Работает еще?
          – Да нет! Она уже давно на пенсии!
          – Посиди тут … – как-то глубокомысленно изрек Кол и замолчал.
          Впрочем, молчал он недолго.
          – Слушай, Серый. Сходи к бабе Нюре, возьми полторашку самогона.
          – А сам что?
          – Мне она не даст. А тебе – даст…
          Не успел Марьин ничего сказать, как Кол сунул ему в ладонь ком бумажных денег и пошел вразвалочку на скамейку под старым тополем.
          Сергей развернул разноцветные бумажки. Денег явно не хватало. Пришлось добавлять свои (в кармане куртки отыскались три десятки).
          Марьин подошел к дому Полушкиных. В ограду заходить не стал, постучал в окно.
          – Чего надо? – подала голос бабка Полушкина.
          – Самогона полторашку.
          – Деньги давай, – бабка отворила створку и протянула пухлую руку.   Марьин отдал ей весь комок. – Сейчас.
          Минутки через три высунулась таже рука с пластиковой бутылкой мутной жидкости.
          Бутылку Марьин отдал Колу.
          – От души, – сказал Кол и мгновенно потерял к Сергею всякий интерес. Больше он никогда и ни о чем не просил Марьина.
          В начале августа у Кола начались долгие и мучительные приступы кашля, во время которых он харкал кровью. Напуганная Валька вызвала бригаду врачей. Эскулапы примчались очень быстро и увезли Кола в больничку, из которой он уже не вернулся.



                Петровки

          После Петрова дня мимо дома Марьиных потянулись на луга косари. Рано утром, самым первым проезжал на тракторе хозяйственный Иван Кузин. Он косил дальнюю делянку за Длинным озером. Там колыхалось под ветром настоящее зеленое море. Иногда Кузину помогал Ермил.
          Около восьми утра проезжала косилка на конной тяге. Лошадью правил белобрысый Витька Кузин или его брат Вовка. Витька никогда не проезжал тихо: кричал, свистел, матерился. Особенную радость доставляла ему случайная встреча с Сергеем.
          – Интеллигент сраный! – орал тогда Витька на всю деревню. – Где-то здесь должна быть дырочка?!
          Марьин с ним не связывался. Он просто в это время из дома не выходил и тем самым портил Витьке настроение на весь день.
          Сенокосный пай Витькиной семьи был возле Круглого озера, ближе к деревне. Здесь трава была разная. На высоком месте переплелось стеблями буйное разнотравье: пырей, клевер, лабазник, мышиный горошек, тысячелистник, ромашка. Возле озера начиналась колючая осока.
          Часиков в девять проезжали на телеге другие кузинские, мужики, бабы и ребятишки. Ехали весело, разговаривали громко, гремели косами и граблями. Иногда за ними мчался Санька на мотоцикле.
          Последними, около одиннадцати часов, проходили Надька и Васька с литовками. Они шли тихо, говорили о чем-то своем, очень личном.
          Что касается остальных обитателей деревни, то они косили сено на других лугах и Марьиных не беспокоили. У Костяни коровы не было. Бабка Сорока хоть и держала коровенку, но косила траву возле дома. Странная у ней была корова, тощая, дикоглазая, под стать самой бабке. Жрала она всё от лопухов до акации. Шумелов раз предположил, что она дает не молоко, а напиток «Байкал».
          Бывший врач иногда ходил деревенским помогать, бесплатно. Его благодарили, а за глаза осуждали, считая помощь прихотью городского дачника. Марьину это напоминало, если бы помещик вдруг пошел помогать косить сено своим крепостным.
          Хотя сам Сергей пару раз всё же на покос сходил. Не сколько помог, сколько посмотрел, как другие трудятся.
          Работы Ивана Кузина Марьин не видел, только слышал дальний шум трактора. Трактор не останавливался до поздней ночи. Уже когда Сергей и баба Зина спали, Кузин на тракторе с горящими фарами ехал домой.
          Витька Кузин работал зверски. Белая рубаха пропиталась потом, волосы на голове стояли проволокой. Гнедая кобыла, вся в оводах, неутомимо тащила косилку. Косилка стрекотала. Скошенная трава расходилась от нее волнами.
          На покосе Витька был серьезен и собран. Если даже видел Марьина, не задирал, только кривил рожу и плевал сквозь зубы.
          Надька и Васька косили самый ближний луг. Поработав часа два, возвращались домой и на покос в этот день больше не ходили.
          В полдень, когда зной становился непереносимым, садились обедать. Идиллическую картину обеда в тени стога писали многие художники: усталые крестьяне режут каравай, по кругу идет кринка с квасом. Здесь всё было по-другому. Деревенские стелили на траву клеенку, доставали литровую банку, в которой болтались хлопья разведенного водой малинового варенья. Это называлось «компот». В качестве закуски прилагались вареные яйца, пряники и хлеб с маслом. Брали иногда на покос и брагу.
          Наевшись и напившись, укладывались возле стога. Дремали и тихо переговаривались. Пацаны убегали купаться.
          – В полдень работать нельзя, – говорили старики. – Поцелует солнышко в темечко.
          В их представлении, в полдень по полям ходит Полудница и высматривает особо усердных. Найдет такого, обнимет и поцелует. От такой ласки упадет человек в обморок. Унесут его в тень и скажут, что голову солнцем напекло.
          – Случай был, – рассказывала старухи, – на покосах в одну спящую женщину змея заползла. Позвали знахаря. Он повел ее в баню и стал парить. Змея выползла и тут же пропала.
          После обеда работалось труднее. Все ждали вечера, когда можно будет пойти домой. Вечер был временем отдыха.
          Вечером косари возвращались домой тихо. Устало проезжали мимо дома Марьиных.
          – Измельчал народ, – сказал как-то старик Полушкин. – А как мы работали? День робим, а ночь – гуляем. Придем с работы – гармошка почти в каждом доме. Тогда, если парень на гармошке играть не умел, так его и за парня не считали.
          Дед Марьина был гармонист известный. Гармонь «Кубань» в его руках звенела, рассыпалась серебряными колокольчиками. Мотив был не здешний, не сибирский.
          – На работу – с радостью, – говорила баба Зина, – а с работы – с гордостью.
          Интересно, что бы бабка сказала про офисных работников. Бумажная работа удивила бы ее. Сплетни, интриги большой фирмы, тихое стукачество, тайная зависть. Пресловутая корпоративная культура, которая проявляется в совместных «дебилдингах» и пятничных пьянках. Плюс еще постоянные стрессы и перегрузки. Не знала она про суету и беготню большого города, когда в пять утра нужно вставать, но не для того, чтобы корову подоить, а чтобы к восьми на работу добраться.
          – А чем люди в городе занимаются? – спросила как-то у Марьина бабка Сорока. Представление соседки о жизни в городе было ограничено телевизором и рассказами земляков, променявших сельскую жизнь на каменные джунгли. Она была уверена, что мужики в городе, либо вкалывают на заводе, либо сидят в офисе. Но большинство ничего не делают – на диване валяются и пиво пьют. Потому, как не крути, все городские – бездельники. Дров не надо – батареи. Воду таскать не надо. Крутанешь в одну сторону горячая вода идет, крутанешь в другую – холодная. Магазины рядом – бери, что хочешь.
          – Да много чем занимаются, –  сказал Марьин. – На предприятиях работают и в организациях, в образовании, в медицине…
          – У станка стоят, – подсказала бабка Сорока.
          – Конечно, – согласился Марьин. – Только теперь станки сложные, с программным управлением. Учиться надо.
          – Долго учиться?
          – Минимум полтора года. И то это только начальный уровень.
          Бабка Сорока очень удивилась. Она считала, что достаточно показать, как работать, как инструмент держать, чтобы все пошло. Будет рядом мастер ходить да показывать. Тут и дурачок Ванюша научится. Делов-то!
          – Без образования, без специальности сейчас в городе никуда не устроишься, – продолжал ее просвещать Марьин. – Разве дворником возьмут или грузчиком. Капитализм, бабушка, пришел.
          – А бабы что в городе делают? – Представление бабка Сороки о современных горожанках тоже было наивно-романтичным, очень далеким от реальности. Подпитывали его сериалы о красивой жизни, в которых присутствовали ослепительно-красивые женщины на дорогих машинах, в мехах и бриллиантах, с маленькими собачками в сумочках. – Неужто все дома сидят, пока мужики работают?
          – Не все. Есть такие, что и дома сидят, чаще многодетные. Это ведь тоже работа – обед свари, мужа накорми, детей накорми. Одного ребенка в школу, другого – в садик, а третьего – в поликлинику. Сейчас женщины даже водителями автобусов работают. Я тебе больше скажу, если жена больше получает, то муж может в декрет вместо нее уйти.
          – Это как? Грудью что-то ребенка будет кормить? – бабка даже представила это. Сидит на диване толстый мужик и волосатой грудью ребенка кормит. Жуть!
          – Зачем? Из бутылочки.
          – Это что же он гладит, стирает и обед готовит?
          Марьин всё подтвердил. Добавил, что домохозяин еще с ребенком нянчится, гулять с ним ходит.
          Бабка не поверила. Да как такое вообще может быть! Как раньше в колхозе работали? Паша на тракторе пашет, а Клава дояркой на ферме трудится. И нельзя их местами поменять, нельзя доярку на трактор посадить, а тракториста отправить сиськи дергать.
          Бабка решила, что совсем городские чокнулись, если уж мужик с бабой местами поменялись. Эта версия ее вполне устроила.
          – Был у нас в Кузиной Дальней шизофреник Малинин, – сообщила она. – Жена работала, а он детей нянчил.
          Объяснение бабки было простое: так мог поступить только больной на всю голову, шизофреник. Многие деревенские мужики и пеленать-то не умели и жопки мыть не хотели – не мужское это дело.
          – Есть еще феминистки… – Марьин, похоже, решил бабку совсем добить.
          – А это кто такие?
          – Это женщины, которые борются за права женщин.
          – Я про таких знаю, – вдруг блеснула бабка Сорока неожиданной эрудицией. – Клара Цеткин и Роза Люксембург. Они за права женщин боролись.
          – И до сих пор продолжают.
          – Сейчас-то им чего не хватает?
          На одном курсе с Марьиным училась красивая миниатюрная блондинка, которой казалось, что все мужики хотят затащить ее к себе в постель. В один прекрасный день девушка объявила себя феминисткой. Коротко постригла волосы, надела мешковатый свитер и джинсы. Мужчины перестали обращать на нее внимание. Это стало задевать еще больше: почему меня не хотят?!
          – Сначала феминистки, которых называли «суфражистки», боролись за право носить брюки, – начал Марьин. – Потом стали бороться за право работать на «мужских» профессиях.
          В нашей стране, где мужики, как ценный ресурс, всегда скитались по войнам или тюрьмам, феминизм не имеет смысла. Как говорится: «Нет ничего глупее, чем реклама водки в России». Лично Марьин ничего не имел против женщин на мужских специальностях. Он сам встречал женщин-водителей автобусов и маршрутных такси. Женщины-военнослужащие и полицейские воспринимались обыденно. Но некоторым дамочкам этого было мало. «Хотим в шахту!» С такими Сергей тоже, к несчастью, имел опыт общения. Помнится, одна женщина (или девушка) долбила ему, что христианство – религия, изначально построенная на угнетении женщин. «Во имя Отца и Сына! – кричала она. – А почему не матери и дочери? Всё мужики под себя прибрали!»
          Феминистки для бабки Сороки, несмотря на объяснение Марьина, остались загадкой.



                Блаженная

          Младшую дочь Николая Китова, сестру Шурика Толстого, Люду в деревне любили все. Маленькой она была светленькая, полненькая да круглолицая. Всегда с улыбкой, озорница и хохотушка.
          Раньше жили Китовы в деревне Белой недалеко от Березовского выселка. Так получилось, что в 95-м году остались одни в деревне. Бельские разъехались: кто в Пшеничную, кто в город. Лет восемь были наездами дачники, семьи три, но потом почему-то бросили свои участки.
          Николай тянул до последнего.
          «Пусть это будет хутор Китовский, – говорил он. – Никуда я не поеду. Пчел разведу, сад посажу».
          Ничего из этого, конечно, не сделал. Хотя был по природе мужик рукастый, мог бы и горы свернуть, видать, сидел да волшебного пенделя ждал. Не выворачивался.
          Вот когда жена Мария серьезно заболела, пришлось выезжать. Говорили ему про город, но Китов поехал в Кузину Дальнюю, куда и медицинская помощь не всегда приедет.
          Марии Китовой врачи отмеряли полгода жизни, но она боролась целых три. Последнее время ей совсем тяжело было. Высохла вся. Рак съел ее изнутри.
          Умерла она в октябре. Листва на деревьях уже облетела. Голые ивы вдоль Тымы в сумерках напоминали страшных существ, тянувших к небу кривые когтистые лапы.
          Похоронили Марию как-то спешно, будто чего-то боялись или от чего убегали. Старик Полушкин сделал гроб, бабки омыли, обрядили в «смёртное платье». Покойницу отвезли на кладбище, опустили в могилу и забросали комьями грязной земли.
          На поминках жены Николай напился. Он плакал и жаловался на судьбу. Пьяный он совсем забыл о своих детях, которым было во сто раз тяжелее. Мужики унесли Китова в спальню, положили на кровать. Женщины убрали со стола, вымыли посуду. Шурик Толстый ушел спать к Саньке Звягину, а Люду увели к себе Полушкины.
          В своем постыдном малодушии Китов не захотел оставлять детей дома, а отправил в интернат, где они учились.
          Через три дня Люда из интерната сбежала. Голодная и усталая явилась в деревню. Николая Китова в Кузиной в это время не было – по какой-то надобности он уехал в город, а там и завис в килдыме, заливая водкой свое горе.
          Родной дом был закрыт. Люда постучала, но никто не открыл дверь, никто не вышел навстречу. Тогда девочка просто села на скамейку и просидела несколько часов, безучастная ко всему. Осенние сумерки подкрались незаметно, заморосил мелкий дождик-сеногной.
          Люду обнаружил старик Полушкин, возвращавшийся с рыбалки. На озеро он поехал уже после обеда с тихой надеждой поймать хотя бы три карасика. Бабка еще поворчала – зачем кобылу запрягать, если фитили с неделю пустые стоят? Ты что, думаешь, мешок рыбы поймать! Права была. Снова пусто, будто водяной всю рыбу увел. Старик Полушкин матерно выругался, помянув рыбью мать и решил снять бесполезные фитили. Пока снимал да грузил на телегу, начало темнеть. Проезжая по деревне, он увидел возле дома Китовых маленькую детскую фигурку.
          Полушкин подъехал, остановил кобылу.
          Девочка сидела неподвижно, будто дремала. Фиолетовая курточка, штанишки, ноги в резиновых сапожках, а голова не покрыта, русые волосы всклочены.
          – Люда, – позвал он. – Ты откуда взялась?
          Девочка посмотрела на него. Ничего не сказала.
          Полушкин посадил девочку на телегу рядом с собой и привез к бабке. Баба Нюра принялась охать и ахать, отпаивать ее горячим чаем, отправляла мужа затопить баню. Люду уложили спать, а сами побежали по деревне, искать телефон интерната. Нашли, позвонили директору.
          Утром из интерната приехали и Люду забрали. Старики Полушкины успокоились. Но дня через четыре девочка снова сидела на скамейке у своего дома. В этот раз на нее наткнулась неугомонная бабка Сорока.
          После второго побега девочки отыскали ее отца (в первый раз не смогли, как не старались). Николай Китов явился к директору интерната, небритый, опухший. В килдыме они пили всё, что могли достать, поэтому выхлоп был зверский. Еще и сцепились с кем-то на автовокзале – скула болит.
          Разговор получился грубый. Оттянули его как пацана, спасибо, уши не надрали.
          – Еще один побег, и мы у вас дочь заберем, – пригрозила директриса.
          – Куда дальше интерната? – поинтересовался Николай. – В детдом?
          – В детприемник. А на вас будем подавать о лишении родительских прав.
          Ну и дела! Сначала жена умерла, а теперь еще и дочь хотят забрать!
          – Отпустите ее, – попросил Николай. – Пусть дома поживет. Хотя бы недели две. Я завтра отойду. Можете проверить. Если сорвусь, запью, тогда забирайте.
          Сделку Китов заключил серьезную, наподобие продажи души. На одну чашу весов положил всю прежнюю жизнь, а на другую – дочь. Не разбираясь, подмахнул директрисе, подписав какие-то бумаги.
          Две недели девочка жила дома. Отец не пил, постоянно был чем-то занят: пилил, колотил, подрядился бабе Зине Марьиной поправить сени.
          Люда вела себя спокойно. Не плакала, говорила мало, при этом находилась в каком-то полусне, как человек которого разбудили рано утром, не дав выспаться.
          В оговоренный срок Николай Китов вернул дочь в интернат. Шурику поручил смотреть за сестрой. А сам тут же в Пшеничной купил полторашку крепкой «Охоты» и выцедил на остановке.
          Через неделю Китову сообщили, что Люду увезли в психушку. Николай примчался в интернат. Директрисы на месте не было. Он сумел поговорить только с сыном. Шурик боялся наказания отца, поэтому сбивчиво рассказал, что невиноват, у Люды произошел срыв, и она напала на девчонку из Терениной. Когда же ее попытались оттащить, то царапалась и кусалась.
          В больнице Люда Китова пробыла два месяца. Перед самым новым годом Николай забрал ее и привез домой. Девочка напоминала испуганного зверька. Озиралась по сторонам, молчала, иногда начинала по-собачьи скулить. Что ей говорили делать – выполняла, но бездушно, как команды.
          Николай сводил дочь к бабе Дуне, в деревню Казакову. Знахарка ее полечила, дала Китову наговоренной воды и Богородской травы.
          – Она отойдет, но какой раньше была, уже не будет, – сказала баба Дуня. – Видать, что-то сильное ей кололи. Мозги, будто ложкой перемешаны.
          Долго, очень долго выходила из Люды больничная химия. От бабкиных травок ее рвало до желчи, от наговоренной водички она спала сутками.
          Из интерната прислали личное дело, тем самым сказав, что Люда Китова учиться больше не будет. Николай такому известию был даже рад – теперь дочь всё время будет дома.
          И потянулись обычные будничные дни. Убирали снег, топили печку. На каникулы приехал Шурик.
          Всё случилось, как и говорила баба Дуня. К лету Люда поправилась, но от прежней веселой девчушки не осталось и следа. Теперь это была сорокалетняя женщина в теле подростка. Она управлялась в доме, готовила, стирала, полола грядки. Короче говоря, выполняла обычную женскую работу. А про то, что Люда книжки день и ночь читает, бабка Сорока натрепала.
          Были, правда, у Люды странности. Когда Николая не было дома, она уходила на кладбище и подолгу сидела возле могилы матери. Иногда девушку видели в заброшенной церкви, где она стояла на коленях. А еще болтали, что в летняя время любит Люда Китова купаться ночью одна на Прорве.


          После потери невинности Наташка сидела дома.
          – Сходила бы погулять, – просила баба Нюра. Гнев ее давно прошел. Теперь эту дуреху было жаль. Кто-то теряет девственность за деньги, кто-то – по любви, кто-то – от насилия. Внучка потеряла ее по глупости.
          Наташка ходила по ограде, по огороду, но на улицу упорно не шла.
          – С дедом на озеро поеду, – наконец сдалась она.
          В тот же день поехали на озеро. Проезжая по деревне, конечно, встретили пацанов, а среди них Саньку Звягина. Наташка, увидев его густо покраснела, опустила глаза. Коварный обольститель только глупо улыбался и молчал. Пацаны ухмылялись и шушукались.
          Полушкин зло стегнул кобылу, и они проехали мимо.
          Следующей они встретили блаженную сестру Шурика Толстого. Люда поливала помидоры. Носила воду из бочки и под каждый куст лила по полведра. Одета блаженная была в старый материн халат, на голове – платок, повязанный по-старушечьи.
          – Привет, Люда! – окликнула Наташка. Китову она знала, раньше они даже играли вместе.
          Блаженная прервала свое занятие, повернулась к ней.
          – Привет, Наташа, – отозвалась она. Голос был очень тихий.
          – Как дела?
          – Хорошо.
          – Можно к тебе зайти?
          – Завтра приходи, – сказала Люда и вернулась к своим помидорам.

          Санька Звягин после совращения Наташки возле дома Полушкиных не показывался. Но мать отправила его за хлебом и пришлось явиться пред ясные очи бабы Нюры.
          Бабка была любезна. Поздоровалась, спросила, почему долго не заходил. Звягин обрадовался: видимо, бабка про тот «случай» не знает.
          Он купил три булки хлеба и уже собирался уходить, но бабка позвала его:
          – Саня, тут крупу привезли. Помоги с печи снять.
          В проходе между кухней и спальней толстая Полушкина прижала пацана к стене, при этом бабкины пальцы больно ухватились Звягину между ног.
          – Ну что, герой, тебе кокушки отрезать за твои похождения? – зашипела бабка Саньке прямо в ухо. В другой руке ее был большой нож-хлеборез, взятый с прилавка.
          Звягин перепугался. Бабка никогда попусту не болтала, если сказала, что яйца отрежет, то выполнит всё в точности.
          – Не надо, – только и смог прошептать он. Из глаз потекли слезы.
          – Будешь языком про Наташку трепать – отрежу, – пообещала Полушкина. Тиски бабкиных пальцев разжались.
          Санька рванулся. Опрокинул прилавок с хлебом, кубарем выкатился в сени, там загремел пустым ведром, уронил с гвоздя сито. В ограде немного отдышался и побежал домой.
          Про агрессию бабки Санька всё рассказал пацанам, не забыв при этом добавить в действие деталей и романтизма. Выходило всё так, что дед и бабка его держали, а Мартышка подбиралась с кухни с острым ножом, чтобы его кастрировать. Он изловчился, ногой выбил нож, старухе двинул в ухо, а деду под дых и убежал.
          – Ну ее на хрен эту Наташку! – сказал он в конце рассказа. – У ней, видать, кукуха поехала. Недаром к Людке Блаженной в гости ходит.

          Деревенским было непонятно, чем взяла блаженная эту мартышку Наташку, но после первого посещения та начала ходить к ней почти каждый день. Что они делали, никто не знал. Любопытная бабка Сорока даже ходила в окна подсматривать, но ничего не увидела, так как занавески были задернуты плотно. Только Костяня раз видел их вместе на огороде над грядками.
          – Что вы там делаете? – спросила как-то вечером баба Нюра. С одной стороны, ей нравилось, что внучка стала как-то серьезней и взрослее, помогала ей по хозяйству. Страх вызывала сама Люда Китова, побывавшая в психушке. Ведь ненадежный человек, может и выкинуть что-нибудь…
          – Ничего, – ответила Наташка. – Просто разговариваем.
          – О чем?
          – О жизни, – бабка так и села. О жизни они разговаривают, малолетки! Что вы хоть в этой жизни видели?
          Наташка не врала. С Людой они на самом деле разговаривали. Часами говорили на разные темы. Больше того, Людмила пересказывала ей книги, которые прочла. Память у нее оказалась великолепная.
          Всю ночь Полушкина не спала. Хотя спать хотелось страшно, и зевота весь рот разорвала, но мысли в голове играли в чехарду. Что делать? Как быть?
          Решение пришло самое простое. Утром она позвонила сыну и велела Наташку забирать в город. Когда сын спросил о причине, наплела ему про сложные отношения внучки с деревенской молодежью, дескать, ее тут обзывают и бьют. Буллинг – тема известная, многих сверстники в школе травят, поэтому в субботу Наташку Полушкину родители увезли домой. Всё было сделано очень быстро, так, что у той не было времени даже попрощаться с подружкой.
          Люда Китова ждала подругу три дня, не дождалась, сама пришла к Полушкиным. Старик Полушкин чинил в ограде фитили, а старуха готовила обед.
          – Здравствуйте, тетя Нюра, – сказала Блаженная, появившись на пороге. – А Наташа дома?
          – Уехала Наташа, – Полушкина вышла из кухни. – Позавчера отец забрал.
          – Что ж так срочно? Даже попрощаться не зашла.
          – Ну, значит, так надо было. Путевка в лагерь появилась, – соврала бабка, – в «Ребячью республику».
          В «Ребячку» сама Люда когда-то мечтала попасть. Троим интернатским посчастливилось там побывать, и они рассказывали чудесные вещи, словно на другой планете побывали.
          – Это хорошо, что она в лагерь уехала, – сказала Люда. – Я уж беспокоилась. Думала, что-то случилось.
          – Всё нормально, – кивнула головой Полушкина. – Ничего не случилось.
          – До свидания, тебя Нюра, – тихо сказала Блаженная и ушла.

