Исторический роман. Софья

Бежит, бежит четвёрка лошадей; вприпрыжку катится за ней карета. Тряска, подкидывания, заваливания из стороны в сторону. Вокруг – осыпавшиеся чёрные леса; внизу, под копытами коней, – вязкая грязь; вверху – пасмурное, не просыхающее небо. Зоя кутается в тёплую накидку, прячась от промозглости окружающего. Кто она? Она – кровь, которая течёт в её жилах. Кровь Палеологов, самой долгой императорской династии – и самой же не счастливой. Всё, больше ничего – кроме бедствий, бегства, потерь, нищеты. Где-то там, на Пелопонессе, остались туркам владения её отца. На Корфу, клочке суши посреди синего, как плащ Богородицы, моря – осталась могила её матери. Отец, долго пытавшийся в Риме найти помощи у латинских и франкских государей, вызвал её с братьями к себе. Туда они добрались только для того, чтобы узнать о том, что он уже тоже – мёртв.
      Она, с младшими братьями, стояла над его скромной могилой. В наследство им, потерянным, досталась только кровь в их жилах.
     Им не пришлось побираться, голодать, спать на улице – их сразу же взял под свою опеку кардинал Виссарион Никейский. «Я был добрым другом вашему отцу», сказал он тогда. «Я, вместе с матерью-церковью, позабочусь и о вас», пообещал он. Так в их жизни, не спрашивая дозволения войти, появились ещё и унижения.
     Кардинал продолжил дело её отца. Он искал или армию, чтобы отвоевать у турок Константинополь, или золото, чтобы нанять такую армию. Морейский деспот Фома Палеолог умер, но есть его сыновья, Андрей и Мануил.  Она, Зоя, подрастала в тени этих нескончаемых трудов. Ей приходилось самой шить себе платья – и, даже хуже того, штопать дыры на них. Для неё пробовали найти поблизости подходящую партию. Женихи воротили нос.
     Потом она разобрала в ведущихся вокруг неё разговорах: к ней хочет посвататься правитель чудовищно далёкой северной земли. Только и того, что христианин, да ещё и старого эллинского обряда. Кардинал оживился. Зоя расспрашивала соотечественников, во множестве искавших убежища у Виссариона, о той земле, которую её предки, как оказалось, хорошо знали. Богатые, простодушные варвары. Да, воинственные. Нет, сами не турки и не татары. Как называется та страна? Русия. Росия. В верительной грамоте, которую их архонт Иоанн отправил папе, было написано «Белая Россия».
     Естественно, её саму никто и не спрашивал, согласна ли она. Нет, конечно, она могла упереться. Принять постриг. Или яд. Воли бы у неё хватило. Но все её предки никогда не сдавались. Бились до последнего. Сны о том, что она императрицей победоносного войска войдёт в Константинополь, посещали её и наяву.
     Само сватовство резко изменило её жизнь. Ей больше не приходилось донашивать ветшающие платья – теперь у неё появились богатые наряды. Опекун стал уважительнее разговаривать с ней. Когда всё уже было решено, новый папа принял её, дав в дорогу шесть тысяч дукатов. Ей теперь принадлежала россыпь золотых монет почти в половину веса её тела! 
     И дальше, дальше прежде скаредная жизнь доставала из ларей свои дары. Её путешествие к супругу, через многочисленные города, оказалось чередой торжеств, праздников, пиров. Она, всеми забытая сирота, вдруг стала всеми любимой принцессой. Все искренне желали ей поскорее вернуться с гиперборейским войском и отвоевать свою державу. 
     Так они добрались до пасмурного Балтийского моря. На них сразу навалилась зима её родины, с затяжными дождями и сильными ветрами. Хотя местные жители говорили, что это ещё только осень. И что настоящие испытания только предстоят. Можно подумать, раньше у неё их не было. Впрочем, они оказались правы. Она, привычная к путешествиям морем, заболела под накрывшим их штормом.   
     В Пскове, первом русском городе, находившемся под покровительством её будущего супруга, она пришла в себя. Настолько, что между пирами согласилась взойти на борт ладьи, дабы налюбоваться невероятными красками заросших рощами берегов извилистой реки. Почти вся её прежняя жизнь была нескончаемой чередой бедствий. Её будущее пока скрывали северные метели, о которых ей красочно понарассказывал Джан Батиста. Лишиться и капли щедрого ливня счастья, неожиданно доставшегося ей, казалось немыслимым. Она взахлёб пила все эти праздники в её честь. 
     Потом на их пути оказался богатый торговый город. Его имя было хорошо известно купцам и в Риме, и даже на Корфу, где она провела детство. Она уже знала, что он, своевольный, недавно пытался отложиться от её будущего супруга – но Иоанн, строго наказав, вернул его под свою руку. Зоя оценила крепостные стены, которые Иоанну даже не пришлось брать – и принялась свысока поглядывать на до сих пор растерянную своим поражением знать.