          После этого о ней в деревне ничего слышно не было. Правда, был один случай. Молодой Федор Кузин возвращался домой из деревни Шубиной. Днем он помогал деду Мише Гусю на покосе. Гребли сено на дальнем лугу возле Зеленой гривы. Закончили уже вечером, часов в восемь. Федор хотел уже домой пойти, но дед в гости позвал, настаивал.
          Дом у деда высокий, добрый. В доме городская мебель из магазина, цветной телевизор с плоским экраном, диван.
          Внучка деда Миши Ольга накрыла на стол. Дед бутылочку достал. Выпили, поговорили. Федор опьянел. Вышел от Гусевых он еще бодро, но смог дойти только до крайнего дома, в котором жили дачники Перловы, где уснул на скамейке.
          Проснулся Федор ночью, когда хмель выветрился из головы, да еще комары помогли, искусали лицо и руки.
          Ночь была светлая, лунная. В Шубиной все спали, лишь в одном доме горел свет, оттуда доносилась музыка. Плыл над деревней ароматный запах шашлыка. Видать, дачники сидели за столом. Кузин даже позавидовал им, – будут завтра спать до обеда, а ему рано утром на покос. Где справедливость?
          Ругая Гусевых с их самогонкой и дачников с их музыкой, Федор поплелся домой. Самый короткий путь был по берегу Прорвы, потом по старому валу мимо летней дойки. Возле вала была небольшая болотинка, и оттуда часто выползали гадюки. Нужно быть острожным и взять палку покрепче.
          Проходя вдоль речки, Кузин услышал тихий всплеск.
          «Утка, – решил он, – или ондатра».
          Но из камышей показалась девушка. Плыла она медленно, брассом, по-лягушачьи. Так плавает человек, получающий удовольствие от купания.
          «Ух ты, ё!» – Федор от неожиданности присел. Но скоро его испуг сменился любопытством. Кузин принялся наблюдать за купальщицей.
          Между тем девушка выбралась на берег метрах в десяти от него. Ее обнаженное тело заблестело в свете луны.
          Федор сперва решил, что это шубинская дачница, потому как они купались ночью нагишом. Однако это была не дачница, а Люда Китова. Не зря, видать, болтали. Голая, волосы распущены.
          Развилась Людмила, созрела до срока: большая грудь, живот, а ниже него густой треугольник волос. Интересно знать, был ли кто у нее?
          Сердце Федора забилось часто-часто. Опыт общения с противоположным полом он уже имел. В городе жила его подруга, девятнадцатилетняя студентка, немного повернутая на поэзии, зато без комплексов.
          Люда увидела Федора. Она не закричала, не кинулась бежать. Просто поманила его рукой, легла на спину и замерла.
          Кузин подошел, опустился рядом на колени. Протянул руку и коснулся ее живота. Кожа была неприятно холодная и мокрая, будто не живая девушка лежала перед ним, а утопленница. Это немного охладило его пыл.
          – Что ты остановился? – спросила Люда. Голос тихий, будто не слова сказаны, а листва зашелестела. – Давай, смелее. Ты сегодня мой… ужин.
          Желание сразу пропало. Федор вскочил на ноги и побежал. Позади него громко хохотала Люда. Смех был страшным. 
          После этого Федор долго рассказывал, как встретил на Прорве русалку, и как она хотела его защекотать до смерти и утащить в реку. Про то, что это была Люда Китова он промолчал.



                Прогулка среди могил

          Как-то Шумелов предложил Сергею исследовать заброшенную церковь. Он признался, что еще туда не ходил, – деревенские обещали сводить, но, когда дело доходило до самого похода, у них находились неотложные дела. Видимо, не очень-то и хотели.
          Про этот поруганный храм в деревне ходило много страшных историй. Говорили, что в церкви обитает нечистая сила. В нечистую силу врач не верил, вероятнее всего, в развалинах можно было встретить бомжей или наркоманов.
          – Когда я в школе учился, – сказал Марьин, – мы с пацанами лазили на церковь. Ходили толпой, человек по пять.
          – Страшно было?
          – Не так страшно, – признался Марьин, – как мы сами себя пугали. Один заорет что-нибудь, а остальные, как горох посыплются, да еще со страху друг на дружку полезут.
          Выбирали тогда для похода в развалины ясный солнечный день. В пасмурный дождливый день заброшенная церковь отпугивала.
          Страшнее всего были старые фрески. На них были ангелы, архангелы и святые. Многие фрески облупились, осыпались. На других от изображений остались только жгучие пронзительные глаза.
          На западной стене церкви была фреска с изображением Страшного Суда. Мучения грешников были написаны с потрясающим мастерством. Одних жгли огнем, других рвали клещами, рубили мечами, кололи вилами. При этом клыкастые чудища с крыльями и копытами волокли грешников в геенну огненную, где сидел Сатана, а у него на коленях жалась душа Иуды Искариота.
          Пацаны разглядывали фреску с непроходящим интересом. Ради нее и ходили. Но больше ради "теплой стены".
          – Ради чего? – переспросил Шумелов.
          – Говорили, что теплая стена исполняет желание.
          Точного местонахождения теплой стены никто не знал. Ее нужно было искать. Вот и лазили мальчишки в развалины и водили ладонями по стенам. Не найдя волшебного места, писали на стенах матерные слова, рисовали неприличные рисунки.
          – Теплую стену чаще всего зимой искали, – сказал Марьин. – Все стены проморожены, а от нее теплом веет, как от печки.
          Сходить в заброшенную церковь договорились в среду.
          Баба Зина их поход не одобрила.
          – Вы дурью маетесь, – сказала она. – Взрослые мужики… Поняла, если б пацаны пошли.
          – Да ладно тебе, баба Зина, – примирительно сказал Марьин. – Мы только туда и обратно.
          – Смотрите там, никуда не лезьте.
          – Не полезем. На обратном пути тебе еще и лабазника нарвем.
          Бабка совсем оттаяла.
          – Теплая стена ведь не сразу появилась, – начала рассказывать она. – Когда колхоз был, ехали два мужика на грузовой машине, старый и молодой. Старый – шофер, а молодой вроде ученика у него был. На подхвате. Подай-поднеси. Дорогой подсадили они молодую девушку, татарку, она учетчицей была, в Кузину ехала. Не поехали до деревни, к церкви свернули. Потом девушку эту они изнасиловали. Она сказала: я на вас заявление напишу. Старый и говорит молодому: зарежь ее, а то она нас выдаст. Молодой не стал, испугался, тогда старый ее в живот пырнул. Она пока умирала, всё за стены хваталась. И стала в одном месте теплая стена.
          – Поймали их?
          – Поймали, конечно. Судили потом. Молодому пятнадцать лет дали, а старого расстреляли. Татарку, когда анатомировали, то беременность определили. Так, может быть, не расстреляли, пожалели.
          – А когда-то узнали, что теплая стена желания исполняет?
          – Так сразу и узнали. Милиционер, который всё заснимывал, измерял, всё о своей жене думал. Развестись с ней хотел, – пятнадцать лет живут, а детей нет. И вот задел он ту теплую стену. Как током его ударило. Домой приехал. Жена говорит: "Радуйся, беременная я".
          – Может, совпадение?
          – Отправили потом одну женщину, чтобы эти пятна затереть, замазать. У ней мальчик болел, не ходил. Затерла она эти пятна. Пришла домой, а ребеночек ее у ворот встречает. Потом еще случай был. И еще. Потом в других деревнях прознали. Стали в церковь приезжать.
          – А когда это было?
          – При Хрущеве. Тогда еще с религией боролись. Сталин во время войны разрешил приходы открывать, а Никита давай всё ломать. Потом в районе узнали, что люди в церковь ездят. Что за паломничество?! Нельзя. Председателю нашему тогда сильно влетело. Он в сердцах хотел ее тракторами своротить, но потом одумался и приказал закрыть, заколотить. Так постепенно и забылось. Пацанята только лазили.
          В среду, часиков в десять утра, Шумелов зашел за Марьиным. Врач уже был в приподнятом настроении, кроме того, в руках он нес сумку, в которой находились бутылка водки и закуска.
          – Чтобы лучше шагалось, – объяснил Шумелов.
          Только вышли за ворота, выпили «на ход ноги». Стало легче и веселее.
          – Раньше в казачьих станицах, – сказал знахарь, хрустя огурцом, -  пили «на посошок», «стремянную» и «закурганную».
          – Это как?
          – А ты, филолог, не знаешь? Когда казаки уходили в поход, вся станица шла их провожать. Первыми уставали старики. Они шли, опираясь на свои посохи. Пили «на посошок». Стариков отпускали домой. Рядом с казаками шли их жены и невесты, держась за стремя. Пили «стремянную». С женами прощались. А потом уезжали в поле, выбирали какой-нибудь курган и выпивали всё, что взяли с собой, потому как на службе был сухой закон. Это называлась «закурганная».
          – Со мной в школе историк работал, – сообщил Марьин, – Долгих Иван. Много интересного рассказывал про экспедиции, как они раз в Омске «закурганную» пили. Двадцать пять человек в однокомнатной «хрущевке».
          – Это что! Мы один раз восемь человек на одном диване спали.
          «Стремянную» пили возле дома Ермила. В качестве женщины присутствовала любопытная бабка Сорока.
          – Вы далёко направились? – поинтересовалась бабка.
          – В поле, водку пить, – Марьин почти не соврал.
          – А почему в поле? – удивилась бабка. – Что вам дома не сидится?
          – Может, у нас пикник, – Шумелов строго посмотрел на бабку.
          Бабка Сорока хмыкнула и больше ничего не спрашивала. Подумала только про причуды городских. Сидели бы за столом и пили, как все нормальные люди делают. Нет же, потащились в поле.
          Распрощались с бабкой Сорокой, пошли дальше.
          В поле кургана не нашли, поэтому выбрали большую развесистую иву и расположились под ней. Водки в бутылке было достаточно, поэтому «закурганная» затянулась. Пошли философские разговоры.
          – Ты ведь из самой толщи народной, –  говорил захмелевший Шумелов. – Ты – соль земли. Беда твоя, Серега, что ты всё время пытаешься стать кем-то. Оставайся самим собой.
          До церкви дошли с разговорами, философствовали. Настроение было прекрасное.
          Возле церкви обнаружился Ванюша. Дурачок ходил между могилок и что-то бурчал себе под нос. Увидев Шумелова и Марьина, оживился. Потащился за ними.
          – Ванюша, иди домой, – строго сказал Шумелов. – Тебя мама ищет.
«Накаркал» Шумелов… На дороге показалась Светка с почетным эскортом из трех крепких мужиков и бабки Сороки. Бабка что-то рассказывала, махала руками.
          – Да они Ванюшу ищут! – дошло до Марьина. – Если нас увидят, то мало не покажется. Скажут, что увели его со двора. А бабка Сорока подтвердит.
          Шумелов начал храбриться, что справится и с тремя. Но реально исход боя был не в их пользу. Трезвый Шумелов являлся неплохим бойцом, однако сейчас его размотало.
          – Иди, маленький, – ласково попросил Марьин. – Тебе мама конфетку даст. Вон она идет.
          Ванюша увидел мать и побежал к ней навстречу. Марьин же схватил знахаря за руку и потащил мимо церкви в сторону леса.
          – Ты куда? – не понял тот. – Церковь же хотели осмотреть.
          – Молчи, Коля, – попросил Марьин. – Поиграем в прятки.
          Протащились метров сто и бухнулись в яму. Позиция оказалась очень выгодная. Шумелов немного поворочал и заснул, а Марьин принялся наблюдать, как мужики со Светкой и бабкой Сорокой в поисках их мечутся вокруг церкви.
          – Да здесь они! – кричала Светка. – Ищите лучше!
          – Здеся, здеся, – подтверждала бабка Сорока. – Куды им деваться? Спрятались, наверно.
          Мужики обшарили всё. Была бы собака –  пустили бы по следу. Разозлились. Озверели. Попадись им сейчас эти уроды городские, убили бы.
          – Ванюша, ты их видел? – начала пытать сына Светка, и тот принялся кивать головой. – Где?
          – Здеся.
          Мужики рыскали еще минут пятнадцать.
          – Эй вы! – крикнул один из них. – Куда зашкерились? Выходите, ничего не будет.
          Эта была простая хитрость. Наивные полагали, что «интеллигенты» поверят и сами выйдут. А там останется только им зубы пересчитать. И не только зубы…
          Шумелов проснулся и попытался вылезли. Марьин кое-как его удержал.
          Скоро поиски закончились. Вся честная компания, матеря «городских дачников», удалилась.
          – Ушли, – обрадовался Шумелов. Надо сказать, что он немного протрезвел.    – Сейчас можно и церковь осмотреть.
          – Хватит мне на сегодня впечатлений! – отмахнулся Марьин. – Ты как хочешь, а я домой пойду.
          Никто в тот день с разборками не приходил. Марьин не знал, что на обратном пути в деревню бабка Сорока так увлеклась рассказом, что запуталась в собственном вранье. Получалось, что городские набрали полную сумку водки и ушли куда-то в поле ее пить. Потом кто-то приехал за ними на большой черной машине. Всё это называется «пикник».



                Новоселье

          В конце июля Марьин сообщил бабе Зине, что хочет обживать другую половину дома.
          – Я там письменный стол с лампой поставлю, – сказал он, – Я ночами читать люблю – мешать тебе буду. Еще матрас притащу. Если на рыбалку утром соберусь, чтоб тебя не будить.
          Бабка поворчала, но согласилась. Серега клятвенно заверил ее, что бухать не будет, курить не станет. И вообще в другой половине будет чистота и порядок.
          Из брошенного здания колхозного правления они приволокли с Шумеловым огромный двухтумбовый письменный стол, наверное, еще времен волостного правления. Марьин определил ему место при входе, возле окна, из которого был виден закат. Бабка притащила из кладовки старинную керосиновую лампу с треснувшим зеленым стеклом.
          – Ты теперь, – пошутил Шумелов, – как Ленин в Шушенском. И стол у тебя, и зеленая лампа.
          – Освятить бы дом, – сказала бабка, – но где попа взять? Не в город же за ним ехать!
          – Можно еще книжную полку сделать, – сказал Марьин. – Но у меня книг мало.
          – У меня на старой квартире хорошая библиотека была! – вздохнул Шумелов. – Эх, где она сейчас! Наверно, жена всё выкинула или распродала.
          Этажерку для книг Марьин всё же сколотил. Они прошлись по деревне, насобирали разных книг и журналов. Бабка Сорока сама притащила два холщовых мешка, набитых журналами «Крестьянка» шестидесятых годов. Не уходила, пока Марьин не дал ей триста рублей…
          Послезавтра возле дома Марьиных стояло человек восемь с мешками и сумками, набитыми разной макулатурой. Притащили всё, что смогли наскрести по кладовкам, чердакам и амбарам: пожелтевшие газеты «Правда» и «Известия», журналы «Здоровье», «Работница» и «Сельская новь» с вырванными страницами, вырезанными рецептами и выкройками модной одежды, издания сочинений Маркса, Энгельса и Ленина…
          Баба Зина первой заметила гостей. Начала суетиться, чайник поставила, стала на стол накрывать.
          Марьин вышел за ограду, поздоровался.
          – Что принесли? – поинтересовался он.
          – Подарки! – вперед вылез кривоногий мужичок с большим, вечно сопливым, носом. В деревне звали его «Костяня». В другое время Марьин бы с ним даже разговаривать не стал. Да и сам мужичонка вряд ли отважился к нему подойти – был трусоват. Но сейчас Костяня чувствовал поддержку других, поэтому и осмелел. – Кому – чо, кому – ничо, кому – х... через плечо!
          Однако остальные были настроены серьезно. Костяню затёрли назад, да еще и подзатыльник дали, чтобы не лез вперед всех.
          Сергей задумался, что делать. Если купить у них весь этот хлам, они завтра опять принесут. Не будет газет дома – в другую деревню поедут. Завалят макулатурой. Если не купить – обиды будут.
          – Я макулатуру не принимаю, – сказал он деревенским. – Если б вы хорошие книги принесли, взял бы их у вас, да и то недорого.
          – А сколько бы дал?
          – Не больше ста. У меня лишних денег нет, потому как я сейчас безработный.
          – А бабке Сороке триста рублей дал! – крикнули ему.
          – Бабке Сороке триста рублей я в долг дал, – сказал Марьин.
          Бабки Сороки тут не было, спросить было не с кого. Хотя, если бы болтливая бабка присутствовала, правды всё равно бы не узнали.
          – Я вам каждому дам по сто рублей, а Костяне – пятьдесят, – сказал Марьин, – но больше сюда ничего не носите и остальным скажите, чтоб не носили.
          Обещанные сто рублей были деньгами маленькими, но на пиво хватит.
          – Ето, почему ето мне пятьдесят?! – возмутился Костяня.
          – Грубить не надо.
          Деревенские поворочали, повозмущались, но согласились на условия Марьина. Сергей торжественно выдал каждому обещанную сумму.
          Уходили они с разными чувствами: кто-то был доволен, кто-то рад. Один Костяня, получив за свою макулатуру полтинник, отошел к своему двору и принялся материть Сергея и бабку Зину.
          Целый день Марьин разбирал макулатуру. Среди вороха старых газет с портретами министров, депутатов Верховного Совета, членов ЦК КПСС, объявлений о работе «Требуются…», статьями о рабочих и колхозниках, попадались настоящие жемчужины. Жаль, многие книги были безнадежно испорчены.
          «Пушкин», серия «Жизнь замечательных людей», автор Леонид Гроссман, 1960 год. Нет страниц с двадцатой по шестьдесят девятую (книга была в сортире Костяни, и листы ушли в дыру).
          Художественный альбом «Михаил Васильевич Нестеров», 1972 года. Нет половины иллюстраций (бабка Сорока их вырвала, чтобы украсить комнату).
          Альбом «Канова и его произведения в Эрмитаже», автор Нина Константиновна Косарева, 1961 год. Нет многих листов (пацаны утащили для мастурбации).
          Сборник стихов Николая Кольцова. Нет обложки и первых страниц. Вся книга в желтых пятнах.
          Марьину всё это было дико. Он всегда к книгам относился очень бережно, даже в школе, когда пацаны разрисовывали учебники. Философу нарисовать сигарету или трубку. Женщине нарисовать бороду. Какому-нибудь писателю или поэту пририсовать член – обычное дело. Варианты, правда, были различные: между ног, в руку или в рот… Всё зависело от фантазии и общей половой просвещенности. Поскольку все знания об отношениях между полами пацаны (да и девочки) получали во дворе, всё это выливалось в примитивно-извращенной форме на страницы учебников: «Зачем Герасим утопил своё Му-му?», «Анна Каренина легла под поезд – очень хотела мужика», «Художник, нарисуй мне бабу с голой ****ой!»
          Марьин поделился опытом разбора книг с Шумеловым. Думал, что тот разделит его негодование. Однако бывший врач его не поддержал:
          – Это для тебя – книги, для деревенских – это просто бумага. Можно на растопку пустить, можно задницу подтереть. Помять только и … вперед!
          Сергей хотел было знахарю возразить, рассказать о высокой культуре и духовность простого народа, но промолчал. Шумелов был прав.
          Книги и журналы Марьин водрузил на полку. Газеты убрал под кровать. Много чего из бумажного барахла никуда не годилось, и Сергей отдал его бабе Зине. Бабка была рада. Она забила макулатурой кладовку и теперь за растопку печи не переживала.
          На следующее утро пришел сосед Ермил. Поздоровался и спросил:
          – У тебя по технике что-нибудь есть? Журналов разных много натащили…
          По технике было три журнала разных лет: «Техника молодежи», «Моделист-конструктов» и детский журнал «Юный техник». Почему-то детскому журналу Ермил обрадовался больше всего:
          – Я и не знал, что тут такое богатство! Думал, что всё в печке сожгли.
          Через два дня пришла Надька. Она попросила «что-нибудь о любви». Любовных романов было немного – всего пять книжек в мягкой обложке с выпадающими страницами.
          – Люблю про любовь почитать, – призналась Надька и при этом зажмурилась, как сытая довольная кошка.
          Однокурсницы Марьина тоже обожали читать любовные романы. Часто чтение происходило прямо на занятиях на задней парте. Филологини млели от строк.
          – Она двинулась ему навстречу, и поцелуй был прекрасен. Тело Жанны пробудилось, требуя продолжения. А руки Максима в этот момент притянули ее ближе к себе… Ой, девочки! Вот это любовь!
          Любовные романы девушки передавали друг другу, ими обменивались. И каждом представляла себя на месте главной героини, превращаясь, то в светскую даму, которую соблазняет на балу молодой гусарский поручик, то в исследовательницу пирамид, которая отдается археологу-авантюристу прямо на древних камнях, то в предводительницу шайки разбойников, которая взяла в плен смазливого маркиза.
          Во время учебы любовные романы читала и Ирина. Выйдя замуж, забросила это занятие.
          – Ерунда всё это, – сказала она. – Чтиво для домохозяек. Живет, дура, в «хрущевке», в двухкомнатной квартирке с мужем-алкоголиком, двумя детьми и старой матерью. Денег нет катастрофически. Перспектив в жизни тоже нет, потому что в своё время не выучилась. Разве, что дети вырастут и съедут, мать умрет, а муж сопьется. Вот под старость, глядишь, хоть одна поживет. Для себя. Может еще и замуж выйдет. Хотя кто на нее позарится? Если она не годишься даже на секс по пьяни. Если б я роман написала, то моей героиней стала бы современная деловая женщина, которая сама всего жизни добивается. И пусть эта тетёха позавидует!
          Книжки Надька приняла осторожно, словно священный дар. Марьин в этот момент подумал, что читать она будет скрытно, чтобы Васька не увидел.
          Вечером явился Шурик Толстый. Помялся, потоптался в дверях и выдал:
          – Я фантастику люблю. «Стояли звери около двери…»
          Выяснилось, что в интернате Шурик перечитал все книги по фантастике, которые были в библиотеке. В деревне, сколько он не спрашивал, фантастики ни у кого не было. А его блаженная сестра Людка читала Чехова и Куприна.
          – Я тебе не помогу, – признался Марьин, – из фантастики только одна книга. Гарри Гаррисон «Крыса из нержавеющей стали».
          – Давай! – обрадовался Шурик, видимо, у него был настоящий книжный голод.
          Марьин сделал для себя потрясающее открытие: когда книги пылились по чердакам и сараям, они никому не были нужны, но достаточно было их перебрать, почистить, поставить на полку, как они стали нужны всем.
          – Ты библиотеку завел? – спросила баба Зина, встретившись с соседом, выходящим из половины внука с книгой под мышкой. – Или избу-читальню?
          – Вроде того, – пожал плечами Марьин.
          Бабка его не осудила, но про себя подумала, что неплохо было бы за это еще и деньги брать. Хотя бы рублей по пять за одну книжку.

          В первую ночь в своей половине Марьин спал плохо, чутко прислушиваясь. Еще и бабка с вечера пугала страшными сказками. А вдруг удавленник придет? Что будешь делать?
          Тишина была гробовая, даже мыши не скреблись в подполье, а кошки не бегали по чердаку. В глухую полночь заглянула к нему в окошко полная луна, поплыли по комнате светлые полосы.
          Марьин уснул под утро. Уже стало светать.
          – Спишь? – над ним склонился мужик лет пятидесяти с рыхлым испитым лицом.
          – Не сплю, – ответил Марьин и даже не удивился, откуда мужик взялся.
          – Вот и я не могу, – признался мужик. – Спать хочу, а уснуть не могу. Думушки всякие в башку лезут. Когда не спишь, так особенно думается…
          – О чем думаешь? – поинтересовался Марьин.
          – О жизни, – философски изрек мужик. – Правильно ли я жил. Вот бы всё заново начать. А? Я бы тогда по-другому жил, не так. Я бы хорошо жил. Не пил…
          – А ты пил?
          – Еще как! Раз дочкино пальто пропил. Потом жена ушла, а на меня такая тоска навалилась, что в петлю лезь… Взял и задавился…
          Марьин, словно свидетель суицида, увидел, как мужик поставил табурет посреди комнаты, привязал веревку к большому гвоздю-костылю, забитому в матицу, как надел петлю себе на шею… На секунду в глазах самоубийцы промелькнуло раскаянье. Но тут будто кто-то выбил табурет из-под ног, и тело, лишившись опоры, задергалось в петле. Сначала, в танце со смертью, бешено. Потом всё слабее и слабее. Наконец грузно повисло. Всё было кончено.
          Марьин закричал и… проснулся по-настоящему. На часах было половина шестого. Можно было еще поваляться, но спать уже не хотелось. Сергей встал и пошел умываться.
          Первое, что он сделал утром, это нашел ломик и выдернул из матицы проклятый гвоздь-костыль. Самоубийца больше не являлся.
          Марьин начал обживать другую половину. Ничего особенного в его быту не поменялось. Рано утром он ходил рыбачить на Тыму, потом помогал бабке по хозяйству. Часто с Шумеловым они вели беседы, говорили обо всем на свете.
          Вечером Марьин читал старые советские газеты. Золотились колосьями бескрайние поля. Дымили трубами заводы и фабрики. Токарь Иванов, весь в металлической стружке, вытачивал стотысячный болт. Доярка Петрова надаивала сотую тонну молока. Пионер Сидоров переводил через дорогу сотую старушку.
          Незаметно подкрался август. Дни пошли на убыль. Ночи стали темнее.


                Катя-Катерина. Первая сказка бабы Зины

                Катя-Катерина, купеческая дочь,
                Прогуляла Катя, всю-то темну ночь...

          Марьин много раз слышал, как бабушка запевала эту песню и всегда останавливалась на одном куплете.
          Один раз он не выдержал и спросил:
          – Бабушка, что это за Катя такая?
          За окном накрапывал дождик, делать особо было нечего.
          – А вот послушай, что мне бабушка сказывала.
 
          Богат Василий Иванович, ой, богат. Амбары от запасов да от товаров ломятся, пароходы, почитай, до самого Обдорска ходят. Зимой обозы в Заболотье тянутся. Оттуда Василию рыба мясо и пушнина идет.
          Богат Василий Иванович, да самое большое его богатство, не в ларце, не в сундуке, а сидит то богатство в горнице за прялкой и поет что-то негромко. Это дочь его – Катерина.
          Позапрошлой весной исполнилось Катерине шестнадцать, а сейчас девка на выданье, самый сок. Выдаст ее отец за купца или за офицера.
          Над быстрой рекою по зеленой травке-муравке девки водят хороводы, запевая:

                Катя-Катерина, купеческая дочь,
                Прогуляла Катя, всю-то темну ночь,
                А наутро рано будит ее мать:
                Вставай, Катерина, хватит тебе спать.

          Сама же Катерина прядет в светлой горнице. Пошла бы к подружкам, да тятя не пускает. С вечера уехал он за товаром, а когда вернется не известно.
          Самое дорогое у него Катерина. Осталась она без матери ребенком-несмышленышем. Василий сам ее ростил, как самоцветный камушек берег. Красива девка, да где ж найти ей жениха, что и отцу ее поглянулся?
          Катеринины же думы об отцове работнике Семене. Всем хорош Семен, только бедность его одолела, не от хорошей жизни на купца батрачит.
          Семен тоже о Катерине думает. Им бы «убёгом» свадьбу сыграть, да гордость в Семене взыграла.
          – Уйду, – говорит, –  от твоего отца. Пойду в Сибири золото мыть, разбогатею и через год к тебе вернусь.
          И в самом деле ушел Семен. А ушел как в воду канул.
          Прошла зима. С первой птицей на Катеринин порог весна пришла.
          Разлился в тот год Иртыш, берегов не видать. Где вода, туда и ветер летит. Холодно неуютно на красном восходе на великой реке.
          Глядит с яру Катерина – до самого горизонта лишь рябь по воде разбегается. Не едет милый, знать, половодье ему пути-дороги отрезало.
          За весной лето, схлынула холодная вода. Прошло лето. Осень лес желтым огнем подожгла и сгорели леса до донышка, стали под ветром-сивером голыми ветвями качать.
          Ждет Катерина. Истосковалась всея. Белый свет не мил. Налетит ветер, ударит в стекло ветка, а ей кажется, что Семен пришел. Глянет, нет никого.
          За осенью – зима с буранами. Укрыла землю снегом, реку синим льдом сковала. Коль утоп Семен, теперь уж ему не подняться, сквозь лед не встать.
          Ждет Катерина. Вот, и Новый год прошел, и Рождество минуло. Настали Святки.
          В Святки, знамо дело, все ворожат. Девки воск в воду льют да на тень смотрят, за ворота пимы бросают, а то пойдут к старой бане, чтобы погладил дедушка-баннушко мохнатой лапкой на богатство.
          Стала Катерина ворожить. Зеркало поставила и две свечи. Жутко Катерине, вдруг кто из зеркала покажется?
          Вот на часах полночь пробило. Раздались стук и шаги. Оглянулась Катерина. Стоит в дверях Семен. На нее глядит, улыбается.
          – За тобой, –  говорит, – я приехал, милая. Собирайся.
          Оделась Катерина. За ворота вышла – ни одна собака не тявкнула. За воротами стоят сани расписные, в них кони серебряные, гривы золотые.
          – Разбогател я, – говорит Семен, а сам Катерину в сани садит и шубой укрывает.
          Стегнул Семен коней, и понеслись они в темную ночь морозную.
          – Куда ты, миленький, везешь меня? – спрашивает Катерина.
          – Дом я построил, – отвечает Семен. – Туда тебя везу.
          А сам улыбается, только нехорошо как-то.
          Мчат кони. Крутом пустошь. Волки воют.
          Чтоб не страшно было, затянула Катерина песню, которую, бывало, Семен певал.
          Оборвал ее Семен.
          – Я, – говорит, – нонче други песни пою.
          И запел:

                Месяц светит,
                Покойник едет.

          – Катенька, ты боишься меня?
          – С тобой, – отвечает Катерина, – я ничего не боюсь.
          Он в другой раз запел:

                Месяц светит,
                Покойник едет.

          – Ты боишься меня?
          – Нет, – отвечает Катерина, – я с тобой ничего не боюсь.
          Тут кони остановились. Стоит кладбище. Кресты снегом занесло.
          Подводит ее Семен к разрытой могиле.
          – Вот, – говорит, – мой дом. Заходи, хозяйкой будешь.
          Испугалась Катерина. Давай молитву творить да кресты класть.
          Засмеялся мертвец.
          – От меня, – говорит, – не открестишься.
          Стала читать Катерина молитву, которой баушка учила. Покойник остановился.
          Катерина бежать. На кладбище сторожка была. Прибежала она в ту сторожку и дверь затерла.
          Глянула, на лавке покойник лежит. Благо, только не шевелится.
          А Семен круг сторожки ходит.
          – Выходи, – кричит, – Катерина! А то дверь изломаю и тебя достану!
          Стал мертвец дверь ломать. Изломал и в избу вошел. Тут поднялся с лавки другой покойник, и принялись мертвецы меж собой драться.
          Дрались они до свету. Пропели петухи, и оба мертвеца под пол провалились.
          Вышла Катерина на улицу. Поглядела, рядом с кладбищем деревня в три двора. Пришла она в ту деревню, все людям рассказала. Те ее накормили, обогрели и к отцу отвезли.

                Вставай, Катерина, хватит тебе спать.
                Погляди на море – корабли стоят.
                Два корабля синих, третий голубой,
                Хотят Катерину увезти с собой.

                Едет Катерина в дальние края.
                Дайте мне бумагу, дайте мне перо.
                Дайте мне бумагу, дайте мне перо,
                Напишу записку, выброшу в окно.
                Кого я любила, с тем я расстаюсь.
                Кого не любила, тому достаюсь.


          Ночью Марьину приснилась старая церковь. За стеной крадется короткий зимний день, робко глядится в окно скромное солнышко. Но его не замечают. Храм блестит свечами, хор поет венчальную песню. Жених – раб Божий Сергей, невеста – раба Божия Ирина. То ли сон, то ли явь. То ли сбудется, то ли нет.



                Клад

          Костяня Кузин жил по соседству с бабкой Сорокой. Огород у Костяни маленький – шесть грядок. Маются под солнцем лук-севок, редиска и свекла с редькой. Кое-где торчат зонтики укропа. Вдоль забора дурит хрен. Костяня его не садил, не поливал, сам растет. Изгородь – без слез не взглянешь: торчат доски забора разной длины, как гнилые редкие зубы во рту старика.
          Костяне до огорода дела нет. У него другая страсть – телевизор, который пашет вместо радио на полную громкость. Сходит Костяня на Круглое озеро, поймает трех-четырех карасиков и снова на диван к телевизору. Он уж на диване яму пролежал!
          Всё было хорошо. Но однажды забор упал. Причина была проста. В Иванов день на закате загремел гром, ночью поднялся ветер. Это и помогло рухнуть несчастному забору.
          Костяня вышел утром по малой нужде на крыльцо и обомлел. За домом открывался простор с дорогой и полями. Забор лежал аккуратно, обрушившись в бурьян целым пролетом.
          Старик даже отметил в отрывном календаре-численнике крестом это достопамятное событие. 8 июля – День падения забора.
          Что делать? Решил Костяня забор починить. Оказалось, что сделать это не очень-то просто. Сгнили не только доски, но и жерди и бревна.
          Костяня потоптался по двору, слазил на баню, на сарай. Пару жердей отыскал. Не было бревен, даже гнилых. Пришлось идти по соседям. Одно бревнышко дал ему Ермил. Еще одно бревно Костяня приметил у огорода бабки Сороки и, когда стемнело, его стащил.
          «Тихо с****ил и ушел, – злорадствовал он, – называется, нашел».
          Чтобы бревна и у него не утащили, Костяня надежно спрятал их в глубине двора, забросав всяким мусором.
          На следующий день старик трудился. До обеда он разобрал старый забор. Гнилые доски выбросил в крапиву, бревна и жерди перетащил в ограду, чтобы «потом распилить на дрова».
          После обеда Костяня начал копать яму под новый столб. Лопата в дерн не шла. Тысячи стеблей и корней переплелись в невообразимые узлы.
          Отворотил дерн, пошла серая земля. Под лопатой хрустели какие-то угольки, маленькие осколки от разбитых горшков. Не один дом здесь стоял, не одна постройка сгорела в пожаре, не один горшок здесь разбили женщины.
          Всё шло нормально. И тут нарисовалась бабка Сорока.
          – Что делаешь, соседушка? – спросила она.
          – Червей копаю, бабка, – отмахнулся Костяня. – Завтра на рыбалку пойду.
          – Глубоко копаешь.
          – Дак сушь такая…
          – А может, ты клад ищешь? – бабка была упорна. – Не там роешь. Тут богатые не жили.
          – Да яму я копаю! – психанул Костяня. – Яму под столб!
          – А столб у тебя осиновый или березовый?
          Разговаривать дальше не было смысла. И Костяня послал бабку на три веселых буквы. Обычно это действовало сразу и во веки веков. Но сегодня произошла осечка. Любопытная бабка никуда не ушла, а спряталась в крапиве.
          Избавившись от бабки, Костяня продолжил копать.
          На глубине в полметра лопата ударила во что-то металлическое. Откидав землю, он увидел чугунок. Попробовал сдвинуть – не идет.
          «Свинцом он что ли залит!» – подумал Костяня и пошел за ломом. Где лопатой, где ломом, где руками, он смог сдвинуть чугунок. Еще полчаса потребовалось, чтобы его вытащить.
          Горло чугунка было обмотано тряпкой и залито варом. Первая шальная мысль была, конечно, о кладе.
          Чугунок Костяня притащил в дом, водрузил на стол. Он расковырял черную застывшую смолу, разрезал тряпку. Перевернул, тряхнул посильнее. Выпала стопка старых бумажных денег, а следом за ней на стол посыпались серебряные и золотые монеты.
          Серебряных монет, рублей и полтинников, старик насчитал полтора десятка. Золотых было шесть штук. Были еще два ордена. Один орден, офицерский Георгиевский крест, Костяня видел в кино. Второй тоже был крест, только в красной эмали и с мечами. Его названия Костяня не знал.
          Пока он разбирал находку, через окно за ним следила бабка Сорока. Вытянувшись худым телом, словно гончая в стойке на зверя, она смотрела во все глаза. Рот ее открылся. Пальцы вцепились в ставень.

          Всю ночь Костяня не спал. Он прислушивался к каждому шороху. Ему казалось, что в дом лезут воры. Промучился до утра. Утром, не евши, не пивши, Костяня отправился к Ермилу.
          Двор у Ермила – самая настоящая мастерская. Возле ворот огромный чурак, в нем три топора. Под навесом точило, верстак с тисками. Тут же разные пилы, стамески, долота, рубанки. В конце двора вагончик, в котором токарный станок по дереву и такой же по металлу и сварочный аппарат. 
          Ермил встал рано. Умылся, чаю с пряниками попил и теперь ладил в ограде новый зуб к деревянным граблям.
          – Здорово, сосед! – сказал Костяня, входя в ворота.
          – Здорово.
          Ермил не был рад такому визиту. Костяню он не любил, считая соседа лентяем и пустомелей. Ради него он даже своё занятие не бросил.
          – Гена, ты человек грамотный, – начал Костяня.
          – Допустим. Что ты хотел?
          – Сколько стоят серебряные монеты…
          – Смотря какие, – Ермил почесал левое ухо. – Советские полтинники и рубли – одна цена, а царские – другая.
          – Царские.
          – Ну тут смотреть надо. А ты что клад нашел?
          – Да нет, – засмеялся Костяня, – так пару монет нашел, когда яму копал.
          – Да ну? – в глазах Ермила загорелся огонек интереса. – Только пару? Ты хорошо смотрел?
          – Хорошо. На брюхе ползал, смотрел.
          – Иногда и с двух монет можно разбогатеть, – сказал Ермил.   Я вот читал, что один мужик нашел монету редкую, которая два миллиона стоит. Ты хоть принеси показать.
          – Да я хоть сейчас принесу.
          Костяня слетал домой и притащил серебряную монету. На одной стороне монеты гордо блестел благородный профиль императора Александра III, на другой значилось: «Рубль. 1893 г.».
          – Во, гляди, – Костяня сунул монету соседу. – Серебряная.
          У Ермила глаза заблестели. Хороша была монета – каталог не нужен. Таких бы ведро… Он взял монету и принялся ее рассматривать.
          – Ну? – Костяня в нетерпении топтался рядом. – Сколько она стоит?
          Чтобы не ударить в грязь лицом, Ермил придал себе вид гордый и напыщенный.
          – Монета хорошая… – начал он со знанием дела.
          – А я что говорил, ебишкин кот! – обрадовался Костяня.
          – … только не дорогая, – Костяню, словно током ударило. На его сморщенном личике появилось выражение жениха, обманутого нечестной невестой в первую брачную ночь.
          – Сколько стоит? – повторил он плаксивым голосом.
          – Рублей пятьсот.
          – Всего? – Костяня в очередной раз понял, как жизнь несправедлива.
          – А ты что хотел, – Ермил быстро подобрал нужные слова, – два миллиона за нее получить?
          – Ты ведь сам говорил!
          – Так это не здесь было, а в Италии. И монета была золотая, римская. Ну так продашь за пятьсот?
          Костяня так дешево находку продавать не хотел, но монета уже была зажата в кулаке Ермила. Так просто он ее не отдаст, может еще люлей навесить.
          – Продам, – ответил Костяня загробным голосом. Хоть какой-то прибыток.
          – Вот и славно, – Ермил сходил в дом и вынес соседу пять мятых сотенных бумажек. Одна даже была надорвана. – У меня всё честно.
          – Если еще чего найдешь, – сказал Ермил, выпроваживая соседушку за ворота, –  приходи.

          Через два дня возле дома Костяни остановилась серебристая «Лада-гранта». Из машины выбрался бородатый здоровяк в очках. Было жарко. Бородатый тяжело дышал, отпыхивался. Он даже светлую рубашку расстегнул до самой груди, но, видимо, легче ему не стало. Потом обливался.
          – Геннадий Муха, – представился он удивленному Костяне, –  научный сотрудник областного краеведческого музея. Вы Константин Кузин?
          – Ага, – ответил Костяня, – он самый. Ты чего хотел, мил человек?
          – Может, в дом пройдем? – предложил бородатый Муха. – Водички бы попить…
          – Ну, пошли.
          В сенях Костяня указал на бак с водой.
          – Вон ковшик возьми и пей.
          – Так она же сырая!
          – Мы холодную завсегда сырую пьем, – сказал Костяня, – а кипяченую только из чайничка.
          Бородатый взял ковшик, почерпнул из бака немного воды. Морщась, выпил.
          – Уф, легче стало, – сказал он.
          – А то! – согласился Костяня. – Вода у нас целебная. Приезжали из города, пробу брали. Говорят, повышенное содержание серебра.
          – Я ведь не с пустыми руками к вам приехал, – сообщил Муха.
          Он сходил к машине и вернулся с двумя тяжелыми пакетами.
          – В дом можно пройти? – повторил гость свою просьбу.
          Костяня провел его в дом. Старика разбирало любопытство. Он даже не приказал гостю снять обувь. Но Муха был человеком воспитанным. Возле порога он снял свои недорогие туфли, проследовал к столу и начал разгружать свои пакеты.
          В мгновение ока на столе появились копченая колбаса, сыр, зеленые перья лука, тугие помидоры, болгарский перец, гроздь бананов. В центр стола Муха водрузил высокую узкую бутылку водки и пузатую бутылку коньяка.
          – Может, вы пива хотите? – спросил он. – У меня в машине есть.
          – Не, я по водочке, – отмахнулся Костяня. – Хорошо ты затарился! Только лук зря привез. У меня этого лука, как конь наё … целая гряда.
          – Посуда есть? – спросил Муха.
          – Обижаешь, – Костяня поставил перед ним два граненых стакана. Стаканы были немытые, с отпечатками жирных пальцев.
          Муха взял бутылку, ловко скрутил пробку. Костяне плеснул полстакана, а себе – немного, на донышке.
          – Я за рулем, – пояснил он.
Костяня напрягся. Он слышал всякие истории, когда в вино добавляли наркотики, снотворное или клофелин, а потом обворовывали. Воровать у него особо нечего. Телевизор, разве, украсть могут. Тут он вспомнил про клад и весь покрылся холодным липким потом.
          – Вы не бойтесь, – Муха, словно его мысли прочитал. – У меня водка ничем не «заряжена». Тем более я при вас ее открывал. Пробка была не тронута, акцизная марка не сорвана.
          – Ну, давай, накатим по одной, – согласился Костяня, – за знакомство.
          Водка была теплая, но на вкус не противная. Хорошая водка. Костяне она понравилась.
          – Приехал я к вам с просьбой, – начал Муха.
          Он налил Костяне вторую, и снова полстакана. Вторая пошла легче.
          – Старые вещи собираете? – предположил Костяня. – У меня сито есть, сечка ржавая. В бане шайка деревянная. А за сараем борона валяется.
          – Это всё очень интересно, – согласился Муха. – Может, у вас иконы есть или ложечки серебряные?
          – Не, такого нету. Я – небогатый человек, на пенсию живу.
          – Всю жизнь в колхозе трудились? – поинтересовался Муха. – Трудовой стаж, наверно, лет тридцать?
          – Сорок, – соврал Костяня, тем самым прибавив к стажу полтора десятка лет. – Я в колхозе с малолетства. Сначала подпаском ходил, потом коров пас. За лошадьми ходил, пахал, сеял. У меня семь почетных грамот и медаль за труд… Только ее куда-то внуки заиграли…
          Бородатый Муха налил по третьей. Сам он не пил. Лениво жевал сыр, макал в солонку зеленый лук.
          Костяню размотало не на шутку. Он молотил языком пьяную чушь, врал безбожно. Подогретые алкогольными градусами, истории возникали одна за другой. В них Костяня, то спасал колхозных коров, то выносил ребенка из горящего дома. Его награждали грамотами, ценными подарками, медалями и орденами. Награды ему, конечно, вручали Брежнев и Горбачев. Последнюю награду собственноручно вручил Ельцин.
          – О вас надо целую витрину в музее сделать, – сказал Муха. – Показать ваш почетный трудовой путь.
          – Не, не надо, – отрезал пьяный Костяня. – Я – человек скромный.
          Расставались большими друзьями. Пьяный Костяня в порыве чувств подарил Мухе несколько серебряных монет из своего клада.
          Но на этом гости не закончились. Утром, когда старик страдал от головной боли и похмелялся оставленным Мухой пивом, на белой «Ниве» приехал крепкий, коротко стриженный мужик в форменной рубашке с погонами майора.
          – Доброе утро! – поздоровался он. – Я ваш новый участковый из Пшеничной. Зовут меня Иван Иванович Кумов.
          – А старый куда делся? Кузьмич?
          – На пенсию проводили! – улыбнулся Кумов.
          – Это хорошо, что проводили. Мы боялись, что сопьется.
          – Он что пил?
          – Форменным образом, – Костяня развел руками. – До чертиков. Захожу я раз к нему. Кузьмич на полу лежит, а по нему чертики так и прыгают! Так и прыгают! Маленькие такие, с кошку размером.
          – Так, может, это кошки и были? – недоверчиво спросил Кумов.
          – Я чо учумурку от черта не отличу! Она завсегда на четырех лапах и без рогов!
          Кумов добродушно улыбнулся. Костяне даже легче стало. Прошла голова, настроение поднялось. Он пригласил нового участкового в дом.
          – Я к вам по делу, – начал Кумов.
          – А то, как же! Стали бы вы просто так за семнадцать километров машину гнать.
          – Соседи говорят, вы клад нашли, – строгий тон участкового не обещал ничего хорошего.
          – Врут, – заюлил Костяня. – Нашел пару монет. Одну Ермилу продал, а вторую подарил.
          – Кому подарили? – участковый раскрыл папку и принялся записывать слова Костяни.
          – Да приезжал вчера какой-то хрен с бугра! Не помню, то ли комар, то ли муха. Точно, муха. Из музея.
          – У меня другие сведения. Нашли вы не пару монет, а штук тридцать или пятьдесят. А вы знаете, что бывает за сокрытие клада от государства? –участковый нацелил на Костяню указательный палец, словно хотел проткнуть его в порыве праведного гнева.
          Костяня перепугался.
          – И что мне делать? – спросил он.
          – Надо сдать клад государству и получить пятьдесят процентов от его стоимости.
          – Сколько-сколько?
          – Пятьдесят процентов.
          – Раньше было двадцать пять.
          – Это раньше. А сейчас по Гражданскому Кодексу – пятьдесят.
          Испуг Костяни прошел. Его охватила алчность. Золотой туман поплыл по дому.
          – Ну так что? – хитро прищурился Кумов. – Будем клад сдавать государству?
          – Будем.
          – Тогда мы сначала составим опись всех предметов.
          Костяня притащил заветный чугунок и начал выкладывать на стол монеты. Рядом с драгоценной горкой заняли место банкноты (участковый не проявил к ним интереса) и ордена.
          Кумов составлял опись в двух экземплярах почти час, тщательно указав в списке предметов достоинство монеты, металл, которого она была изготовлена, год и серию. Ордена он записал последними.
          – Распишитесь на каждом листе, – попросил он, и Костяня гордо поставил на лист бумаги свою закорючку. – Один экземпляр описи остается у вас, другой я забираю. Теперь ваша задача хранить клад, чтоб ни одной монетки не пропало. А иначе – тюрьма.
          – Да как же… Мне ж тепереча из дому не выйти! – испугался старик. – А если утащат? Что ж мне в тюрьму на старости лет? Я не хочу в тюрьму!
          – У нас в отделе есть сейф, – сообщил Кумов. – Вы можете клад сдать на хранение.
          Костяня согласился. В папке участкового оказался свернутый пакет, в который тот и сложил весь клад.
          – Вот и славно, – сказал Костяня. – А то стереги этот клад день и ночь! Я чо, в карты проиграл его караулить?! Пропади он пропадом!
          – Если будет нужно, – сказал Кумов, садясь в машину, – мы вас вызовем повесткой. Или я сам за вами приеду.
          Проводив нового участкового, Костяня взял с печи гармошку, уселся на диван и принялся играть «плясовую».
          – Что за праздник? День Симона-гулимона? – на звуки гармони примчалась бабка Сорока.
          Костяня кончил играть, поставил гармонь рядом с собой.
          – Меня, бабка, чуть в тюрьму не посадили, – сообщил он. – Чудом спасся.
          – Да за чо хоть? – всплеснула руками бабка. – Убил чоли кого али ограбил? А может снасильничал?
          Она даже оглядела себя.
          – Да ты не щекотись! Я на твою девичью честь не позарюсь.
          – Тогда за что? – бабка была упорна.
          – Да за этот клад проклятый!
          – Какой клад?
          – Такой клад, – Костяня внимательно посмотрел на соседку. – Ты трепанула?
          – Да ты что? Не я. Да провалиться мне на этом месте! – бабка размашисто перекрестилась. – Ни сном, ни духом…
          В этот момент, по всем правилам, должен был провалиться пол, или появиться сатана. Но ничего не случилось, и Костяня шпарил рассказ дальше.
          – Участковый сказал: «Десять лет тебе дадут за сокрытие!».
          – Какой участковый? Наш Кузьмич?
          – Да нет, новый какой-то. Кумов фамилия.
          – А Кузьмич куда делся?
          – Так на пенсию проводили! – заулыбался Костяня, чувствуя себя причастным к уходу участкового на пенсию.
          – Это хорошо, что проводили. Мы боялись, сопьется.
          – Я ж тебе главного не сказал, – Костяня напустил на себя гордости. – Мне за клад премия полагается.
          – Большая?
          – Большая.
          – Скоко?
          – Мильон. Куплю себе дом в Пшеничной, –  начал мечтать Костяня. – Хотя зачем в Пшеничной? Сразу в городе. И не дом, а квартиру трехкомнатную на девятом этаже. Буду с балкона прохожим на головы плевать.
          – Ой ли! Раскатал губу!
          – Нормально. Может, еще и с кем сойдусь! Возьму себе городскую фифу, будем с ней по театрам да по кинам ходить.
          – Жениться не напасть – кабы женившись не пропасть.
          – Ничо. Бог не выдаст, свинья не съест.

          Через два дня возле дома Костяни остановился старенький «уазик», из которого выбрался полный человек, лет пятидесяти, в форменной рубашке с погонами старшего лейтенанта.
          – Здорово, Костяня! – сказал он, вытирая пот со лба.
          – Кузьмич? – удивился старик. – Ты как здесь? Тебя ведь это… на пенсию отправили…
          – Тебе кто хоть такое сказал?! – теперь удивился участковый.
          – Ну этот… сменщик твой позавчера приезжал… Иван Иванович Кумов.
          – Кто? Кумов? Ты бухал что?
          – Нет. Маковой росинки во рту не было!
          – Точно? – недоверчиво спросил Кузьмич. – А то сдается, бухал неделю. Городишь всякую околесицу. Сменщик какой-то, пенсия…
          До Костяни понемногу стало доходить. Мордочка его покривилась, глазки заслезились. Клад, его бесценный клад, уплыл в чужие руки.
          Еле-еле сдерживая себя, Костяня признался, что и в самом деле выпивал. И ему приснилось, что участкового Кузьмича проводили на пенсию, а вместо него прислали молодого Ивана Кумова.
          – А ты зачем приехал? – поинтересовался Костяня.
          – Да наркоманы объявились, – ответил Кузьмич. – Ездят по деревням, мак спрашивают. У тебя, надеюсь, не растет?
          Костяня затряс головой. Мак у него не рос, хотя когда-то покойная жена разводила, в стряпню маковое семя клала. Потом жены не стало, и мак как-то сам собой исчез.
          – Ну, гляди у меня! – строго сказал Кузьмич. – Если появятся подозрительные люди – сразу сообщи.
          – Так точно! – отрапортовал Костяня, довольный, что история с кладом осталась Кузьмичу не известна.
          Когда участковый уехал, старик попросил Сашку Звягина сгонять в Коркину за самогоном. Сашка обернулся быстро, привез полторашку. Вечером Костяня пил и плакал. Клад было очень жаль.


                Золотая лихорадка

          На этом история не закончилась. Уж слишком длинный был язык у бабки Сороки, поэтому о кладе узнали все в деревне. Еще через пару дней деревенские заболели непонятной болезнью. Это была не ангина, не грипп, не сыпной тиф. Звалась эта напасть «золотая лихорадка».
          Первыми к Костяне заявились Витька Кузин с Федором. Принесли две лопаты, лом и мешок, куда складывать серебро и золото.
          – Покажь, где ты клад нашел, – потребовал Витька, и в его голосе послышалась угроза.
          Костяня перепугался. Повел парней на огород и показал место.
          – Свободен, – махнул рукой Витька, и Костяня мгновенно испарился.
          Парни копали часа три и вырыли яму в человеческий рост. Удачи им в тот день не было, они нашли только одну монетку, неизвестно кем потерянные, советские три копейки 1980 года.
          Уставшие и злые они сели на край ямы и закурили.
          – Нет тут ни хера! – сказал Витька. – На****ела бабка Сорока!
          Бабка Сорока, легка на помине, предстала перед ними, как нечистый дух, помянутый не в урочный час.
          – Что, ребята, делаете? – поинтересовалась она.
          – Червей копаем, – сказал Федор.
          – Глубоко что-то копаете. Чуть ли не колодец вырыли!
          – Ты мне скажи, старая, – начал Витька Кузин, – на****ела про клад?
          – Да что ты! – замахала руками бабка. – Истинная правда! Сама видела.
          – Здесь он копал или в другом месте?
          – Здесь, здесь. Купил меня, червей, мол, я рою. Еще на три буквы меня послал!
          Кладоискатели засмеялись.
          – Хочешь, я тебя на четыре пошлю? – поинтересовался Витька.
          Больше копать не хотелось. Докурили и стали собираться.
          – А яму закопать не хотите? – пропищала бабка.
          – Не-а, – отмахнулся Витька от бабкиного писка. – Сам закопает.
          Когда Витька и Федор ушли, Костяня выполз из своей норы и как попало забросал яму.
          Через час пришел Ермил. Сказал, что был неправ. Дал Костяне тысячу рублей, как оставшиеся деньги за монету.
          – Покажи, где нашел, – попросил он.
          Костяня отвел соседа к яме.
          – Вот здесь. Тут уже сегодня Витька с Федором копали.
          – Что нашли? – спросил Ермил.
          – Да хрен его знает! – просто ответил Костяня. – Мне не говорили.
Ермил задумался.
          – Тут не так надо, – сказал он.
          – А как?
          – Надо дерн снять и посмотреть, – Ермил объяснил, если верхний слой почвы снять, то любая ямка будет видна. Он сам про такое слышал или читал.
          – Замучаешься снимать, – сказал Костяня.
          – Точно, – согласился Ермил. – Тут нужно что-нибудь придумать. Что-то типа скребка как у бульдозера.
          Ермил ушел. Он направился к Ивану Кузину. Они выгребли все запасы железа, принесли «болгарку» и сварочный аппарат. Два дня резали и варили, варили и резали. Итогом работы стал металлический отвал, который закрепили впереди трактора.
          – Шайтан-арба, – сказал Иван Кузин, не без страха взглянув на своего «железного коня».
          Пока Ермил с Иваном Кузиным изобретали и строили, Шурик Толстый и Санька начали рыть возле Костяниного огорода новые ямы. Копали возле каждого столба, но не глубоко – не больше полуметра. Выкопав одну яму, начинали вторую.
          Возле них надоедливой мухой вился Ванюша.

                Как дожди у нас пошли,
                Всё попёрло из земли:
                Помидоры, огурцы,
                Вурдалаки, мертвецы.

          Пацаны копали усердно, но ничего не нашли.
          – Надоело, – бросил лопату Санька. – Пошли на речку.
          С гордым видом флибустьеров они удалились. Ванюша покакал в ямку и побежал за ними.
          Костяня вышел, посмотрел и ямки зарывать не стал. Подумал, что завтра может кто-нибудь еще прийти.
          На следующий день нему явилась Светка с мужем Мишаней и всеми детьми, от мала до велика. Работа закипела. Теперь копали уже не вдоль забора, а поодаль, потому как старик Полушкин вспомнил, что там «стоял кулацкий дом». Бабка Сорока тоже этот дом помнила. Жили в нем справно, но не богато. А последней доживала девяностолетняя одинокая старушка, четырех сыновей которой убили на войне.
          Светкиному выводку повезло. Выкопав полтора десятка ям, они нашли серебряную монетку, десять копеек 1916 года.
          – Стиралку новую купим, – размечталась Светка. – Монета, наверно, дорого стоит.
          К тому времени все смертельно устали. У старших детей появились неотложные дела, а младшие просто заныли. Ванюша в общем деле не участвовал, сидел и разглядывал дождевого червяка, видимо, пытаясь определить, где у него голова.
          - Завтра мы снова придем, – на прощанье сказала Светка.
          «Черт вас надавал!» – злобно подумал Костяня. Пространство за забором напоминало минное поле.
          Однако Светку опередили Иван Кузин с Ермилом, которые чуть свет приехали на своей страшной машине. Когда на поле явилась многодетная семья, друзья уже соскребли дерн с двух соток земли и принялись за третью.
          – Эй! – закричала Светка. – Это наше поле! Мы его копаем!
          – С какого перепугу оно ваше? – поинтересовался из кабины Иван Кузин.
          – Мы тут вчера были!
          – А мы – позавчера!
          Иван Кузин заглушил трактор. Только он спустился на землю, Светкины отпрыски, как по команде, бросились на него. Мишаня сцепился с Ермилом. Ванюша описался от восторга.
          Никто не знает, чем бы закончилось то утро, если бы на поле не появился Шумелов. Он шел от дома Надьки и Васьки в очень хорошем настроении, поднятом самогоном. От свежего перегара ни одна муха не отваживалась сесть на знахаря.
          – Чё почём, хоккей с мячом, – сказал он. – Из-за чего сыр-бор?
          Драчуны остановились.
          – Из-за клада, – сказал кто-то из старших Светкиных детей.
          – Нашли? – поинтересовался Шумелов.
          – Нет.
          – Тогда чего деретесь, придурки?
          Всем вдруг стало стыдно. У Ермила была подбита губа, у Мишани ярко горел фонарь под глазом. Иван Кузин и Светкины дети тоже изрядно друг друга потрепали. Одна Светка стояла царицей, руки в боки, как валькирия над полем битвы.
          – Детишки, если вы хотите играть вместе, – продолжал Шумелов тоном заведующего детским садом, – то должны научиться делиться.
          С этими словами доктор Хаос удалился. Кладоискатели решили прислушаться к словам Шумелова. Попробовали искать вместе, но ничего не вышло, так как начали следить друг за другом, подмечать кто и где копает.
          – Здесь не так надо, – шепнул Ермил Ивану Кузину. – Прибор нужен.
          – Какой? – Кузину стало интересно, что еще за прибор волшебный.
          – Вроде металлоискателя. Если схему найду, то попробую собрать, детали у меня есть.
          Иван Кузин объявил Светке и Мишане, что признает свое поражение и отдает всё поле им на разграбление. Он завел свою адскую машину, и друзья уехали, оставив конкурентов в радостном замешательстве.
          Светка ожидала, что сейчас они «накопают всяких монет», но нашли они одну медную копеечку 1913 года.


          Как только в городе стало известно, что в Кузиной Ближней нашли клад, «серые копатели» Влад и Олег заволновались. Среди «копарей» новости разлетались быстро. Снесли старый дом или выкопали котлован, выкосили луг или перепахали поле – нужно было быть в готовности. Если прощелкаешь клювом, то тебя опередят, раньше приедут и всё «поднимут». И никто тебя не пустит. Бесполезно ныть: «Ребята, я это поле еще осенью застолбил». Всё. Опоздал.
          Муха, известный барыга и скупщик «хабара», рассказал, что какой-то дед просто так подарил ему несколько серебряных монет. К словам барыги у честных копателей веры не было: «В поле не ходит, а найденным пользуется!» Но потом серебряные монеты, вероятно, из этого клада одновременно появились у нескольких коллекционеров. Медлить было нельзя, Влад и Олег отправились в путь.
          В середине июля, числа пятнадцатого или шестнадцатого, в дом Костяни постучали. Постучали очень осторожно, можно сказать, вежливо. Было десять часов утра. Костяня только что пришел с Круглого озера с карасями и давил любимый диван, собираясь вздремнуть.
          Стук повторился, стал громче и настойчивее. Пришлось вставать и топать в прихожую.
          Выглянув в окно, старик увидел двух молодых мужиков в походной одежде, а за ними вездеход для любых дорог – квадроцикл. «Это что еще за красные следопыты?» – удивился он.
          – Чего надо? – крикнул Костяня.
          – Можно вас на пару слов?
          – Зачем? – Костяня уже начал волноваться. Последние визиты незваных гостей совершенно выбили его из нормальной колеи. Он начал бояться.
          – Нам только поговорить.
          – Вас двое. Вот поговорите между собой, – буркнул Костяня, твердо решив на улицу выходить и дверь не открывать.
          Мужики за окном пошептались, и один из них, с ловкостью фокусника, извлек откуда-то бутылку коньяка.
          – Это наш аргумент.
          Костяня в коньяках разбирался не лучше, чем осел играет на дудуке и понимает ноты. Подкупила его необычная форма дьявольского сосуда и яркая этикетка. «Дорогой, наверно», – подумал он. Страшно захотелось попробовать.
          – Не бойтесь, – сказал мужик с бутылкой.
          Костяня вышел. От протянутой бутылки коньяка не отказался, лишь решил уточнить для себя, что это за мужики и откуда.
          – Я – Влад, – представился тот же мужик. – Это – Олег. Мы ездим по разным местам, брошенные деревни поднимаем.
          Костяня ничего не понял. Как это «поднимаем»? Можно на дороге гвоздь поднять, а как поднять деревню.
          – А от меня вы что хотите? – спросил старик. В горле пересохло, очень хотелось попробовать коньяка.
          – Можно, мы у вас по огороду с детектором походим?
          – Как это «походим»? У меня там грядки, лук посажен.
          – Да мы осторожно, между грядок.
          Мужик, представившийся Владом, принес с вездехода какой-то прибор, похожий на миноискатель.
          – Вот это и называется «детектор», – сказал он. – Чудеса техники и никакого обмана.
          – Вы мины что ли ищете? – ляпнул Костяня.
          – Зачем нам мины? – засмеялись мужики. – Монетки ищем старинные, пуговицы, украшения.
          – И глубоко берет? – начал умничать Костяня. – Вот монетку, предположим, на какой глубине видит?
          – Ну, это сантиметров двадцать пять – тридцать.
          – А я думал, что на метр.
          – С глубины в два метра люк канализационный можно откопать. А монету обычно – на штык лопаты.
          – Есть еще детекторы глубинные, – сказал второй мужик, Олег. – Но ими ищут пустоты в земле и фундаменты строений. Они большие, как тележка, надо впереди себя катить.
          Костяня подумал: «Хорошо еще, что у них эти палки с катушками, а не глубинный детектор, они бы мне весь огород изъездили».
          Кладоискатели пошли по огороду, в самом деле, осторожно пробираясь между грядок. Костяня тащился следом, ему было интересно. Всякого металлического мусора попадалось много, словно не приусадебное хозяйство было у деда, а свалка. Детекторы в руках мужиков пищали и верещали на все голоса. Гвоздей, алюминиевой проволоки и водочных пробок они накопали изрядно.
          И тут Влад приметил изрытое за забором поле.
          – А туда можно сходить? – спросил он.
          Костяня не протестовал. Ему было всё равно.
          Влад ловко перемахнул через забор. Пошел по полю, помахивая детектором влево, вправо, как косой. Он не был уверен, что найдет что-нибудь стоящее, потому как поле уже было кем-то изрыто, покрыто многочисленными ямами и бороздами.
          Первую монетку он нашел через пятнадцать минут. Это были советские 20 копеек 1931 года, состояния «аж плакать хочется». Но появился интерес. Влад позвал Олега.
          Тут на двор Костяни заглянула любопытная бабка Сорока.
          – Это кто у тебя? – поинтересовалась она.
          – Мужики из города, – сказал Костяня. Он уже попробовал даренного коньяка. Настроение у старика было хорошее. – Монеты копают.
          – Да ты что! И много нашли?
          – Штук двадцать и всё серебром, – соврал старик, и Сорока мгновенно исчезла.
          Иван Кузин и Ермил снимали отвал с адской машины, когда во двор вбежала запаренная бабка Сорока.
          – Вы тут прохлаждаетесь! – закричала она. – А там клад выносят!
          – Кто выносит?
          – Да приехали двое на каком-то драндулете, ходят по полю с миноискателями.
          Надо сказать, пока бабка бежала до двора Кузина, то всполошила всю деревню. Против названных гостей поднялось настоящее народное ополчение, с вилами, топорами и одним старым двуствольным ружьем.
          Шумелову бабка тоже насплетничала про кладоискателей. Знахарь быстро смекнул, что дело может выйти скверное – разборки, увечье или убийство, а потом следствие и суд. Он решил опередить всех. Пока Сорока пылила в Кузину Дальнюю, Шумелов пришел на поле и «копарям» всё рассказал.
          Влад и Олег были искателями опытными. Случаи на копе происходили разные: фермеры гоняли с поля, нападали деревенские собаки, местные устраивали разборки. Не дожидаясь, когда бессмысленный и беспощадный русский бунт коснется их, похватали детекторы и лопаты, сели на «квадрик» и умчались. Когда народные мстители прибежали толпой к дому Костяни, их уже и след простыл.
          – Где?! – закричали деревенские. – Где они?
          – Уехали, – махнул рукой Костяна, догадавшись о ком идет речь. Он сидел на завалинке пьяненький и довольный. Коньяка в бутылке было наполовину.
          В азарте гончей по кровавому следу деревенские хотели было ринуться в погоню.
          – Сколько хоть монет нашли? – умоляющим голосом проговорил Мишаня. Он был на ночной рыбалке, домой пришел около девяти утра. Только заснул, как примчалось местное недоразумение в платке и разбудило его.
          – Штуки три, – сообщил Костяня, приложившись к бутылочке. По довольному лицу соседи поняли, что он не врет.
          – Всего?!
          Деревенские начали расходиться по домам, яростно матеря бабку Сороку. Но жажда золота никуда не исчезла. До самой осени искали клады, копали на поле, рыли возле церкви.


                Как дед Макар клад искал. Вторая сказка бабы Зины

          Вечером баба Зина рассказала внуку новую сказку, в ключе последних событий, про клад.
          – У соседей семья небольшая была: мать да трое сыновей, да еще старый дед Макар, годами под девяносто лет.
          Жили они бедно. Да правду сказать, и деревня не из богатых была, песок да суглинок, вода за полверсты, а лес и сенокос и вовсе за сто верст. Недалече село, да и там жизнь не мёд, церквушка и та обветшала, мхом поросла. Поп Филофей боялся в ней службу служить, чего доброго, упадет на башку какая доска.
          Так и жили. Без денег, без радости, и к Богу только по праздникам ходили.
          Дед Макар шустрый был, пахал, косил, а дружбу с попом Филофеем водил. Да только одной поповой дружбой сыт не будешь.
          Задумал дед Макар клад искать. Дескать, ему отец сказывал, что зарыт он на Зеленой гриве, возле Чертовой ямы. И показывается тот клад только раз в году, в Иванову ночь, тогда и взять его можно.
          Посмеялись семейные над дедом, а он всё думку в уме держит, про клад думает.
          Короче говоря, вечером пред Ивановым днем взял дед заступ, выпил для храбрости кружку араки и пошел задами-огородами на Зеленую гриву.
          До гривы идти, не далеко, не близко, версты две не больше. Сперва через поля дорога вдоль речки, потом покосами на поскотину и в самую Зеленую гриву упирается. Пройдешь немного, тут тебе и Чертова яма. Поросла она осокой да камышом, ряской замутилась. Много всяких страхов про ту яму сказывают...
          Пошел дед Макар, не шибко, не скоро. С последней зорькой поле одолел и к речке вышел.
          Течет речка в ивовых берегах. Остановился дед дух перевести. Глянул, а по берегам костры горят, парни и девки над водой хороводы водят да песни поют.
          Увидали деда, обступили, смеются. Гляди-ко, старый дед к нам пришел. А заступ зачем? Никак он клад ищет.
          Едва дед от них отвязался и дальше пошел. Два шага шагнул   снова хоровод. Ведут его девки, да такие, что глаз не отвесть, а сами, словно только из воды выбрались. По волосам водица струится. Увидали деда, прыг в реку и нет их.
          Дед сразу дотумкал, что это русалки были и драть от реки. На луга выбрался.
          В лугах просторно, хорошо. Травой пахнет. Белым конем месяц по лугам гуляет. Все бы хорошо, но видит дед, лезет на него кто-то. Сам, как копна сена, усы зеленые по аршину.
          «Полевик», – догадался дед, ухватил посильнее заступ и луга на одном дыхании перемахнул.
          И вот перед ним Зеленая грива. Стоит темный лес от земли до неба. В лесу шум, гам, а возле Чертовой ямы такие страхи, что и не расскажешь.
          Но видит дед, что горит под одной березкой огонечек махонький, словно кто свечку зажег. Смекнул дед, что это клад и есть. Они, клады, в Иванову ночь открываются, как свечки горят.
          Тут уж его не удержать было, за заступ ухватился, что земля комьями полетела.
          Спустя некоторое время откопал дед ларец. Схватил его и дай Бог ноги.
          Из леса убежал, поля перемахнул, уже к деревне повернул. Что за пропасть! Идет встречи поп Филофей. Взглянул на деда Макара и строго так говорит: «Ты клад нашел, а со старым товарищем поделиться не желаешь».
          Дед, душа простая, и отдал ему ларец.
          «На, – говорит, – возьми сколько хочешь».
          Схватил поп Филофей ларец и с глаз пропал. Знамо дело, нечистый это был. Спохватился дед да поздно было. Домой пришел сам не свой. Долго переживал об этом, так и умер от переживаний.
          Сказка Марьину понравилась. Он с нетерпением стал ждать новую.


                Отсуха

          Вечером в субботу Марьин забросил свои тетрадки и учебники, чтобы лечь пораньше. Воскресенье было праздничным днем, когда учитель мог выспаться. Обычно Ирина ложилась раньше и, когда Сергей за полночь заканчивал подготовку к урокам, уже спала.
          В этот вечер Ирина сидела на кухне и смотрела какой-то увлекательный фильм на планшете. Перед ней стояла чашечка кофе и открытая банка сгущенки.
          – Я спать, – сообщил Марьин. – Спокойной ночи!
          – Спокойной ночи, – отозвалась Ирина, не отвлекаясь от просмотра.
          Марьин уже начал засыпать, как вдруг жена позвала его по имени. Сон как рукой сняло.
          С тихим шелестом сухой опавшей листвы в спальню вползло что-то белое. Это Ирина надела свадебное платье. Платье лежало в шкафу, в самом низу, дожидаясь своей участи. Сентиментальный Сергей хотел сохранить его до внуков, а Ирина порывалась отнести его в салон (какие-то деньги) или отдать подруге.
          – Ты не спишь?
          Жена взгромоздилась сверху, накрыв платьем большую часть дивана. Трусиков под платьем не было. Марьин быстро был взят в плен.
          Ирина начала подниматься и опускаться, постепенно увеличивая темп. Платье шуршало, скрипело какими-то нитками, шнурками.
          «Я как конь на картине Брюллова, – весело подумал Марьин, – а на мне – всадница». К финишу они пришли одновременно…
          Марьин проснулся. Было еще очень рано, часа четыре утра. Небо над крышами деревни слабо розовело. В Просаке отчаянно горланил петух.
          – Ты во сне разговаривал, – сказала с кровати бабка.
          – Что говорил?
          – Да всё про Иринку свою. Зачем мол ты свадебное платье надела?
          – Ты давно не спишь?
          – Час, наверно. Вставать что-ли?
          Марьин посмотрел на часы.
          – Без двадцати четыре. Можно еще поспать.
          – Спи, – согласилась бабка, – я тоже еще полежу. 

          – Сходил бы ты в Казакову к бабе Дуне, – сказала бабка за завтраком, – она б тебя полечила. А то всё мучаешься, о Иринке думаешь!
          – А она умеет? – поинтересовался Марьин.
          – Она давно лечит. У нее еще дядька лечил. У нас один раз женщину змея ужалила, повезли ее в город, так она с полдороги велела: «Везите меня в Казакову, к дяде Максе». Привезли ее. Он говорит: «Хорошо, что ко мне привезли. Еще немного и поздно было…» Взял крапиву, давай по больному месту хлестать и приговаривать…
          – Что приговаривать?
          – Не помню. Что-то про крапиву… как крапива жалит… Так ты знаешь, вылечил он ее. Без больницы обошлось.
          – Другой раз, – продолжала бабка, – мальчик заболел, лет десяти. Они играли с парнишкой, потом разодрались. Он пришел домой и заболел. Лечили его, через ручку водой отливали.
          – Может, ты меня сама полечишь, – предложил Сергей, – как в детстве лечила, через дверную ручку умывала.
          – Не умею я. Вот только от уроков и лечу. А у тебя или присуха, или тоска.
          – Схожу, – пообещал Марьин, – прямо сегодня схожу.
          После завтрака он принялся красить зеленой краской палисад. Весь перемазался. Бабка подходила несколько раз ворчала, что не тем делом занят. Когда же Марьин закончил работу, то успокоилась.
          – Так ты пойдешь к бабе Дуне? – спросила она за обедом. – Обещал ведь…
          Покраской палисада Марьин хотел бабку отвлечь. Думал, что она по возрасту забудет. Но бабка не забыла, видимо, ей самой было интересно: вылечит или не вылечит.
          Пришлось отправляться. Около половины четвертого вечера Марьин вышел из дома.
          До деревни Казаковой от Кузиной Ближней по прямой дороге было пять километров. Прямая дорога, которая шла по лугам, была разбита большими машинами, заболотилась. Ей пользовались мало, предпочитая объездную. Объездная дорога была длиннее на два километра, зато шла она по звонким сосновым гривам мимо двух озер – Круглого и Длинного.
          Возле Круглого озера Марьин повстречал старика Полушкина. Полушкин вез на телеге фитили и полмешка карасей. Гнедая кобыла медленно брела по дороге, отгоняя хвостом оводов.
          – Здравствуйте! – сказал Марьин.
          Телега остановилась.
          – Здорово, – отозвался старик Полушкин и добавил, – коли не шутишь.
          Сергей не стал представляться. Хитрый старик и так узнал его.
          – Как улов? Много поймали?
          – Да куда там! – отмахнулся старик. – Пара карасиков – бабке на уху.
          Караси в мешке за спиной старика трепыхались нешуточно, но Марьин сделал вид, что вранью поверил и про мешок говорить не стал.
          – Далёко собрался?
          – Да до Длинного озера, – ответно соврал Марьин. – Хочу там сетку поставить.
          – Хорошее дело, – согласился старик. – Только ты в вершинке ставь, у сухого дерева. Там рыбы много.
          Старик лукавил. Марьин знал, что в Длинном озере рыбы всегда было мало. При этом озеро обладало странной особенностью – что-то поймать в нем можно было только один раз, после этого все фитили и сети оставались пустыми. На удочку в озере рыба вообще не клевала.
          В вершинке, куда Полушкин предлагал ставить сеть, было самое противное место с множеством коряг и травы. Мужики один раз даже тралили озеро и выволокли на берег два старых древесных ствола, похожих на языческих идолов. Но лучше не стало, будто разгневанный водяной вместо двух коряг притащил туда десять.
          Деревянной лодки на Длинном озере никто никогда не держал. Резиновые протыкались с завидной периодичностью.
          – Спасибо, – сказал Марьин. – Поймаю рыбу – позову вас на уху.
          Старик Полушкин усмехнулся, стегнул лошадь и поехал своей дорогой. Марьину даже легче стало.
          По дороге из Кузиной в Казакову в колхозное время было два моста – через Пужаниху и Тыму. Теперь от них остались только замшелые сваи и гнилые доски. Человеку пройти еще можно было, но на машине не проехать. Впрочем, люди как-то ездили. В августе на Тыме брала на блесну щука, и по воскресным дням возле старого моста стояли пять-шесть машин.
          Мост через Пужаниху Марьин прошел легко, но на мосту через Тыму пришлось задержаться, осторожно переходя через реку даже не по доскам, а по двум жердям. Возле свай бурлила вода, кружились маленькие водовороты. Египетскими ладьями проплывали желтые ивовые листья.
          На берегу Марьин перевел дух. Место было выбитым, истоптанным и замусоренным. Валялись ржавые консервные банки и водочные бутылки. Три кострища по четкой линии вдоль речки говорили, что место нравится любителям отдыха на природе. Четвертое кострище было даже оборудовано импровизированными лавочками из кирпичей и досок. В добавление общей картины возле него торчал ржавый мангал.
          Деревня Казакова была раньше большой и шумной, но после «укрупнения» начала мельчать, глохнуть. Сейчас большинство домов пустовало. Умирающая деревня Казакова вела какую-то свою, параллельную жизнь. Налетит ветер – стукнет где-то ставень. Заскрипит сухое дерево – ему скрипом ответит половица в пустом доме. Сядет ворона на щербатый забор. Застрекочет сорока. Пробежит мышь.
          Дом знахарки бабы Дуни был самым крайним к лесу. Трава вокруг дома выкошена, сено собрано в стожок. Пасутся три овечки и барашек, шерсть в репьях, дикоглазые.
          Первым Марьина увидал баран. Заблеял хриплым голосом. Овечки подхватили. Минут пять все четверо орали от души.
          На их крик выбежали две большие лохматые собаки и злобно залаяли. Овцы сразу замолчали. Потеряли к чужому человеку интерес.
          Сергей остановился. Он не боялся собак, больше опасался. Собаки хозяйские, если обученные, то без приказа не кинутся. Загрызут, если только хозяин прикажет. Хотя запросто могут укусить или штаны порвать.
          – Баба Дуня! – позвал Марьин.
          Собаки залаяли громче. Начали заходить Марьину за спину. Но тут в воротах показалась бабка. В цветастом халате, штанах и «татарских» галошах предстала она перед Сергеем.
          – Буян! Разбой! – прикрикнула на собак бабка. – Нельзя – свои!
          Собаки сели у ворот, высунули длинные красные языки.
          – Парнишка, ты чей? – бабка уставилась на Марьина прозрачными голубыми глазами.
          – Марьиных, –  ответил Сергей и тут же уточнил, – внук.
          – Ваньки Марьина сын? Точно. Ну так я тебя знаю. Я тебя вот таким помню.
          Она показала рукой рост ребенка лет четырех.
          – Я вас тоже помню, – признался Марьин. – Вы к нам в гости заходили. Бабушка вас чаем поила.
          – А прабабка твоя вообще всех привечала, – сказала баба Дуня, – и нищих, и богомольцев.
          Дом у бабы Дуни – пятистенок, вросший в землю до самых окон. Крыльцо об одной ступеньке. Запах старого дерева.
          Бабка была в доме не одна. В горнице сидели незнакомые мужики. Они пили самогон, громко говорили и матерились. Угрюмо поглядели на Марьина, ничего не сказали.
          Знахарка погрозила мужикам пальцем:
          – Ну, погодите, охальники!
          Мужики заржали.
          – Пойдем в куть, – сказала бабка Марьину.
          Прошли на кухню. Там стоял небольшой стол без скатерти и две табуретки. Видимо, бабка, где готовила, там и ела. Вот и сейчас завтрак не убрала, просто две тарелки закрыла полотенцем.
          – Чай будешь пить? – спросила бабка.
          – Буду.
          Бабка налила ему чашку черного чая, густого и крепкого. Поставила сахар и варенье.
          – Баба Дуня, – начал Марьин, – как вы одна живете?
          – Хорошо живу, – ответила бабка. – День работаю да два лежу.
          Все деревенские знали, что баба Дуня лишний раз не полежит, не посидит. Всё у ней дела: то покос, то огород, то рыбалка, то лес. Когда захворает, сама себя лечит. Есть у нее иконы старинные житийные. Бабка раз обмолвилась, что в советское время ей за них «жигули» предлагали.
          Сейчас Марьин мог видеть их вблизи, над старым бабкиным столом. Они были темными, большими как сама столешница.
          – Тоска у тебя, – сообщила бабка, будто диагноз поставила.
          – Откуда вы знаете? – спросил Марьин.
          – Да тут не нужно докой быть. У тебя тоска в глазах. По кому тоскуешь, милый? Не, погоди, не говори. Сама скажу. Жена?
          Марьин кивнул.
          – Я помогу твоему горю, – пообещала знахарка. – Ты что-то носишь при себе, что-то от нее. Она что-то тебе подарила, и ты с эти расстаться не можешь.
          Ирина дарила ему много разных вещей: зажим для галстука, серебряную ложечку, электробритву, часы и прочее. Зажим для галстука Марьин потерял через две недели, электробритва сломалась, а ложечку Ирина забрала после развода. От всех подарков остались только часы. Они и сейчас были на руке Марьина.
          – Часы, – сказал Сергей.
          – Снимай, – потребовала бабка. Она достала из кармана халата неопрятного вида платок и протянула Марьину. – Вот сюда ложи.
          Сергей положил часы на платок. Баба Дуня опустила платок в карман халата и с гордым видом удалилась.
          – Вот блин! – сказал Марьин сам себе. – Пробожил часы…
          Бабка вернулась минут через пять. Принесла маленький холщовый мешочек, крепко-накрепко завязанный суровой ниткой.
          – Часы здесь, – успокоила она Сергея. – Еще от нее вещи есть?
          – На квартире остались, – сказал Марьин.
          – Вот и хорошо. Ты их убери подальше.
          – Это еще зачем?
          – Сделано на них, – заговорщически сообщила бабка. – Заговор, чтобы не забывал. Простой, но надежный. Его говорят, когда новую вещь дарят. Поэтому старые вещи от бывшей лучше дома не хранить.
          – И куда их?
          – Не знаю. Думай сам. Можешь подарить, продать или вообще выкинуть.
          Марьин подумал, если бы так делали все брошенные, преданные и отвергнутые, то, пожалуй, на помойках валялись бы ювелирные изделия.
          – Я тебе еще водичку сделаю, – пообещала баба Дуня. – Будешь пить утром натощак.
          Потом они пили чай, разговаривали. Хозяйка рассказывали деревенские былички про леших и водяных. Марьин пожалел, что у него не было диктофона.
          От бабы Дуни Марьин ушел уже на закате. С литровой банкой воды в сумке и надеждой на лучшую жизнь.
          Мужиков уже не было, собаки тоже куда-то убежали. Дом знахарки бабы Дуни вдруг стал темным, мрачным. Словно не человеческое жилье, а избушка Бабы Яги.
          Баба Дуня проводила Марьина до самого моста через Тыму. Перекрестить, конечно, не перекрестила, но рукой на прощание махнула.
          Марьин переправился через реку и оглянулся. Бабка стояла на том же месте. Не шевелилась, словно изваяние.
          Марьин махнул рукой. Бабка едва заметно кивнула головой. Она никуда не пошла, стояла и смотрела.
          Метров через тридцать от реки Марьин снова оглянулся. Бабки на берегу не было.



                Полинка

          На Ильин день в деревню приехала Полинка, дочь Надьки и Васьки. От своих родителей девушка отличалась красотой и умом. Полинка закончила с серебряной медалью школу в Пшеничной и подала документы в три вуза Тюмени. Во все три, по результатам ЕГЭ, прошла. Подумала и выбрала экономику.
          Выбор Полинки родителям не понравился, потому как Васька хотел, чтобы дочь училась на врача, а Надьки видела Полинку воспитателем детского сада.
          – Ой, не высоко ли ты мастишься? – сказала Надька. – Интеллигенция! Хочешь в костюмчике ходить? А навоз в коровниках кто будет убирать?
          – Зря я что ли серебряную медаль зарабатывала! – фыркнула Полинка.
          Она хотела добавить, пусть другие навоз убирают, а она хочет в банке работать, но промолчала.
          – Как мы хоть тебя учить будем! – не унималась Надька. – Квартиру снимать дорого, а надо еще на еду и учебники.
          – Там общага есть рядом с учебой. А в универе соцподдержку оказывают инвалидам, сиротам, многодетным.
          – Но ты, слава Богу, не сирота, не инвалид! – вставил свои три копейки Васька. – Прокормим.
          Марьин встретил Полинку случайно, она приехала и недели две дальше дома не уходила, то ли отходила от экзаменов, то ли переживала стресс. Родители начали переживать – не чокнулась ли. Но это было не сумасшествие, просто Полина взрослела.
          Все взрослеют по-разному и в разное время. Можно быть взрослым, серьезным и рассудительным, и в четырнадцать лет. Можно и в сорок оставаться ребенком. Когда Марьин встретил Полину, то отметил, что она уже не ребенок. Перед ним была девушка, молодая и сильная, полная амбиций и юношеского максимализма.
          – Привет, – сказал Марьин просто.
          – Привет, – ответила Полинка.
          Сергей не стал спрашивать про экзамены в университет, потому как бабка Сорока уже все разнесла по всей деревне.
          – Почему экономика? – поинтересовался Марьин.
          – Ну не филология же! – Сергея такой ответ не задел, не огорчил. В своей недолгой жизни он уже не раз сталкивался с непониманием. Почему ты пошел на учителя? Пед и мед – это для девчонок! Для мужика нужен технический вуз. Ну раз пошел в пед, то выбрал бы хотя бы физмат или биохим, истфак – тоже не плохо, но филфак… Ты не гей случайно? Нет. Тогда ты просто дурак или блаженный.
          – Ты будешь смеяться, но и мечтал стать писателем, – признался Марьин.
          – А что ж не стал?
          – Не сложилось…
          – Какие твои годы! – засмеялась Полинка. – Станешь еще!
          Марьин подумал, что она права.
          В женатое время Сергей начинал писать роман. Роман был переполнен романтикой, пылким объяснением в любви к одной единственной. Короче, сопли в сиропе.
          Первое, что сделал Марьин, отказался от ранних наработок. Тот сюжет казался ему наивным, надуманным, очень далеким от реальной жизни. Нужен был новый сюжет. Но вот беда: о чем писать? Все сюжеты давно использованы, будь то фантастика или детектив.
          Писать про деревню? Всё рассказали «деревенщики». Да и нет уже той деревни, которую знают по советским эпическим фильмам и рассказам Василия Шукшина. Не добитая укрупнением и перестройкой, она переродилась во что-то непонятное: ни к селу, ни к городу. Будем голодать, но смартфон купим.
          Писать про город? Возможно, но тогда что-нибудь социально-острое, например, про травлю слабых одноклассниками, про наркотики, про молодежные группировки. На филфаке один из студентов писал повесть про банду пацанок, она называлась «Тигрицы улиц». Интересно, дописал ли он повесть до конца?
          Сюжет романа сам собой сложился в голове. Марьину вдруг стало всё просто и понятно, не надо было ничего выдумывать, жизнь сама расскажет сюжет, нужно только внимательнее смотреть.
          Итак, с чего начать? Конечно, с названия. Как корабль назовешь, так он и поплывет.
          Один из преподавателей Марьина утверждал, что успех отечественной классики в коротких названиях: «Евгений Онегин», «Война и мир», «Обломов», «Идиот». Выбивался немного Николай Васильевич со своим «Вечера на хуторе близ Диканьки».
          – Длинные названия, – говаривал препод, – годятся только для научных статей, типа «К вопросу о влиянии звуковых колебаний хроматической ручной гармоники на психо-эмоциональное состояние парнокопытных животных, семейства полорогих». В чем смысл этой статьи? А? На фига козе баян!
          Название появилось само собой –  «Дети Каина». Дети братоубийцы построили города, в которых сами и поселились.
          Роман начинающего, но небесталанного, писателя Сергея Марьина начал появляться. Полол ли он грядки, носил ли воду, забивал ли гвоздь, роман сам собой писался в голове.
          Встретив Полинку через два дня, Марьин похвастался, что начал писать роман.
          – Вот видишь, – подбодрила его девушка, – я ж тебе говорила, что еще станешь писателем.
          – Только у меня одна проблема, –  пожаловался Марьин. – У тебя тетрадки есть?
          – Зачем?
          – Чистой бумаги нет, – Марьин выгреб всё полезное среди вороха макулатуры, которой его щедро снабдили деревенские жители. – Скоро на газетах буду писать…
          Через час Полинка принесла ему три тонкие ученические тетрадки в полоску и гордо вручила.
          – Когда мы сможем услышать сие произведение? – поинтересовалась она. – Или хотя бы начало романа?
          – Скоро, – пообещал начинающий писатель.
          Дома Марьин рассмотрел подарок. Две тетрадки были абсолютно чистые, в третьей, на последней странице, простым карандашом были нарисованы цветочки и мордочки котят. Девчонка…
          – Хорошая девушка Полина, –  сказала баба Зина, узнав о приходе соседки. – Порода только плохая. Пьющие. Дед по пьяни утонул, мать с отцом пьют.
          – Порода, – скривился Марьин. – Мы – собаки?
          – Ну так говорят, – бабка ничуть не обиделась, – про семьи. Порода, одним словом. Если семья хорошая, работящая, то говорят, порода хорошая. А если лентяи и пьяницы, то плохая.
          – И что, если порода плохая? Не общаться теперь?
          – Общайся, конечно, но не балуй.
          Но про «баловство» Марьин, молодой и здоровый мужик, уже подумал. Представил Полинку, сколько было фантазии, то без одежды, то в эротическом белье.
          На филфаке, где Марьин учился, работал доцент Недопасов. Старый холостяк Недопасов жил в общежитии преподавателей. Красивые студентки обычно сдавали ему на дому. Придя на первую лекцию в новой группе, Недопасов опытным взглядом охотника выбирал самую красивую девушку и создавал ей такие условия, что хорошую оценку можно было получить только через постель. Очень часто самые красивые девушки-филологини оказывались еще и отличницами, многие шли на «красный» диплом, поэтому получить «удовлетворительно» по предмету Недопасова было смерти подобно. Ломая себя, шли к старику, думая, что «придется закрыть глаза, лечь на спинку и немного потерпеть». Однако старый доцент, как в преподавании (он знал свою дисциплину на зубок), так и в любви был неутомим. Часа через три, измученная и зацелованная, девчонка шла с «пятёркой» домой.
          О похождениях любвеобильного доцента знали в деканате, но ничего с Недопасовым сделать не могли. Во-первых, все девушки были совершеннолетние. Во-вторых, никто на него не жаловался. Получалось, что приходили добровольно, а не по принуждению, пополнять свои знания в литературе и любви.
          Так и жил доцент Недопасов, читал лекции, пил водку, портил студенток. Но раз нашла коса на камень, старику встретилась дерзкая и независимая Аленка Уборина. Подходило время сессии, все дурнушки получили у Недопасова «автомат» и спокойно вздохнули. Красавицам было тревожно. Ждали, кого он выберет. Убориной Недопасов уже намекал на встречу, расхваливая ее «гибкий стан». В итоге так и вышло.
          «А вот фиг тебе!» – сказала Аленка, решив, что через постель предмет сдавать она не станет и не добавит очередную красавицу в коллекцию Недопасова.
          Уборина вызубрила всё досконально. Удивленный и опечаленный доцент вынужден был поставить ей «отлично».
          Был еще другой случай. В аспиранта очной формы обучения Абросимова влюбилась студентка-первокурсница. Начала его преследовать, писать, приглашать на свидание. Абросимов – ничего. У него молодая жена, преподаватель английского, ребенок маленький. Да к тому же аспирант был верующим, воцерковленным. Отказал девице. На этом бы все и закончилось, но студентка была упёртая, поэтому написала на Абросимова заявление, что он вымогает с нее деньги за экзамен. Антикоррупционка сработала мгновенно. Хотя факт взятки не подтвердился, из аспирантуры Абросимова попёрли. Правда, напоследок решили ему биографию не портить, а уволили из института «по собственному».
          Самому Марьину в школе старшеклассницы делали намеки. Не тонкие. Особенно, когда узнали о его разводе. Одна, особо активная, присылала Сергею в соцсетях свои фото в нижнем белье. Потом стала присылать фото без белья. Потом по очереди сфотографировала и прислала грудь, живот, попу… Самого интересного Марьин получить не успел, потому как из школы уволился и из города уехал…
          – Не, бабушка, не буду, – пообещал он.
          Баба Зина хмыкнула и ничего внуку не сказала. Про себя подумала, что будет ее Сережка последним тюфяком, если не закадрит такую девчонку.
          Полинку присмотрели многие. Ермил любовался на ее походку. Федору Кузину и Саньке Звягину она являлась в эротических снах. Шурик Толстый где-то надыбал ее фотку и теперь мастурбировал, не покладая рук. Даже Костяня, встретив в первый раз Полинку в деревне, испытал нервное потрясение и покалывание в левой стороне груди. Видимо, туда попала стрела Амура.
          Начались подкаты и брачные игры. Молодую самочку озабоченные самцы завлекали по-разному. Санька вывел из сарая свой мотоцикл. Федор съездил в Пшеничную, в магазине купил спортивный костюм, постригся у дачницы парикмахерши. У других кавалеров намеки были проще и грубее: «эй, типа, пойдем…», «бухать с нами будешь?», «давай, я за тобой зайду?».
          Санька Звягин и Шурик Толстый из-за нее поссорились и немного подрались. Ну, как немного? Съездили друг другу по мордасам и помирились. Федор Кузин обоих поставил на место. Вернее, сам выдвинулся, а приятелей затёр на вторые роли.
          На счет отношений Полина была старомодна. Не для двадцать первого века. В то время, когда чуть-ли не из каждого утюга кричали о свободе отношений, а из интернета лилась откровенная порнуха, приправленная всевозможными извращениями, она не влюблялась и на свидания не ходила.
          Во время учебы в Пшеничной Полинка не жила в интернате, а квартировалась у родственницы. Приходила из школы, садилась за уроки, по дому убиралась, воду носила, дрова колола, ходила за скотиной, короче говоря, отрабатывала свои квадратные метры. За это родственница (двоюродная тетка или троюродная бабка) брала с ее родителей по минимуму, чему Васька и Надька были очень рады.
          Страсти вокруг кипели не шуточные. С четырнадцати лет девчонки начинали «встречаться», проще говоря, спать с мужиками. Часто не без последствий. Хламидии или трихомоноз были явлением обычным, как насморк. Их толком и не лечили, сваливая всё на холодный школьный туалет и сквозняки. «Продуло где-то…», – говорили девчонки, когда к ним приходила «молочница». Если вдруг по утрам начинало капать, значит, пришла в гости гонорея.
          Другими последствиями, кроме венерических заболеваний, были «залеты». Залетела Любка Бутылкина, а следом еще три ее подружки. Одну из школы отчислили, и она уехала домой, другие тайно абортировались.
          Умненькая Полинка блюла себя. Хотя знала, что такое «пестик», что такое «тычинка», и как приладить этот самый «пестик» к той самой «тычинке». Один раз ей в руки попал каталог нижнего белья. Отличница его чуть ли не до дыр затёрла, представляя себя то в красных чулках с поясом, то в черном боди, то в шелковой ночной рубашке.
          Разбитные одноклассницы считали это блажью, барскими замашками. «А если в первую брачную ночь, – говорили они, – тебя жених минетчицей назовет?» По их мнению, сохранить невинность, когда все вокруг «гуляют», можно было только таким способом. Хотя есть еще анал, но это вообще жесть.
          Полинка презирала их за это. Она была готова подарить себя только любимому человеку, и без разницы, будет это до свадьбы и после.
          Всех ухажеров Полинка мягко отшила. Это было сделано так по-женски изящно, что никто не обиделся, не расстроился, не вешался и не резал вены от безответной любви. Словно рыцари классического средневековья встали деревенские пацаны перед своей Дамой сердца, леди Полиной.
          Марьин в состязании за руку и сердце красавицы Полин не участвовал. Даже заявку на турнир не подал. Пока рыцари-зачинщики сэр Теодор Бигест, сэр Сэмуэль Джингелс и сэр Урик Фикест выясняли, кто выше на стенку писает, он занимался своими делами. На влюбленных смотрел с улыбкой и ждал, когда королева пошлет всех куда-нибудь, например, в крестовый поход.
          С Полинкой он встретился в Кузиной Дальней, когда пошел к Полушкиным за хлебом. Марьин, культурный и воспитанный человек, проводил девушку до дому. По дороге рассказывал анекдоты. Полинке прогулка понравилась.
          – Спасибо за компанию, – сказал Марьин на прощание. – Надеюсь, что я тебе не надоел.
          Вот так просто, не навязчиво. Ни признаний в любви с первого раза, ни обещаний похитить сегодня ночью и увезли на край света, ни клятв любить до гроба. Даже, если бы Марьин ее поцеловал, то всё испортил.
          – Пока-пока! – отозвалась Полинка.
          Что-то ее тронуло, что-то зацепило. Наверное, это пресловутый Амур-Купидон прицеливался из своего лука с намерением садануть красавице прямо в сердце.
          Полинка пришла домой, отдала хлеб матери. О прогулке с Сергеем она ничего не рассказала.
          Ночью ей приснился Марьин. Он целовал и ласкал ее. Полинке стало так хорошо, что она кончила и проснулась.
          Марьину снилась широкая река. На одном берегу стоял он, на другом была Ирина. Они долго смотрели друг на друга. Потом Ирина резко развернулась и ушла от реки. Марьин остался один.


                Лес

          Километрах в пяти от Кузиной Дальней раскинулась Зеленая грива – верста песчаных сопок, изрытых барсучьими норами и поросших сосновым лесом. Старики рассказывали, что раньше грива была зеленой от берез, но потом березы вырубили. Приезжали археологи из области, искали на сопках стоянку древнего человека. Что-то, вроде бы, нашли.
          Метрах в трехсот от сопок зарастало травой Поповское озеро, богатое золотым карасем, теплое и неглубокое. Всё пространство от гривы до озера заросло тополями, под которыми в августе вылезала непобедимая армия сухих белых груздей.
          За груздями охотились, причем самым настоящим образом, кто первым успеет собрать. Конкуренция была страшной – все деревенские и городские грибники ждали эти грузди. Самые удачливые нарезали ведер по десять.
          Баба Зина белые грузди очень сильно любила. Возилась с ними долго, чистила, мыла, вымачивала до цвета слоновой кости. Грузди она солила своим особым способом, когда они мяли друг друга в деревянной кадушке под гнетом. «Быстрый способ» засолки бабка не признавала.
          Полушкины, Ермил, Иван Кузин и бабка Сорока тоже солили грузди, но такие вкусные ни у кого не получались. Костяня тот и вовсе прибегал к бабе Зине и просил соленых груздочков к картошечке.
          Кроме груздей других грибов баба Зина не признавала, хотя знала и маслята, и красноголовики, и подберезовики-обабки. Да и лес особо не любила, в отличии от внука. Причина была простая. Раз пошли они с бабами в лес по грибы и наткнулись на страшного мужика. Мужик огромного роста, одетый в фуфайку и кирзачи, был мертв, причем уже давно, так как над ним висели тучи мух. И пахло на той поляне, не земляникой, не грибами, а сладковатым запахом тлена.
          – Ой, как мы нарезали оттуда! – усмехнулась бабка. – Орали так, что в деревне слышно было.
          – А потом?
          – А потом милиция приехала, забрали его и увезли.
          – И кто это был?
          – Не знаю. Мужик какой-то. Мы с тех пор в лес не ходили.
          Бабка Сорока про лес любила рассказывать. В молодости без внимания шустрой Антонины не проходило ни одно сношение в округе: тракторист с дояркой, бригадир со школьной уборщицей, председатель колхоза с учительницей. И почему-то всех тянуло в лес, где за ними следила деревенская сплетница, неутомимая в своем извращенном любопытстве. Она знала, кто, когда и где встречается, долго или быстро они этим занимаются. И не правда, что раньше люди были неиспорченными, нравственно-прочными, молодая Антонина такого насмотрелась – не один любовный роман написать можно.
          – А мы с дедом в лес-то и не ходили, – сообщила баба Зина, хитро подмигнув внуку. – Летом на сеновале спали, а зимой на перине.
          Марьин почувствовал, что густо краснеет. Бабушка умела вогнать в смущение.
          – Бабушка, а ты что про лешего слышала? – Марьин перевел разговор на лесную тему.
          – Леший людей обходит и так с дороги сбивает. Еще говорят, в болото может заманить, то грибами обернется, то кустом ягод. А охотнику раненым зверем явится. Чтобы леший не обошел, надо обувь наоборот надеть, то есть левый ботинок на правую ногу, правый – на левую. И идти взад пятки.
          – Я что-то подобное уже слышал, – сказал Марьин, –  или читал.
          – У нас заблудились как-то бабы с ребятишками. Уже темнеть стало, а они всё на дорогу выйти не могут. Потом решили, пусть самый младший покажет. Пошли и вышли.
          – Ты главное, – сказала бабка, – когда в лесу будешь, лешего не поминай, а то явится.
          – Хорошо, – пообещал Марьин, – не буду.
          На завтра Марьин собрался на Зеленую гриву. Поставил будильник на семь утра, хотя тот ему даже не потребовался. Сергей спал плохо, всю ночь ворочался, поэтому встал рано, часов в пять. Умылся, оделся, выпил на дорожку стакан крепкого сладкого чая.
          До гривы можно было дойти двумя дорогами: прямой – через Кузину Дальнюю и окольной – мимо деревни по покосам. Ни с кем встречаться не хотелось, поэтому Марьин выбрал дорогу подлиннее.
          В полях утром было хорошо, раздольно, на ход ноги хотелось петь что-нибудь бодрое. Марьин даже пожалел, что не позвал с собой в лес Шумелова. Хотя врач взял бы с собой бутылочку и все грибы по боку. Дошли бы до леса запалили костер и выпили всё до капельки, а потом бы сидели и разговаривали.
          Никто ему не встретился в поле. Он видел только старика Полушкина, который на телеге ехал на рыбалку.
          За Кузиной Дальней Марьин перешел по бревнышку ручей с топкими, заросшими осокой, берегами. За ручьем был широкий заливной луг с редким кустарником. Когда-то его косили, потом забросили, посчитав, что далеко от деревни.
          Грибы начинались у самого крайнего дерева, старого тополя, который рос метрах в двухстах гривы. В траве Марьин нашел несколько небольших груздей, что его обрадовало.
          От тополя до гривы росла маленькая травка, редкая и сухая. Весной здесь прошел пал. Кто его пустил, сейчас уже не узнать. Среди травы маются чахлые сыроежки, валяется ржавая консервная банка.
          Ближе к гриве росли березы, красивые стройные. Вот куда художников на пленэр приглашать! Здесь в середине лета встречались белые грибы. Сейчас их не было.
          Марьин вышел на гриву, залюбовался.
          Первая сопка заросла земляникой. Бугор был открыт солнцу со всех сторон. Деревца на нем были еще маленькие, никакой тени не давали, и ягоды здесь поспевали рано. Тут же старая барсучья нора, брошенная хозяином неизвестно по какой причине.
          Дальше на восток сопки лежали плавными барханами – спуск-подъем. Идти по ним было приятно. Сосны, березы, живописные старые пни, заросли костяники.
          На самом грибном месте Марьина ждало разочарование. Сопку кто-то испортил, изуродовал. Деревья на ней были вырублены. Тут же громоздились старое кострище и помойка, оставленная «любителями отдыха на природе». Банки, бутылки, тряпье, использованные презервативы. Здесь ели, пили и размножались.
          Марьин почувствовал себя Робинзоном, наткнувшимся на остатки пиршества каннибалов. Захотелось бежать от этого места, чтобы не видеть, ни порубленных деревьев, ни мусора…
          Грибов Марьин все-таки набрал. Метрах в трехстах от сопок поднималась в небо молодая поросль березок и осинок, а под ними были грибы, такие же молодые, крепкие.
          Домой Марьин решил идти по деревне, чтобы все видели его удачу.
          Вечером, перебирая грибы, баба Зина рассказала другую сказку.
          – Это было при царе Горохе, когда людей были трохи. Воевал царь Горох с грибами. Белый гриб над грибами царь стал грибы к себе в войско звать.
          – Эй, рыжики! Пошли со мной на войну!
          – Мы рыжики – богатые мужики. Не пойдем на войну!
          – Волнушки, волнушки! Пошли со мной на войну!
          – Мы волнушки – монастырские старушки. Не пойдем на войну!
          – Эй, лисички! Пошли на войну!
          – Мы лисички-сестрички, не пойдем на войну!
          – Эй, обабки! Пошли со мной на войну!
          – Мы обабки – старые бабки. Куда нам на войну?
          – Эй, маслята, приходите ко мне на войну!
          – Мы маслята – малые ребята. Рано нам на войну!
          – Эй, опёнки! Пошли со мной на войну!
          Не пошли опёнки:
          – У нас ноги слишком тонки.
          – Эй, грузди! Пошли со мной на войну!
          – Мы грузди – ребята дружны. Пойдем на войну! – и как полезли из земли.
          Да шла в это время по грибы бабка Матрена. Увидала грузди и как давай резать. Целую корзину набрала!


                Лучок. Третья сказка бабы Зины

          В первой декаде августа бабка с Марьиным вырезали грядку лука. На пробу. Тугие золотистые луковицы рассыпали сохнуть на брезент возле грядок, а сами пошли обедать. На рассыпанный лук слетелись сороки, застрекотали, заругались от жадности между собой.
          Марьин стучал в окно и ругал сорок распоследними словами, а баба Зина злилась. Не нравилось ей это.
          – Не сороки это, – вдруг сказала бабка.
          – А кто? – Марьин чуть ложку не выронил.
          – Девушки проклятые. Я тебе вечером расскажу.
          После обеда начал накрапывать дождик и лук пришлось убирать в амбар. Остаток дня тянулся нудно. Марьин сходил с удочкой на речку, но ничего не поймал.
          Вечером Сергей начал пытать бабку про обещание рассказа. Баба Зина присела на кровати и принялась рассказывать:
          – Говорят, в старину сорока человеком была. А как дело сталось? В наших краях жила в старину бедная вдова Клавдея. Была у нее дочь непутевая, робить не хотела, все бы пела да плясала.
          Вот раз собирается дочь на вечерку, а мать что-то захворала, не пускает ее. Та все равно пошла, а Клавдея ей в сердцах и скажи: «Уведи тебя черт!»
          Ушла девка и пропала. И на вечерку не пришла и домой не вернулась.
          Стали ее искать. Долго искали и все без толку, наверно, черт увел. А к Клавдее стала сорока прилетать. Прилетит, знаешь, сядет на ворота и стрекочет. У бабы прям сердце рвется, как она изводится.
          Что делать? Пошла женщина к «знающему» человеку, тот поворожил и сказал: «Это твоя дочь прилетает. Хочет, чтоб ты ее простила».
          Нет сильнее проклятья против материного. Видать, и девки той живой нет, а душенька томится, не попадет ни в Рай, ни в Ад.
          – А как мне дочь свою спасти? – спрашивает Клавдея.
          – А вот, – говорит знахарь, – надо пойти в церкву и три ночи отстоять на коленях, на молитве. Ежели осмелишься, то стой и не оглядывайся, какие бы страсти тебе не маячили.
          Пошла Кладвея к попу и выпросила три ночи в церкви на молитве отстоять.
          С вечера закрыли ее. Стала она на колени и начала молиться.
          В полночь по церкви пошел шум. Вылезли из подполья черти и давай на Клавдею всякие страхи напускать, плакать, смеяться, кричать.
          Клавдея молится и не оглядывается. Под утро показал черт ей в лапе сороку.
          На другу ночь еще хлеще. Стало ей казаться, что в церкви пожар сделался, пламя так и пышет. А то вода в окна полилась, до самого алтаря доходит.
          Молится Клавдея и не оглядывается. Под самое утро показал ей черт дочь в сорочьих перьях.
          А на третью ночь – совсем жутко. Почудились по углам всякие чудовища, с острыми зубами и глазами огненными.
          Страшно Клавдее, однако молится она и не оборачивается.
          Под утро показал ей черт дочь человеком, как она есть. Клавдее бы обождать минутку, да кинулась она к дочери. Захохотал черт и исчез вместе с девкой.
          А Клавдея после этого в монастырь ушла. Еще другое сказывали, будто бы она в церкви не стояла, а за дочь молебен заказала, и сорока больше не прилетала.
          И еще похож ее дело было. Раз парень на коне в другую деревню поехал. Вместе с конем пропал. Тоже мать не слушал...
          – Да уж, –  только и сказал Марьин, – история… Лев Толстой среди внуков.



                Любовь

          В деревне скоро все узнали, что Серега Марьин начал к Полинке «клинья подбивать». Видимо, бабка Сорока где-то за ними подсмотрела. Да они особо и не скрывались.
          Свидания назначались сами собой – на старом мосту через Тыму, на Прорве, за домом Костяни… Они быстро целовались и шли гулять.
          Когда они гуляли, Марьин говорил без умолку, а она слушала. Когда говорила Полина, слушал Марьин. Беседовать они могли на самые разные темы. Разницы в шесть лет Сергей не чувствовал, то он становился моложе, то Полина становилась старше. Прощались они с тем же быстрым поцелуем, просто легким касанием губами.
          Без Полины Марьин больше думал. Мужчинам свойственно испытывать сомнения. Жить по принципу «Пришел. Увидел. Победил» мог, наверно, только Юлий Цезарь. Да и у него не всё гладко получалось, но всё равно пёр на пролом, поэтому и закололи в Сенате. Без сомнения.
          Абсолютно уверенным в себе может быть только идиот или псих. В глубине души сомневаются все: политики, олигархи, спортсмены, военные и т.д.
          Серега Марьин был простым человеком. С Полиной ему было хорошо. Бабка нудела постоянно, просила «оставить девчонку в покое», «не сбивать ее с пути». Марьин понимал, что бабушка права. Полинке скоро уезжать на учебу. Остаться она не может. Может, поехать с ней?
          – Ты что чокнулся? – сказала баба Зина, услышав от внука о его планах. – Она учится едет, а ты что будешь делать?
          – Работать.
          – Снова в школу пойдешь?
          Марьин подумал.
          – Может быть, и в школу пойду.
          – Поступай, как знаешь. Но я бы советовала тебе подождать. Если через год ваши чувства не остынут, то можешь смело ее под венец вести.
          Марьин поделился своими сомнениями с Шумеловым. Тот замахал руками и закричал:
          – Ты что? Упустишь девушку. Запросто уведут. Подъедет какой-нибудь мажорик на иномарке и всё… Езжай следом за ней, не думай.
          Сомнения грызли Марьина. Подходило время отъезда Полинки.

          Августовской ночью Марьин и Полинка забирались на крышу дома. Деревня жила своей обычной жизнью: в Кузиной Дальней светились окошки домов, в Просаке, разбуженные шумом, лаяли собаки.
          Небо над головой было бескрайнее, бесконечное, с миллионами звезд.
          – Вот там Большая Медведица, – говорил Марьин, указывая на «ковш» из звезд.
          – А вот там Малая Медведица, – соглашалась Полинка. – А там Полярная звезда. Железный кол, как ее звали древние люди.
          По небу покатилась звезда. Полинка зажмурилась и что-то прошептала. Видимо, желание загадала.
          – Расскажи мне сказку, – попросила Полинка.
          – О чем? – спросил Марьин.
          – О чем хочешь.
          Сергей помолчал и начал рассказывать:
          – Догорала заря над сугробами за околицей. Робко взглянула с темного неба первая звездочка. Улыбнулась и позвала подружек. Только блеснули над черным лесом последние угольки зори, как всё черное бархатное небо засверкало серебряным звездным узором. А кто-то неведомый пришил на черный бархат желтую пуговицу луны. Красиво получилось…
          Марьин рассказал ей переделанную сказку Алексея Толстого про странника и змея. Сказка Полинке понравилась. Сергей был вознагражден жарким поцелуем.
          Часа в три ночи, когда уже всё было переговорено и рассказано, они спускались с крыши. Марьин приглашал девушку остаться у него. Полинка всегда отказывалась, и ее приходилось провожать.
          Деревня уже спала, только в паре домов горел свет.
          В такое время только ведьмы ездили на ступах своих, а у старого моста через Тыму черти собирались в кружок и до рассвета играли в карты на щелбаны. На колокольне церкви плакал сыч, а в лесу ухал филин.
          Они шли тихо, стараясь ничем не нарушать этой великолепной августовской ночи, когда деревья шепчутся листвой, а звезды падают в дремучие травы.
          Полинке с Марьиным было не страшно, а Сергей чувствовал себя рыцарем в сверкающих доспехах, укрывшим свою даму волшебным плащом.
          Возле своего дома Полинка легко прощалась и исчезала. Оставался ее запах и легкий вкус поцелуя на губах.
          Уже глубокой ночью Марьин возвращалась домой. Он тихо проходил в свою половину дома, чтобы не разбудить бабушку, которая спала очень чутко и, наверно, слышала каждый уход и приход внука. Сергей забирался под одеяло, думал о Полинке и засыпал счастливым. Девушка в это время думала о Марьине, проваливаясь в сладкую дремоту грез с фантазиями и легкой эротикой.
          – Ты поосторожней с Полинкой, – сказала баба Зина, намекая на их свидания на крыше. – На нее Витька Кузин глаз положил. Кричал на всю деревню, что она его будет.
          – И что ты предлагаешь? – спросил Марьи. – Отдать ее Витьке? Да он ее отымеет и бросит на второй день!
          – Она ведь девственница еще, – шпарила бабка. – Вот и намерен Витька ее заломать. Буду, говорит, у нее первым мужчиной. А интеллигенту – теплый член навстречу!
          – Так и сказал?
          – Больше сказал. И всё матом. Я тебе пересказывать не буду.
          – Интересное кино, «заломать». Это уже уголовная статья.
          – Она не заявит. Родители ее тоже. Потом Витька, чтобы вину загладить, придет свататься. И Полинка согласится. Будет дома сидеть, обабится. Витька будет бухать и бить ее. 
          – Мрачную картину ты нарисовала.
          – Это не картина, – философски сказала бабка, – это жизнь.
          – И что делать?
          – Уезжать Полинке надо.
          – Она и так скоро уедет. Тут осталось-то неделя.
          – За неделю так дел можно натворить! Лучше пусть Полинка эту неделю дома сидит. Ты ее никуда не зови.
          О разговоре с бабкой Марьин поведал Шумелову. Тот покачал головой, посочувствовал.
          – Сидеть Полинке дома – вариант так себе. Опыт показывает, что было бы желание, можно девицу и из-под венца увести. Помнишь миф о Данае? Ее батя вообще в башню посадил. А что вышло?
          – Да помню я, – отмахнулся Марьин. – Зевс пролился к ней золотым дождем.
          – И не просто пролился, а совратил несчастную. Она потом ребенка родила. Поскольку Зевс был родитель безответственный, пришлось царевне влачить роль матери-одиночки.
          – Не, не так всё было. Папаша, чтобы позор скрыть, быстренько выдал ее замуж за лопуха Полидекта. Та потом долго мужу объясняла, как это так получилось, что поженились они в январе, а ребенок родился в июле.
          – Если бы Полинка к тебе переехала, – предложил Шумелов, – хотя бы на время.
          – Так не получится, – сказал Марьин. – Ее родители не отпустят. Это в городе всё просто – встретились и начали жить вместе. А здесь… Будут судить да рядить: «Что соседи скажут, что о нас люди подумают».
          – Тогда мы ее сватать пойдем! – серьезно сказал Шумелов. – Пусть только попробуют отказать! У вас – товар, у нас – купец. Отдавайте Полинку за нашего Сережку!
          Знахарь выказал желание быть сватом, поскольку обладал неохватным запасом красноречия.
          Вечером следующего дня, часов в семь, Шумелов явился к Марьиным, перевязанный от плеча до пояса белым полотенцем. В одной руке знахарь нес гитару, в другой – сумку с вином. От Шумелова уже пахло праздником.
          Баба Зина в сватовстве участвовать отказалась.
          – Ты еще сюда и доктора приплел! Не дури! Никуда не ходите, не позорьтесь!
          Шумелов бабу Зину попытался успокоить.
          – Полина девушка очень хорошая. Надо замуж звать, пока не испортилась!
          Бабка плюнула и, ругаясь, ушла в дом.
          – Ну, пошли, – сказал Шумелов. Он отдал Сергею сумку и заиграл «Очи черные».
          Шествие по улице сватов моментально было замечено бабкой Сорокой. И через полчаса все, кроме Надьки, Васьки и их дочери, об этом знали.
          – Так-то всё верно, – сказал старик Полушкин.
          – Да где хоть! – закричала на него жена. – Сваха должна быть, а не сват.
          Что касается остальных жителей, то они начали спорить: отдадут родители Полинку за городского или нет. Бабы, страшно завидуя Полинке (теперь в город уедет), тайно желали сватам неудачи. Мужики (кроме Витьки Кузина) хотели, что Шумелов Полинку сосватал. Рыцари леди Полины загрустили. Шурик Толстый пообещал набить себе на память татуху с ее именем. Федор тот просто сказал: «Если отдадут, я длинные волосы отращу».
          – Тили-тили тесто, – сказал обо всем Ванюша.
          Родители девушки сидели за столом в прихожей, ужинали. Днем Васька наловил у старого моста через Тыму окуней. Надька наделала из них котлет. Нашлась под котлеты и бутылочка.
          Полинка в пиршестве не участвовала. Лежала в спальне на кровати и читала какую-то книжку без начала и конца, которую одолжила у сестры Шурика Толстого.
          Тут раздался стук в дверь, и перед изумленными Надькой и Васькой появились сваты. Шумелов с белым полотенцем через плечо, с гитарой в руках. Марьин в костюме, цветок в петлице.
          – Добрый вечер, хозяева! – начал знахарь. – Шли мы дорогою трудною, шли мы лесами темными, шли мы полями широкими. Устали мы, замерзли мы. Ой, да не зря мы шли! Полюбил добрый молодец красну девицу, ноет его сердце, сохнет он в одиночестве, будто травка на горючем песке…
          Обалдевшие Надька и Васька молча выпили.
          – Да и мы не с пустыми руками! – продолжал Шумелов, доставая из сумки водку и закуску. – Обычаи чтим.
          Прямо в центр стола знахарь водрузил бутылку водки, емкостью 0,75. Васька заулыбался. Такой обычай ему, несомненно, нравился.
          – У вас – товар, у нас – купец, – шпарил Шумелов. – Наш купец ростом высок, лицом румян, кудри русые по плечам лежат, брови дугой свились, глаза ясные, губы сахарные, поцелуйные, жениться велят.
          – Вы, городские, все такие шустрые? Только с девчонкой познакомился и давай жениться! – сказала Надька. – Вы хоть подружите сначала, пообщайтесь. Может, оно не ваше.
          Васька поддакивал, соглашаясь. Хотя ему Марьин нравился, он бы хоть сейчас Полинку за него отдал. Погуляли бы на свадьбе…
          – Не выросла она еще, –  шпарила Надька. – Еще в куклы не наигралась!
          Сама Надька выскочила замуж за Ваську, когда ей еще и восемнадцати лет не было. Уж замуж невтерпеж!
          – А вы Полинку не хотите спросить, – сказал Марьин, – что она хочет.
          – На хрена? – искренне удивилась Надька. – Я ее мать, я лучше знаю.
          Полинка в это время внимательно прислушивалась к тому, что происходит в доме. Она хотела замуж за Марьина. Хотела свадьбу, белое платье. И одновременно боялась новой жизни.
          Все же Надька в комнату к дочери сходила. Оттуда послышались обрывки грубого разговора и шлепок подзатыльника.
          – Не хочет она, – сообщила Надька, вернувшись за стол. Гордая собой «яжемать» накатила стопарь водки.
          Сваты начали спешно собираться. Пьяный Васька их обнял, налил рюмочку «на посошок».
          Возле дома Надьки и Васьки, в ожидании свежих новостей, маялась бабка Сорока. По кислым лицам Шумелова и Марьина всё поняла и полетела делиться новостью.
          – Дать бы ей гитарой по башке! – погрозил Сергей кулаком вслед бабке. – Гитару жалко…
          – Отрицательный результат тоже результат, – успокаивал приятеля пьяненький Шумелов. – А может выкрадем ее? Как там в фильме говорилось? «Завернуть невесту в ковер и передать кунакам влюбленного джигита».
          Шумелов заиграл песню Яшки-цыгана из «Неуловимых мстителей».
          – А вот забор-то мне зачем? – удивился Марьин. – Спрячь за высоким забором девчонку, выкраду вместе с забором…
          Бабка встретила их в нетерпении.
          – Что сосватали?
          Марьин покачал головой. Шумелов развел руками.
          – Не отдали? За такого мужика? Ну, зажрались совсем! Принца им подавай! – принялась возмущаться бабка.
          – Сказали, что надо подождать, подружить, пообщаться.
          – Ну так, правильно сказали. Она только в институт поступила. Пусть хоть годик-два поучится.
          Бабушка была права.
          После сватовства Надька и Васька решили посадить дочь под домашний арест, чтобы с Марьиным не встречалась.



                Как Полинка цветок потеряла

          Дождь лил с вечера. Вдалеке гремел гром. Закат был темным, муторным. Честно сказать, никакого заката и не было. Ночь опустилась на Кузину, утонули в сырой тьме дома, бани, сараи.
          В этот поздний час Марьин сидел в своей половине. За письменным столом, под зеленой лампой он писал роман. Над лампой кружил мотылек, маленькая полуночная бабочка. Дождь стучал в стекло. Иногда Сергею казалось, что это не дождь стучит в стекло, а человек, неведомый ночной гость просит пустить его в теплый дом.
          Марьин начинал дремать. Мысли в голове путались, ни одной путной строчки не выходило.
          И вдруг раздался стук.
          Сон как рукой сняло. Марьин весь обратился в слух. Кто-то стучался. Легонько, пальцем по стеклу.
          – Кто там? – крикнул Марьин. Он соображал, кто может к нему прийти. Шумелов с бутылкой водки? Но они час, как попрощались. Витька Кузин с разборками? Но Витька с вечера уехал в город и до утра не явится. Санька с Шуриком пришли его напугать? Бабка Сорока приперлась? Костяня приковылял? Вариантов было много, но все оказались мимо.
          – Кто там? – повторил Марьин.
          – Сережа, это я.
          – Полинка, – Марьин кинулся к двери.
          Полинка была вся мокрая, словно ее вынули из реки. Без плаща, без зонта, в одном только платье. В добавок, еще и босоножку в темноте потеряла.
          – Извини, что так поздно, – сказала девушка. – Я ждала, пока родители заснут.
          – Ты почему без куртки, без зонта?
          – Мать всё в сундук спрятала.
          – Зачем?
          – Чтоб я к тебе не убежала!
          С волос девушки стекала вода. Вода стекала с платья. Хорошее было платье, модное. В нем, наверно, Полинка в универ поступала.
          – Ты простудишься! – ахнул Марьин. – Тебя нужно срочно переодеть.
          – Во что? У тебя бутик на дому?
          Женских вещей у Марьина не было. Он подал Полинке свою футболку и спортивный костюм, о котором давно позабыл и в деревне не разу не надевал.
          – Надевай, – сказал он и застеснялся сам себя. Женщинам так дарят шубы, бриллианты, дорогое нижнее белье. Ничего такого у Марьина не было.
          Полинка быстро переоделась. Марьин при этом отвернулся. Но мокрые вещи были брошены на стул: платье, лифчик, трусики. Именно в том порядке, как девушка от них избавлялась.
          – Надо просушить, – сказал Марьин.
          Никакой веревки для сушки белья в половине Сергея не было. Он взял толстую леску и протянул ее через всю комнату. Полинкино платье, водруженное на леску, напоминало промокшее привидение.
          Пригодилась бутылка водки, припасенная Сергеем, если придется промокнуть на рыбалке.
          Марьин налил девушке полкружки.
          – Пей! – приказал он.
          – Не буду!
          – Пей – простудишься.
          – Не буду!
          – Пей, тебе говорят!
          Полинка выпила, поморщилась.
          – Извините, сударыня, самбуки нет!
          Девушка засмеялась.
          – Я чайник поставлю, – сказал Марьин. – Правда, у меня всё скромно: конфетки, печеньки… Если б я знал, что ты придешь, то торт бы испёк.
          – А ты умеешь?
          – Нет, конечно. Максимум, что могу сотворить, это «Муравейник». Его печь не надо.
          Марьин рассказал Полинке, как в студенческие годы они делали «Муравейник» в общаге у одногруппницы. Собралось их тогда человек десять. Натащили, как у Гайдара, корзину печенья и несколько банок сгущенки. Замешали все в огромной кастрюле. Потом Маратик сказал, что кастрюлю лучше вытащить на мороз. Тут кто-то вспомнил, что вина никто не принес. Побежали в магазин за вином. Потом пили вино, разговаривали. Вспомнили про торт. Но «Муравейник» уже порядочно застыл, просто слился с кастрюлей. В итоге торт не ели, а скребли.
          – Можно, я у тебя останусь? – спросила девушка.
          – Конечно, можно, – ответил Марьин. – Куда ты пойдешь! Ночь, дождь хлещет…
          Он расправил постель. Уложил Полинку под одеяло.
          – Лежи в одежде, – сказал он, – пока не согреешься. 
          – А ты что будешь делать? – искренне поинтересовалась девушка. В глазах ее блеснули озорные искорки.
          – Я немного поработаю.
          – Так ты всё свой роман пишешь? Почитай мне немного.
          Марьин достал из ящика стола листы рукописи.
          – Это рассказ про деревенского пацана, который едет учиться в большой город. Город – это вещь очень серьезная и сложная. В нем не только дома, дороги. В нем люди. Много людей. И люди все разные. В городе есть чиновники, юристы, полиция, учителя, врачи. А есть гопники, бомжи, проститутки, наркоманы. Причем город – это оборотень. Днем он один, а ночью – другой. Днем чиновник может заседать в мэрии, а ночью ехать в сауну с проститутками. Или «ночная бабочка» может днем превращаться в прилежную студентку-отличницу.
          Марьин читал долго. Он дошел до места, где девушка пригласила главного героя к себе в квартиру. Лопух приперся с кучей конспектов, но застал не рабочую обстановку, а накрытый стол, на котором красовались мандарины, бутерброды и хрустальная салатница с оливье. Довершала весь натюрморт бутылка шампанского. В добавок ко всему, хозяйка надела короткое черное платье и черные чулки (их герой хорошо рассмотрел, когда она что-то «случайно» уронила и наклонилась поднять). Сидя за столом, герой ощутил некую неловкость, поскольку пришел не в костюме с галстуком, а свитере и джинсах. И букета цветов не принес.
          Полинка согрелась, начала дремать. Видя такое дело, Сергей перестал читать и дал ей заснуть. Услышав мирное сопение спящей девушки, он погрузился в работу. В этот момент его герой мучительно думал, сделать первый шаг или ждать от девушки каких-то намеков, может быть, даже приглашения. Ведь дилемма была серьезная. Если дашь волю рукам, скажут, что ты нахал и маньяк, а не дашь – импотент. Короче говоря, обычное состояние мужчины на первом свидании. 
          За окном была глухая полночь. Гроза была уже совсем рядом. Грохотало пушечной канонадой, словно все окрестные деревни во главе с городом ополчились на Кузину и теперь обстреливали ее из орудий разных калибров.
          – И что там было дальше? – вдруг услышал Марьин. – Они переспали или у главного героя смелости не хватило?
          Сергей обернулся.
          Полинка сидела на кровати голая.
          – У твоего героя два варианта, – серьезно сказала она. – Если он ничего не сделает или уйдет, то она его бросит. Зачем ей такой дурак нужен? Если он с ней переспит, то может у них что-нибудь и получится.
          – И как бы ты эту сцену закончила? – Марьин старался не смотреть на Полинку.
          – Пусть он с ней переспит. Зря что-то она готовилась, платье надела, чулки.
          – Целых колготок не было, вот и надела. В магазин не успела сбегать – всё время ушло на оливье.
          – Ты много болтаешь! – оборвала его Полинка. – Иди ко мне.
          Вдруг грохотнуло совсем ужасно. И свет погас.
          Полинка взвизгнула. Марьин прижал ее к себе.
          – Давай бояться вместе, – сказал он.
          Говорят, что большую часть информации об окружающем мире человек получает с помощью зрения. Девяносто пять процентов. Оставшуюся часть дополняют слух, осязание и обоняние. Если со зрением плохо, то идет компенсация. Плохо вижу, зато хорошо слышу.
          Что происходило дальше Марьин видел, как в черно-белом кино, разбитом на дубли. Вспышка молнии – дубль. Между вспышками молнии они друг друга не видели. Слышали, чувствовали руками, губами. Чуяли запах друг друга.
          Один из студентов филфака, который учился на два курса старше Марьина, собирал женские истории. Тема была необычная «Как я потеряла девственность». Филологини думали, что биограф гей, потому делились с ним самым сокровенным. Правда, не забывая, добавлять что-то от себя. В их рассказах всё происходило зимним вечером возле жаркого горящего камина. Или летней ночью под южными звездами на берегу ласкового моря. Или в спальном вагоне скорого поезда. Никто не отдавался в подростковом возрасте за гаражами. Никто не терял невинность в пьяном виде на студенческой вечеринке. Разные были истории, но ни одной про старый деревенский дом и грозу.
          Марьин чуть было не рассказал Полинке про своего приятеля-летописца, но вовремя прикусил язык, девушка могла его не понять.
          Потом они лежали в темноте, обнявшись, почти не дыша. Полинка слушала, как бьется его сердце.
          – Девчонки говорили, что в первый раз будет больно.
          – Тебе больно было?
          – Чуть-чуть, – соврала Полинка.
          – После всего, как порядочный человек, я обязан на тебе жениться, – сказал Марьин.
          – Фу, – сказали Полинка, – ты говоришь, как герой старомодных романов. Я замуж еще не собираюсь.
          – Вообще не собираешься?
          – Пока не собираюсь. Я только в универ поступила, а ты меня замуж зовешь. Я не готова еще к пеленкам и горшкам.


          Гроза прошла. Восток розовел, ширился новым днем. Трава была мокрая после ночного дождя. Марьин провожал Полинку домой.
          – Пока, – сказала она просто, поцеловала Марьина в губы и упорхнула.
          Полинка ушла. Марьин принялся заправлять постель и обнаружил на простыни маленькое красное пятнышко. Его вдруг накрыла волна абсолютной нежности, и он как безумный принялся целовать простынь, вдыхая запах Полины.
          Весь день Сергей находился в растерянно счастливом состоянии. За что-то он не брался, всё валилось из рук. Но его это мало заботило. Баба Зина отправила выдернуть траву на поле, Марьин вместе с осотом выдернул пару гнезд картошки. Взял удочку и пошел на Тыму, уже на речке вспомнил, что не взял червей. Приходил Костяня, что-то долго клянчил, так и ушел, ничего не добившись.
          Вечером Полинка пришла снова. И снова осталась.
          Днем Марьин сменил простынь и теперь на чистой простыне любил молодую женщину. Со страстью Наполеона, завоевавшего Италию, Пруссию и Австрию, он брал ее снова и снова. В лице Полины Марьин обнаружил прилежную ученицу.
          Рано утром их разбудили крик и отборнейшая матерщина. Марьин выглянул в окно. Возле дома бесновался Витька Кузин.
          – Выходи, интеллигент сраный! – орал он. – А то окна выбью!
          Витька был пьян. Вчера вечером он пил, а утром похмелился, забросил кружку браги на старые дрожжи. Поэтому и был таким бесстрашно дерзким. В другое время Кузин поостерегся бы приходить в дом бабы Зины с разборками – бабку в деревне уважали. За такой беспредел Ермил или Иван Кузин надавали бы Витьке по ушам. Да и сама бабка запросто могла сдать хулигана участковому.
          – Не выходи, – шепнула Полинка, прижимаясь щекой к плечу Марьина. Со сна она была расслабленная, беззащитная в своей наготе.
          – Выходи! – орал Витька. – А то дом подожгу!
          Витька был уверен, что «интеллигент сраный» не выйдет, побоится. Думал, поорав, он навсегда заклеймит Марьина «сыклом» и расскажет об этом всем деревенским. После тому никакой приличный человек руки не подаст. А Полинка разве станет общаться с таким! Прибежит к Витьке как миленькая, еще и сама ножки раздвинет. Хотя, нет. В рот возьмет как последняя шлюха, еще и всё проглотит.
          – Сейчас выйду! – крикнул Марьин. Он быстро надел штаны и футболку.
          Явление Марьина привело Витьку в неописуемый восторг. Кузин предвкушал развлечение. Скучное похмельное утро приобретало налет приключения. В крови забурлил адреналин. Если до этого Витька хотел просто попугать Марьина, то теперь готов был подраться.
          – Доброе утро! – спокойно сказал Сергей и тем самым загнал Витьку в ступор. Кузин думал, что его обидчик выскочит из дома с топором или с ружьем. Но он вышел безоружным, поздоровался.
          – Полинка у тебя? – спросил Витька.
          Марьин кивнул.
          Витька начал снова заводиться.
          – Ты что ж, сука, на чужую делянку заришься?! Сказано тебе: Полинка – моя.
          – Ты купил ее что ли?
          – Я тебе глаз на жопу натяну!
          – Попробуй, – сказал Марьин.
          Витька ударил его головой в лицо. У Марьина словно искры из глаз брызнули. На мгновение он потерялся, ослеп, оглох. Но сумел ткнуть кулаком в ненавистную Витькину харю.
          Они сцепились как два кота. Только шерсть клочьями полетела. Хотя Витька был старше и опытнее, его состояние давало Марьину определенное преимущество. Будь Витька трезвым, Марьин никогда не смог бы его победить.
          Их остановил дикий крик. У ворот стояла баба Зина с топором в руках. За ней пряталась перепуганная Полинка.
          – Зарублю! – орала бабка. – Отпусти его!
          Витька отпустил Сергея.
          – Ты что, баба Зина!? С катушек слетела? – поинтересовался он.
          – Это ты с катушек слетел! – шутить бабка не собиралась. Ее просто «накрыло». Марьин подумал, что она может выполнить свою угрозу. – Хочешь срок заработать? Так я тебя быстро посажу!
          – Всё нормально, баба Зина, не будем ссориться, – развел руками Витька. – Я ухожу.
          Он ушел, а бабка накинулась на внука и высказала ему всё, что думает. Кричала громко, бранилась, только Полинку не тронула.
          О драке мгновенно стало известно всем деревенским. Расстарался Костяня, ставший случайным свидетелем. Бабка Сорока тогда сильно расстроилась, что такая жирная сплетня прошла мимо нее. Бабы трепались на скамейках, осуждая участников конфликта. Мужики больше пожимали плечами или чесали в затылках, думая чью сторону занять. Однако мимо всех проскочил еще один интересный эпизод. На следующий день Ермил выцепил Витьку Кузина и наказал. Бил не сильно, больше в воспитательных целях (Витька приходился ему племянником) да еще приговаривал, чтобы тот отстал от Марьина, пока бабка в самом деле его не посадила.
          После драки Васька и Надька быстро собрали дочери чемодан и отправили ее к тетке в город, дожидаться первого сентября. Приехал Васькин приятель из Пшеничной, покидал в багажник Полинкины вещи и увез ее от Марьина. Всё сделано так, чтобы Сергей не пришел любимую проводить. Отослав Полинку в город, родители пили целую неделю.



                Сверчок
 
          Примерно в то же время, когда в деревню приехала Полинка, в доме бабы Зины завелся сверчок. Появлению нежданного соседа бабушка была не рада.
          – Это плохо, – сказала она. – Видать, он меня из дому выживает.
          Сергею рассказывали, что перед смертью деда Матвея в их доме также поселился сверчок. Дед пытался изловить надоедливое насекомое, но сверчок был неуловим. После похорон деда сверчка не стало. И вот сейчас опять…
          – Да ладно тебе! – отмахнулся Марьин. – Мурка его быстро поймает.
          В то, что старая кошка поймает сверчка, он и сам не верил.
          – Если отравы насыпать, – предложила бабушка, – которая от тараканов?
          – А у тебя есть?
          – Да нет, конечно. Откуда? У меня тараканов сто лет не было!
          В деревне тараканы были только у Костяни, но он с ними не боролся, а мирно сосуществовал. «Тараканы – к богатству!», – любил приговаривать он. А у бабки Сороки водились клопы, к которым она тоже привыкла.
          Сверчок стрекотал ночами за печкой, скрипел за диваном, надоедал.
          После драки Марьина с Витькой Кузиным бабушка начала болеть. Жаловалась на сердце, пила таблетки «от головы». Шумелов, осмотрев бабу Зину, сказал, что ей надо бы в больничку, полежать недельку-другую, магний внутривенно проставить и глюкозу.
          – Не поеду, – отрезала бабка, – скоро картошку копать.
          Между тем сверчок совсем обнаглел. Стал стрекотать не только ночью, но и часто днем. Марьин даже пару раз видел его противное хитиновое тельце, помесь таракана и кузнечика.
          Первого сентября Марьин вдруг ощутил, что ему никуда не нужно бежать, никого не нужно проверять, контролировать. Школы больше в его жизни не было. Это была свобода.
          Днем он ходил в лес или на речку, вечером писал свой роман. Звонил Полинке, но телефон, то был выключен, то находился вне зоны обслуживания. Сергей сперва психовал, потом успокоился, решив, что сейчас первокурснице не до него. Вот войдет в ритм жизни, тогда сама позвонит.
          После десятого сентября решили копать картошку. Это такая старинная традиция, нарушать которую бабка не давала.
          – Мы всегда после первой декады картошку копали, – сказала она.
          – А раньше можно?
          – Можно и раньше. Картошка растет девяносто дней. Если раньше посадишь, то раньше копать. Только ведь ее еще и сохранить надо.
          Первыми в битву за урожай корнеплодов вступили шубинские дачники. Кузинские еще и не собирались. Ходили в лес по грузди и на Чистое болото за клюквой.
          – Им то что? – говорили шубинские. – Вышел из дома и копай! А нам каждый час дорог!
          В субботу рано утром копать картошку приехал отец. Приехал на своей старой «Ниве», так как новую машину не купил. Да и Сергей в школу не устроился…
Приезду сына баба Зина была очень рада. Хотя ждала еще сноху и внучек.
          – Не получилось у них, – сказал Марьин-старший и больше ничего объяснять не стал. Баба Зина ничего и не спрашивала. Она знала, что в городе ничего загадывать и планировать нельзя. На одну поездку найдется сто причин не ехать.
          – Когда назад домой поедешь? – спросила баба Зина.
          – Послезавтра. Я еще на понедельник отгул взял.
          В ту субботу соседи тоже принялись за копку. Загремели в Кузиной Ближней ведра. Каждый рыл со своими приемами. Ермил копал вилами. Бабка Сорока копала лопатой. Костяня вилами подкапывал, а потом вставал возле гнезда на колени и рыл руками, без всяких перчаток.
          – Ты что роешь как собака? – удивилась как-то бабка Сорока.
          – А мне так удобней, – ответил Костяня, весь перемазанный в земле.
          В тот день Костяня рыл очень усердно, надеясь, найти на огороде золотую монету. Почему бы нет? Ведь нашел же он клад. Повезло раз, повезет и другой. Но умница Фортуна на сей раз не хотела его баловать. Только черепки от битых горшков попадались старику.
          Марьины копали по-своему. Сначала вилами подкапывали, потом копали железными «копалками» и сортировали по ведрам: «едовая», «семенная» и «мелочь». Ермил картошку сортировал так же. Что касается Костяни и бабки Сороки, то они всё валили в одну кучу.
          Погодка дала поработать, хотя с утра моросил дождик, а потом облака висели так низко, что, казалось, задевали за крышу дома.
          Марьины копали и негромко переговаривались. Иван Марьин рассказывал матери про их житье-бытье в городе. Баба Зина иногда что-то спрашивала, а сын отвечал. Сергей слушал и в разговор не встревал.
          Часам к двум выкопали половину огорода и пошли обедать. После обеда дали себе часок подремать. Отец даже захрапел на диване. Сергей бы тоже храпанул, но бабка подняла его раньше и попросила натаскать воды в баню.
          За это время распогодилось. Сквозь облака выглянул краешек озорного солнышка. Копать стало веселее.
          Прибежал Ванюша. Начал клянчить у бабы Зины конфету или печеньку. Бабушка вынесла ему пряник. Гостинец Ванюша мгновенно схомячил. Стал ходить по огороду. Шалил, то ботву выдернет, то наберет зеленых «помидорок» и начнет пулять в Марьина. Сергей терпел и дурочка не трогал. Но тут «помидорка» прилетела в отца. Марьин-старший спокойно взял Ванюшу за ухо, вывел за ворота, где дал ему хорошего пинка:
          – Лети с приветом, вернись с ответом!
          Ванюша улетел и больше у Марьиных в тот день не появлялся. Спокойно докопали оставшуюся часть огорода.
          Вечером истопили баню, выпили по рюмочке под картошечку. После отец с сыном сидели на лавочке возле дома и просто беседовали.
          Марьин рассказал отцу о своих опасениях насчет бабушки.
          – Давай, я ее в больницу отвезу, – предложил Марьин-старший. – Тут ведь – глухомань, медвежий угол. Случись что … скорая не успеет.
          – Я уже ей предлагал. Сказала, что надо картошку копать.
          – Ну, картошку выкопали. Можно ехать. Я с ней завтра поговорю.
          Бабка ехать отказалась. Сначала была отговорка про картошку, теперь появились другие неотложные дела. Как дом оставить? Как кошка останется?
          Сергей начал бабушку уговаривать, но сделал еще хуже. Бабка стала твердой как стена. Монолитная в своем упрямстве, она решила остаться на зло. Короче говоря, ни внук, ни сын не смогли ее переубедить.
          На следующий день Иван Марьин загрузил в багажник машины мешки с картошкой и луком, обнял мать, пожал руку сыну и уехал.
          Тем же вечером пошел дождь. Бабе Зине совсем стало совсем плохо. Видимо, перетрудилась на огороде.
          Проклятый сверчок, молчавший два дня, начал скрежетать громко и зловеще.


                Баба Зина уходит

          Баба Зина попросила внука не уходить в другую половину дома, побыть с ней. Начала вдруг наказывать: «Если я умру, то в комоде «смёртный узелок», там всё приготовлено».
          Около десяти часов вечера дождь закончился, но небо не очистилось. Тяжелые косматые тучи медленно ворочались, цепляясь боками за елки, оставляя на ветвях холодную влагу.
          Ночь было глухая, тяжелая. За печкой скрежетал сверчок. В Кузиной Дальней выла собака.
          Около часа ночи бабушка разбудила Сергея.
          – Сережа, мне плохо, – сообщила она.
          – Что с тобой?
          – Не знаю. Сердце что-то колотится. И воздуху не хватает.
          – Давай, давление померяем, – предложил Марьин. Тонометр у бабки всегда находился на столе, тут же был и необходимый набор лекарств: клофелин, корвалол и прочее.
          Измеряли давление. Оно оказалось немного повышенным. Бабушка приняла таблетку. Немного успокоилась и заснула.
          Однако через час она снова разбудила Сергея.
          Марьин побежал за Шумеловым. А когда вернулся вместе с ним, баба Зина, не шевелясь, лежала на своей кровати. Сергей сначала подумал, что она крепко заснула.
          Шумелов подошел, пощупал пульс на шее.
          – Сережа, она умерла, – сказал он и тем самым обрушил целый мир. Не будет больше рассказов о старых временах и бабушкиных сказок.
          Марьин едва сдержал крик. Он прочел много книг. Их герои уходили из жизни по-разному: горели, тонули, подрывались на мине. Но никогда раньше он не видел смерть так близко. Слезы полились обильно, будто растаял в сердце кусочек льда.
          – Надо звонить в «скорую», – сказал Шумелов, – и участкового будить.
          Через полтора часа приехал на старом «уазике» участковый, не довольный тем, что его дернули среди ночи. Не разбираясь, сразу напал на Марьина:
          – Ты зачем бабку убил!?
          Сергей обалдел. Стоял и молчал. Но вмешался Шумелов.
          – Кузьмич, ты чего? – сказал он. – У пацана на глазах только что бабка умерла, а ты ему дело шьешь. Ежику понятно, что это не убийство, а смерть по естественным причинам.
          – Ежику понятно, а мне нет, – проворчал участковый, тем самым опустив себя по уровню развития ниже игольчатого млекопитающего. – Может, это убийство из корыстных побуждений!
          – Бог с тобой! Из каких корыстных побуждений? Ты тут виллу видишь? Может, подлинники Рембрандта? – Шумелов провел рукой. Жилище старушки было небогатым.
          – Пока врач не осмотрит – это убийство, – отрезал участковый, и больше его дониматься не стали.
          «Скорая» не была скорой, поэтому приехала под утро. За это время Шумелов успел накапать Кузьмичу «успокоительных капель». Тот немного подобрел. Согласился, что повода у Сергея убивать родную бабку не было. Не подходил Марьин и под преступника, убившего старуху, чтобы добыть деньги на опохмелку и наркотики.
          На «скорой» приехал пожилой фельдшер, под стать участковому, а с ним молодая помощница – недавняя выпускница медицинского колледжа. Шумелов фельдшера знал лично. Года четыре назад его за пьянку турнули из первой городской больницы.
          Бабу Зину переложили на диван. Осмотрев тело, фельдшер предположил смерть по естественной причине. Участковый успокоился совсем. Хорошо, что не убийство. Ему совсем не хотелось преступления на своем участке, даже с подозреваемым. Пацана он пугал так, для порядка.
          – Точную причину вскрытие покажет, – серьезно сказал фельдшер.
          – Вы что ее анатомировать собрались? – удивился Шумелов.
          – Конечно.
          – Сеня, не дури! Вам делать нечего, как мертвую бабку возить?
Шумелов позвал коллегу, «выйти на пару слов». В ограде ему что-то шепнул.
          – Что написать? – спросил фельдшер. – Инфаркт или инсульт?
          – Напиши «инфаркт».
          – Напишу. А внук пусть напишет заявление, что от вскрытия отказывается.
          Фельдшер оформил нужные документы. Марьин написал заявление и расписался в протоколе участкового.
          – В ближайшее время никуда не уезжайте, – сказал Кузьмич. – Если будут вопросы, то мы вас вызовем.
          – Что ты ему сказал? – спросил Марьин у Шумелова, когда все уехали.
          – Долг простил.
          – И большой долг?
          – Не очень. Пятьдесят тысяч.
          Шумелов ушел домой. Сергей отправился в свою половину, где, не раздеваясь, бухнулся на постель и провалился в тяжелую дремоту, не дающую отдыха, а только ощущение разбитости во всем теле и головную боль.
          Утром он позвонил отцу и сообщил печальную новость. Марьин старший принял ее стойко, пообещал приехать к обеду.
          – Как на работе отпрошусь, сразу приеду.
          Известие о смерти бабы Зины мгновенно облетело деревню. Как только Сергей с отцом поговорил, нарисовались незнакомые бабы во главе со старухой Полушкиной.
          – У Зины «смёртный узелок» был, – сообщила баба Нюра. – Она мне сама говорила, там всё на похороны.
          «Смёртный узелок» отыскался в комоде, в самом нижнем ящике. Были в нем платок, юбка, кофта и прочее, а также семьдесят тысяч рублей. У женщин при виде денег аж глаза загорелись. Они, грешным делом, подумали находку поделить.
          – Вы чего, бабы! – привела всех в чувство баба Нюра. – Это ж на похороны.
          Женщины успокоились. Покойницу вымыли, одели. Ермил принес из дома доски и два табурета. Когда приехал из города Иван Марьин, баба Зина лежала в комнате. Разложение еще не коснулось ее тела. Бабушка, словно спала.
          Почувствовав суету, прибежал Ванюша. Хотел, как раньше, у бабы Зины пряничками или конфетками разжиться, но не пустили его. Хорошо, что Светка пришла и Ванюшу увела.
          Гроб взялся делать старик Полушкин, хотя отец Сергея хотел привезти готовый из города. Старик хвастался, что у него на сарае лежат хорошие сосновые доски «как раз на гроб».
          – Не обижай меня, Ваня, – сказал он. – Я многим делал, сделаю и Зине.
          Иван Марьин согласился. Оставив сына с Шумеловым на делах, он погнал в Пшеничную, в сельскую администрацию, решать все бумажные вопросы.
          Пока Полушкин делал гроб, баба Нюра стояла над душой, следила, чтоб он сделал всё аккуратно и по мерке. Если гроб будет длинней – умрет еще кто-то из родни.
          Расстарался Полушкин – сделал гроб на загляденье. Бабка Нюра заставила его обить изнутри голубым ситцем. Старухи подушечку сшили.
          Копать могилу вызвались Федор Кузин, Ермил и еще два мужика. Место бабе Зине было рядом с мужем, дедом Матвеем. Долго оно пустовало.
          Вечером приехала мать с сестрами. Переступив порог, завыли. Сергею стало плохо. Он вышел на воздух.
          Тело бабы Зины переложили в гроб. При жизни она не была большой, а в гробу стала казаться совсем маленькой.
          Неожиданно в дом проник Ванюша.
          – А чо баба лежит? – искренне удивился он. Ему непонятно зачем в какой-то деревянный ящик положили бабу Зину.
          Мать Сергея дала Ванюше конфеток, и дурачок, радуясь, умчался.
          Поздно ночью вернулся Иван Марьин. Закончив с делами в Пшеничной, он проехал до города и в магазине ритуальных услуг купил красивый деревянный крест и два венка.
          По обряду бдения над усопшим, ночью положено сидеть над телом. В старину над телом усопшего было принято читать Псалтырь. Ее читали родственники покойного до самого погребения. Над телом священника читали Евангелие.
          Сидеть с покойницей вызвался Шумелов. Бывший хирург уже давно не боялся, ни чертей, ни выходцев с того света. Была с ним в ту ночь и верная подруга – бутылочка.
          Спать в одной комнате с гробом никто из Марьиных не захотел. Отец с матерью разместились в половине Сергея, отметив, как он хорошо устроился. Сестры ушли ночевать к бабке Сороке, где ночью были атакованы ее клопами.
          Иван Марьин ночью несколько раз вставал и ходил проведывать Шумелова. Знахарь нес службу исправно, при этом содержимое бутылочки неумолимо убывало. Иван отблагодарил его второй бутылкой, поэтому утром знахарь ушел домой пьяненький и довольный.
          Второй день прошел в непонятной тревоге. Баба Зина лежала в своем гробу. На комоде сидела кошка и смотрела на покойницу. Приходили деревенские, садились возле гроба на диван, на кровать, говорили, вспоминали.
          Мужики выкопали могилу. Чтобы работу не испортило дождем, яму накрыли пленкой. Довольные собой, мужики разошлись по домам.
          В эту ночь сидеть возле покойницы согласился малопьющий Иван Кузин. Нервы у него были крепкие. Черти, тараканы и прочие глюки «белой горячки» ему никогда не являлись. Иван Марьин к нему тоже заходил, чтобы помочь скоротать ночное время разговорами.
          В день похорон рано утром пошел дождь. Марьины начали переживать, что дорогу размоет и воды в могилу нальет. Однако часиков в девять дождь прекратился, а потом робко выглянуло осеннее солнышко.
          Везти гроб на тракторе или на телеге не стали. Иван Кузин вызвонил из Коркиной Леню Осина на «буханке», ее и использовали как катафалк.
          Покойницу, по обычаю, вынесли вперед ногами. Гроб разместил в салоне машины. Баба Нюра хлопотала, чтобы крышку гроба не забыли – плохая примета.
          На «буханке» с Леней Осиным поехали родители Сергея и сестры. Сам Сергей с Шумеловым поехали на чьей-то машине. Деревенские отправились на проводы на телегах и пешком. Санька, как всегда, поехал мотоцикле.
          Шли и ехали неспешно. Не торопятся в последний путь, не подгоняют. Мать - Сыра Земля всех принимает, и праведника, и грешника, и убитого, и убийцу. Всем приют дает.
          Вот и кладбище. Оградка у деда Матвея была открыта. Бугрился отвал мокрой земли и темнел прямоугольник свежей могилы.
          Гроб вытащили, поставили на лопаты над могилой.
          – Может, кто что сказать хочет? – спросил у деревенских Иван Марьин. Сам в этот момент вряд ли мог что-нибудь сказать. Начал бы говорить и разрыдался, потому как жена и дочери уже плакали.
          Деревенские были косноязычными. Речей говорить не умели, даже здесь двух слов связать не могли. Короче, вытолкнули вперед Шумелова, чтобы что-нибудь сказал.
          Знахарь громко высморкался в клетчатый нечистый платок. Принял подобающий вид, словно не на похоронах был, а на митинге.
          – Сегодня мы провожаем в последний путь нашу дорогую бабу Зину,   сказал он. – Хоть я и не очень долго прожил в этой деревне, но могу твердо сказать, она была хорошим человеком.
          Каждый из местных с этим согласился. Пока Шумелов говорил, деревенские вспоминали и плакали.
          Гроб опустили в могилу. Каждый бросил по горсти земли, отдавая последнюю дань усопшей.
          Ермил и Иван Кузин взялись за лопаты и быстро всё закопали. Ермил даже подумал: «Копали полтора дня, а закопали за десять минут». Сформировали могильный холмик, установили крест.
          Украсили могилу не розами, не гвоздиками, а цветами из палисадников – красными осенними астрами и золотыми георгинами. Красивая могила получилась.
          – Сегодня Зина будет рядом с мужем спать, – тихо сказала бабка Сорока.


                Поминки

          Дело было окончено.
          – Часика через два приходите бабу Зину поминать, – сказал Иван Марьин.
          Деревенские начали расходиться и разъезжаться. Шли по домам и тихо переговаривались.
          – Покойников поминают на девятый и сороковой день после смерти, через полгода и год, – рассказывал Шумелов. – В первые два дня душа усопшего пребывает с родственниками, а в третий день возносится на небо и идет на поклонение к Богу. После этого душе показывают Рай. На девятый день душа является на второе поклонение Богу. Затем следуют тридцать дней мучений в Аду, в сороковой день она в третий раз является к Господу на частный суд, где ей определяется место дожидаться Страшного Суда.
          – О как! – восхитился старик Полушкин. Ему было забавно, что врач говорит о таких вещах, право слово, ненаучных.
          – Раньше еще на двадцатый день поминали, – сказала баба Нюра Полушкина.
          – А почему на поминках вилки не дают? – спросила Светка.
          – Чтоб гости не передрались, – ответил Шумелов. – А то у нас как? Сначала плачут, а потом песни поют. «Хоронили тещу – порвали два баяна».
          Марьины ушли позже всех, когда деревенские уже скрылись из вида, они еще стояли возле могилы.
          На поминки деревенские пришли все: Ермил, Костяня, бабка Сорока, Полушкины, Надька с Васькой, Светка с мужем Мишаней и детьми, но без Ванюши, Валька-продавщица, Иван Кузин и другие жители. Чтобы не быть халявщиками, некоторые принесли домашние заготовки. Деревенские бабки еще и блинов напекли. Бабу Зину любили. За столом стало тесно.
          – Водку можешь не пить, но блинок съешь, –   наставляла деревенских баба Нюра. – Помните притчу о душе? «Много было на моих поминках народа, все напились пьяными, а помянула меня одна девочка, которая съела блин».
          Куда там! Первая рюмка ушла мигом, за ней покатились вторая и третья. Блинами только закусывали, а киселем запивали. Кутья тоже ко столу пришлась.
          – На поминках четное число рюмок пьется, – напомнила бабка Сорока. Она особо и не пила, сцедила. Зато за всеми следила и всё подмечала. 
          – За бабу Зину я хоть восемь рюмок выпью, хоть десять, – сказал Мишаня, хотя при жизни старушки никогда не показывал особого отношения к ней. – Если денег занять, то она всегда безотказная… Хорошая баушка.
          Выпили, начали вспоминать покойных: кто и где жил, чем занимался. Вспомнили старые обиды и тихие радости.
          – А дед Матвей, все разные штуки любил делать, – вспомнила бабка Сорока. – Раз соседей дома не было. Он взял и все ложки на божницу спрятал. Пришли вечером соседи, сготовили что-то. Сели ужнать, а ложек нет. Матвей это дело просёк. Идет. «Я, – говорит, – ворожить дока. Сейчас сворожу и все узнаю». Пошептал что-то. «Ложки, – говорит, – у вас в дому». Хозяева просят, чтоб еще поворожил. Он еще пошептал. «Ложки, – говорит, – за иконами».
          – Другой раз над соседкой Таисьей Степановной подшутил, – сказала баба Нюра. – Пошли на покос, он взял да ей два кирпича в мешок подложил. А идти километров пять было. Та идет и стонет: «Ой, тяжело мне! Ничо вроде тяжелого не клала!». На покос пришли. Она в мешок полезла, а там два кирпича.
          Выпили. Поплакали о бабе Зине.
          Старик Полушкин начал вспоминать, какая баба Зина была в молодости:
          – Красивая, гордая. Парни ее боялись. Я раз подкатил к ней: «Зинка, пойдем, погуляем». Она лишь посмеялась. «Иди, – говорит, – один пройдись. Улица широкая». Я в отместку с ее подружкой Дашкой загулял.
          Баба Нюра хлопнула мужа по плечу, чтоб не болтал лишнего. Однако Полушкина было уже не остановить. Он в подробностях рассказывал, как любил Дашку на санях, под тулупом.
          – «…Ой, что это, Паша, в меня упёрлось?» А я молодой был, бойкий. Подтянул ее к себе, рейтузы стянул и сразу попал. Дашка голову запрокинула. «Ой, мамочки, хорошо-то как!» А рядом люди ходят. Пантелеич, председатель наш, на крыльцо вышел. «Где, – кричит, – Пашка Полушкин?! Битый час его дожидаюсь…»
          – Так ты что, дядя Паша, – хохотнул Иван Кузин, – ее прямо в санях, перед правлением?
          – Ну, – подтвердил Полушкин. – Ума-то не было. Молодой был.
          Выпили еще по одной. Мужики вышли покурить. После этого сидели еще часа два, пили, ели, вспоминали. Потом начали расходиться.
          Пьяненького Полушкина жена и бабка Сорока увели под руки. Он порывался идти сам, но ноги не слушались, заплетались. Костяня до своего дома не дошел – свалился в крапиву и проспал до утра.
          Поминки закончились, но праздник в деревне продолжался. Мужики быстро сгоняли в Коркину и привезли две трехлитровых банки самогона. С самогоном поминать бабушку стало веселее.
          Марьины на гулянье, конечно, не пошли. Мать и сестры убирали со стола, мыли посуду. Отец вышел за ограду, сел на лавочку, курил. Из деревни меж тем слышались пьяные песни, крики, смех.
          В тот же вечер пацаны из соседней деревни изнасиловали дурочка Ванюшу. Потом смеялись, вспоминая, как они ловко сунули ему «вафлю».
          Утром Марьины сходили на кладбище, поплакали. После обеда начали собираться в город.
          – Ты с нами поедешь? – спросил отец.
          – Нет, -  ответил Сергей. – Я останусь.
          – Не боишься? – спросила мать. Оставлять Сергея одного ей не хотелось.
          – А кого мне бояться? Если страшно будет, Шумелова позову.
          Вечером родители и сестры уехали. Марьин позвал знахаря, и они напились до зеленых соплей. Когда знахарь ушел, пьяный Марьин заснул.
          Марьину приснился старый пес. Холодной темной ночью хозяева выгнали его из дома. Марьин, то видел собаку со стороны, то сам становился ей. И бежал, раня лапы о колючий наст. Видел в небе лицо любимой. И летел, мчался на этот, единственный во всей Вселенной, ориентир.
          Прошел год. Пес устал бежать. Где-то среди белого поля он остановился, поднял морду к полной желтобокой луне и завыл. Полный скорби и неистраченной нежности плач долетел до белого спящего леса. Заяц-беляк оставил свою осину и, вытянувшись столбиком, закрутил головой. Что? Где? Куропатки рванулись в небо. Осыпался с ветвей пушистый снег. Волки, что бродили стаей по округе, остановились, прервав свой след-почерк, прислушались.
          Плач долетел до деревни, заметенной снегом по самые крыши. Где-то в поле выла собака. Выла жутко. Бородатые угрюмые мужики слезали с печей, вылезали из постелей от теплых баб, крестились на образа. Им было страшно, хотя видели они в своей жизни многое: этапы, тюрьмы, зоны, слепящий свет прожекторов. Спаси Христос! Спаси и сохрани!
          Среди равнины выл оборотень. Плакал о потерянной любви.



                Одиночество

          Марьин остался один. Он жил в своей половине. В бабушкину половину дома он старался не заглядывать. Там всё осталось по-прежнему: стол, кровать, диван, фотографии в рамках… Не было только бабушки.
          Сразу после похорон потерялась любимая бабушкина кошка, наверно, она просто ушла умирать в лес. Сверчок тоже исчез.
          Днем Марьин постоянно был чем-то занят. Он копался в огороде, ходил на рыбалку, пилил, колотил… Приходил Шумелов, прилетала бабка Сорока. Чем ближе подходил вечер, тем большую тоску чувствовал Сергей. На закате солнца он просто уходил из дома. Шел на берег Тымы, где жег костер до глубокой ночи. Уже под звездами возвращался домой.
          Девять дней он отвел сам. Шумелов и бабка Сорока помогли накрыть на стол. Деревенские пришли все, даже Витька Кузин. Он держал себя в руках, Марьина не задирал, не провоцировал.
          Пару раз звонила Полинка, высказать сочувствие, рассказать о студенческой жизни. Вечерами с безнадежной тоской Марьин понимал, что она уехала, наверно, навсегда. У нее теперь всё по-другому. Она – первокурсница, осваивает новый мир, мир студенческой жизни. В ближайшее время у нее адаптация, лекции, семинары, посвящение в студенты, первая сессия. А у Марьина – всё по-старому, как всегда, проблемы.
          Иногда Марьин уходил на Иртыш. Выходил на обрыв и долго, не отрываясь, глядел в холодную прозрачную даль. У самой кромки воды река качала желтые ивовые листья. Плыли по Иртышу теплоходы, везли веселых пассажиров на север, до самого Салехарда. Сергей им страшно завидовал. Он стоял до темноты, а когда на небе появлялись первые звезды, раскинув руки, мысленно летел к Полине.

                Когда я стану ветром,
                Я буду твою лодку качать,
                Стану твоими волосами играть.
                Когда я стану ветром…

                Когда я стану облаком,
                Я прилечу к тебе,
                Я проплыву над твоим домом.
                Когда я стану облаком…

                Когда я стану звездой,
                Я буду светить тебе в ночи,
                Буду гореть в вышине для тебя.
                Когда я стану звездой…

          Конечно, Марьин никуда не летел. Он падал вниз. Внизу он долго лежал, разбитый, окровавленный, с переломанными, торчащими наружу, костями. Не живой, не мертвый. Он лежал до рассвета, но с первыми лучами солнца его уже не было. Там, где он лежал, даже не смята трава.
          – Что ты намерен делать? – как-то поинтересовался Шумелов. – Зимовать останешься или в город уедешь?
          – До зимы еще далеко, – отмахнулся Сергей. Думать о зимовке не хотелось. Скорее всего, никакой зимовки не будет, так как дом старый, венцы подгнили, из щелей сквозит.
          – Если хочешь, то на зиму ко мне перебирайся. У меня дом теплый. Обещаю веселые зимние месяцы.
          Зимовать с Шумеловым Марьин не собирался. «Веселые месяцы» грозили беспробудной пьянкой без куска хлеба, а еще оргиями с непонятными девками из города, которые, по рассказам бабки Сороки, иногда посещали знахаря. Для такой зимовки нужны были железная печень и мешок трихопола.
          Осень наступала. Зарядили дожди, холодные, нудные. Закончив с делами, уехали в город дачники. В Шубиной зимовать остался только один постоянный житель дед Миша, по прозвищу Гусь.
          Весь мир Марьина, будто промокнув, сжался до размеров его дома. Теперь в нем не было леса, речки, поля. Были только кровать, телевизор, стол и книги. Деревенские тоже сидели по домам. Терпение их было огромным. Не так страшна осень, как зима.
          В конце сентября Шумелов уехал к друзьям в Крым. Звал с собой Марьина, но тот вежливо отказался, не хотелось навязываться, ехать к незнакомым людям.
          После отъезда Шумелова Марьин совсем затосковал. Костяня, чтобы поднять ему настроение, приволок две полторашки самогона, мутного, нечистого. Марьин отдал ему деньги. Мужичок попросил стакан «за доставку».
          Самогон Костяня хлопнул как компот (мастерство не пропьешь), поморщился и выдохнул:
          – Как его татары пьют!
          – Вот так и мучаются, – ответил Марьин и больше Костяне наливать не стал.
          Два дня Марьин пил, а на третий день валялся пластом на кровати, блевал. В полузабытьи к нему пришел мужик-удавленник, начал уговаривать закончить жизнь самоубийством:
          – Давай к нам! У нас хорошо, не больно. Веревку, надеюсь, найдешь? Или бритвочкой по венам – чирк. Ну кому ты на этом свете нужен?
          Иногда хотелось позвонить Ирине. Вдруг она одна, вдруг у нее ничего не получилось. Идея была привлекательной, но Марьин ее отверг.
          Сергей кое-как отошел. Это было не просто похмелье, а настоящее отравление непонятной сивухой. Дал себе зарок: больше так не экспериментировать над собой.
          «Думаешь, что ты один такой? – сказала совесть Марьина. – Ан, нет. Ты как все. Смертный человек из плоти и крови. Ты думаешь, что весь мир должен вокруг тебя вертеться? Раз ты такой хороший да правильный. Вот ты сейчас страдаешь и даже не думаешь, что мир живет своей жизнью. Кто-то в эту минуту рождается, кто-то умирает. Кто-то ест, кто-то спит, кто-то ребенка кормит. Кого-то прямо сейчас убивают, кто-то насилуют. Кому-то цветы дарят, кто-то на самолете летит. И никому нет дела до тебя! Так, что разбирайся сам со своими проблемами». 
          Появилась цель – закончить роман. Надо сказать, что в последнее время Сергей писал лишь изредка, когда полстранички, когда пару строк.
          Дожди подстегнули мотивацию Сергея. Днем никакой работы не было. Ночи тянулись тягостно, цепляясь тучами за верхушки деревьев. Пиши да пиши.
          Один раз Марьин заснул за работой.
 
          Закатное солнце катилось по полю огромной, раскаленной добела, шестерней. Катилось по грязи, траве и пряной листве. У тех, кто видел это, глаза вытекали из глазниц. И уже слепыми они брели вслед за солнечной шестерней. Спотыкались, падали, вставали и снова падали. И ничего в мире не было, кроме этого, огромного закатного солнца…

          Марьин проснулся. За окном была непроглядная осенняя ночь. Ни звука, ни огонька. Только дождик шумел, будто просил пустить его в комнату.
          Спать уже не хотелось. Марьин лежал в темноте, слушая шум дождя.
          Вдруг он услышал шаги в другой, закрытой после похорон бабушки, половине дома. Вскочил с кровати и мгновенно обратился в слух.
          «Воры залезли! – решил Сергей. Почему-то мысль о ворах показалась ему самой правильной, ни о каких привидениях и выходцах с того света он не думал. – Там ведь тащит особо нечего! Всё перевернут, испоганят».
          Под столом отыскался топор, страшное, но часто бесполезное оружие. Во-первых, ни каждый отважится им ударить. Во-вторых, могут отобрать и самого зарубить.
          Дверь в другую половину была открыта. Марьин тихонько переступил через порог. В прихожей щелкнул выключателем. Тускло зажглась лампочка.
          За столом сидела бабушка, одетая так, как ее похоронили. Сидела и перебирала какие-то бумаги и фотографии.
          – Уезжай, Сережа, – сказала она, не глядя на внука. – Здесь ничего у тебя не получится.
          – Уеду, – пообещал Марьин.
          И проснулся по-настоящему. Темная октябрьская ночь окутала деревню. Лохматые тучи ворочались в небе, роняя на землю холодные капли.



                Наваждение

          Ранним октябрьским утром деревенские услышали хлесткие мерные удары, похожие на дальние винтовочные выстрелы. Это Марьин заколачивал окна бабушкиного дома. Роман был готов, и ему больше нечего делать в деревне.
          Прилетела бабка Сорока, приковылял Костяня. Марьин предстал пред ними готовый в дорогу. Возле крылечка стоял тощий рюкзак. В него Сергей положил рукопись и немного овощей для родителей. Для себя взял только бабушкину иконку.
          Соседи ничего не спрашивали, и так всё было ясно. Марьин уезжал.
          Подъехал на тракторе Витька Кузин.
          – Серый, тебя подвести? – спросил он просто, высунувшись из кабины.
          – Спасибо, Витёк, – отказался Марьин, – я сам доберусь.
          – Ну, как знаешь. Бывай, – и Витька уехал.
          Марьин закончил работу. Молоток оставил в сенях, запер дом.
          – Когда теперь приедешь, Сережа? – спросила бабка Сорока. Она понимала, что на этом свете они больше не увидятся.
          – Не знаю, – честно ответил Марьин. – Может, весной. А может, никогда.
          Он по очереди обнял стариков. Костяня при этом прослезился.
          По дороге Сергей заглянул на кладбище. Постоял возле могил дедушки и бабушки. Поглядел на заброшенную церковь. Ему показалось, что в одном окне мелькнуло лицо Ванюши.
          Возле Березовского выселка Марьина догнала машина – большой черный «джип», до неприличия заляпанный кузиновской грязью. Именно так, по преданию, в безлюдном месте появляется черная карета, в которой едет сам сатана. Карета остановится, сатана пригласит проехать. Если согласишься, сядешь в карету, – пропал навек.
          Сергей не махнул рукой, чтобы его подвезли. Он знал, что машина не остановится. Никому во всем огромном свете не было дела до одинокого путника с худым рюкзачком за спиной. Да мало ли по российским дорогам шатается бродяг! Всех не подвезёшь.
          Но машина остановилась. За рулем сидел круглолицый мужичок лет сорока в желто-зеленом камуфляже, сытый и довольный жизнью. Светлые волосы коротко пострижены. На щеках трехдневная щетина не от запоя, а потому что городской бизнесмен выбрался в первобытный лес отдохнуть от денег и тёлок.
          – Садись, – весело сказал мужичок, – подвезу. Даже прокачу с ветерком!
          Марьин долго не думал. Скинул с плеч рюкзак и полез в машину.
          – Вперед садись, – подсказал мужичок. – У меня на заднем сидении всё заставлено.
          На заднем сидении громоздились рюкзаки, спальник, палатка, куча разных пакетов и свертков. Из всего этого нужного торчал чехол ружья.
          Хозяин «джипа» почему-то сразу напомнил Марьину толстого полосатого кота из советского мультика.
          – Иван, – представился мужичок, когда Марьин разместился на мягком сиденье.
          – Сергей, – сказал Марьин, осторожно пожав протянутую пухлую ладонь.
          – Поехали…
          Машина не ехала – она плыла. Откуда-то снизу струился теплый воздух. Марьин мгновенно согрелся.
          – На охоту ездил, – сообщил Иван.
          – И как охота? – Сергей в охоте ничего не понимал. Спросил больше из вежливости.
          – Херня. Двух крякашей взял и трех чирков. Вот я раз на сафари был, – бизнесмен прищурил глазки, – там охота. А здесь? Тут без водки делать нечего! Набухался как сволочь и по бутылкам палил. Кстати, будешь?
          Бизнесмен протянул Марьину металлическую плоскую фляжку. Сергей отвернул крышку. Коньяк.
          Он сделал пару глотков. Сразу ударило в голову, словно не коньяк это был, а чистый спирт.
          Сергей протянул фляжку хозяину. Тот отрицательно махнул головой.
          – Пей еще.
          Марьин выпил и опьянел.
          И тут Сергей Марьин, бывший учитель русского языка и литературы, бывший муж и бывший внук, рассказал случайному попутчику историю своего бегства в деревню Кузину.
          Иван слушал, не перебивал.
          – Бог любит убогих, – сказал он, когда Марьин замолчал. – Всех этих юродивых, нищих, голодных, грязных, паршивых, пьяных, босых. Они – суть русского народа. Они – соль земли.
          – А если б я был не я? – сказал Сергей словами Пьера Безухова. – Если бы был богатым? Успешным?
          – Ты хочешь быть богатым? – спросил Иван. – Хочешь быть счастливым?
          Баба Зина как-то рассказывала старинную легенду о дьяволе. Тот, если кого захочет заполучить, то всё для этого сделает. Человек слаб. Один хочет богатства, другой – власти, третий – славы. Вот дьявол и даст это человеку, нужно только попросить.
          – Кровью расписываться не будем? – поинтересовался Марьин.
          – Конечно, не будем! – улыбнулся мужик. – Чернила надежнее.
          Не успел Марьин ничего сказать, как вдруг ощутил себя сидящим на водительском сидении. Рядом примостился толстый неприятный мужик с желтым гепатитным лицом и многодневной щетиной, дышащий перегаром. На коленях мужика находился тощий рюкзак, в котором неизменно угадывалась буханка черного хлеба, банка кильки в томатном соусе и недопитая бутылка водки.
          Сергей легко и привычно управлял «джипом», хотя раньше ничего не водил кроме отцовой машины.
          – Вы меня в Коркиной высадите? – пропищал мужик. Он глядел подобострастно, заискивающе, как смотрит слуга на господина.
          – Высажу, – сказал Марьин и испугался своего собственного голоса.
          Мужик что-то рассказывал. Сергей его не слушал. Его прежняя жизнь уходила, появлялось что-то новое, непонятное. Теперь он не школьный учитель, а бизнесмен, причем очень успешный.
          В Коркиной Марьин остановил машину. Мужик вылез, спешно его поблагодарил. Несколько местных жителей на остановке завистливо рассматривали «джип». Слышались возгласы: «О, блин! Мне б такую!»
          – Что теперь? – спросил Марьин. Ему было тревожно.
          - Новая жизнь, – сказал мужик очень серьезно, так чтобы стало понятно, что возврата к прошлому нет.
          – А если не получится?
          – Тогда в любое время, на этом месте.
          Сергей хотел еще что-то спросить, но к остановке подкатил автобус. Толстый смешался с толпой пассажиров и уехал.
          Марьин остался один. Он долго сидел в машине и думал: «Куда теперь? Назад в Кузину, в Починок, в пустой бабушкин дом? Нет. Там нечего делать. Роман закончен, зима надвигается. Может, к Ирине? Он теперь богатый. Тоже не вариант. Разлюбила и он теперь для нее чужой. Остается только Полинка. Как бабушка не хотела, чтобы он ей мешал. Он и не будет. Он не станет для нее «папиком» или папой. Не будет докучать, не будет научать. Не свяжет ее родительским контролем и гиперопекой. Он просто будет рядом. Просто будет жить и любить».
          И Марьин поехал к Полине.



                КОНЕЦ