     Однако дальше города стали мельчать, а расстояния между ними, наоборот, увеличиваться. Города, находившиеся на землях братьев Иоанна, являли собой почти нищету; не в каждом из них находилось хотя бы одно каменное строение. Торжественные встречи её, греческой царевны, теперь превращались в сплошные молебны. Трапезы становились всё кислее. А дороги – всё хуже и хуже.
     Каждый очередной проводник сначала удивлялся, почему они не идут речным путём; потом вёл берегом их кавалькаду с обозами. Джан Батиста, который большую часть пути проводил в голове колонны, рассказывал, задирая брови, что их дорога имеет злое обыкновение исчезать то среди заросших пожухлой травой кочек, а то и в луже размером с Гранд-канал. Зоя, которую этот пронырливый венецианец с самого знакомства раздражал, терпеливо ждала, пока её спутники не справятся с очередным затруднением. Она-то сама из семьи, которая поколениями бьётся с преградами. Никогда не сдаваясь, постоянно отыскивая новые пути. Палеологи веками вели войны с франками, с венецианцами, с турками. Один из её великих предков стал императором, отвоевав Константинополь у крестоносцев. Его непреклонная кровь течёт в её жилах. То, что было потеряно в битве, силой оружия всегда может быть возвращено, так ведь? Была бы воля и готовность преодолевать преграды. Куда более серьёзные, чем это нескончаемое бездорожье. Поэтому Зоя, кутаясь в накидку, приготовлялась переносить рывки и подкидывания всё-таки едущей к её цели кареты.
     — Сенаторы! — ворвался в окошко и в её дремоту крик. — Московские сенаторы приближаются!
     Зоя, чуть не столкнувшись лбами с её Ксенией, выглянула наружу. Над замерзшей землёй, присыпанной снежком, висел лёгкий туман. Ни одного жилища вокруг. Только серые поля и тёмные островки голых деревьев тут и там. Хотя Москва, ей говорили, уже неподалёку. Окружающую беспросветную унылость оживляли лишь её собственные спутники, на добрых конях и в ярких нарядах. 
     — Вон они! — вытянул руку Константин Мангупский, в сторону приближающихся к ним двух-трёх десятков всадников, на которых даже сквозь дымку различалась добротность платьев. Один из них держал развевающийся алый стяг с ликом Панкратора.
     Поблагодарив его улыбкой, Зоя ещё сильнее высунулась из окна, дрожа от мысли: среди них может оказаться сам Иоанн. Во время сватовства Джан Батиста показывал ей рисунок, сделанный им с московского правителя. Она, наконец, разглядела главу той колонны. Поискала взглядом Джана, подтвердит ли тот её предположение. Тот оказался далеко, да ещё и спиной к ней. Джан Бариста гарцевал рядом с легатом Антонио Бонумбре; римский крест перед тем и московский Панкратор на стяге вот-вот, наконец, встретятся. 
      Сердце кольнуло нехорошее предчувствие. Вслед за этим приехавшие, налетев на передних в колонне, смяли их движение. Послышались крики, всё остановилось. Явно сердитые москвичи наседали на легата, неразборчиво, но грозно шумели. Туда, с настороженными лицами, стягивались её всадники. Тот самый капитан отряда, в котором она было ошибочно предположила Иоанна, с криком и бранью кружил вокруг не меняющего своей горделивой позы легата. Там пылал поединок взглядов и криков, поскольку речи друг друга эти двое не понимали. Ни на мгновение не отводя глаз от римлянина, бурея скулами, сенатор тыкал рукой с маленькой плёткой в сторону покачивающегося креста.
     — Я туда, — зло качнув головой, Константин тоже поскакал к негостеприимно встречающим их хозяевам этой земли.
     Там, на небольшом клочке дороги, собралось уже больше сотни всадников. Лошади ржали, пугаясь тесноты и сердитых криков. Некоторые даже пытались встать на дыбы. Вдруг подрагивающий крест исчез. Ладони Зои взлетели к ушам, закрывая их от почти звериного рыка, тут же взметнувшегося там.
     — Деспина, деспина, — всхлипнула Ксения, судорожно крестясь.
     — Это не турки. Можешь успокоиться, девушка, — пробормотала кормилица Ирина. Она единственная будто бы нисколько не интересовалась происходящим там. — А вот не надо было ему позволять…
     Выдохнув, Зоя на всякий случай тоже перекрестилась. Всюду, где она жила, последователи старой веры и сторонники объединения церквей жарко спорили друг с другом, не выходя за пределы полемического угара. Она, конечно, слышала об отказе Москвы даже разговаривать об унии. Как и о том, что в Москве теперь сами себе избирают митрополитов. Но у неё и в мыслях не возникало, что это не из-за того, что они живут себе уединённо в своём медвежьем углу. Не имея возможности беседовать с богословами и слушать мудрецов. Все в Риме, в том числе и её опекун кардинал Виссарион, были уверены: слова разума однажды подействуют и на обитателей этой окраины мира. Главное, донести им эти слова.
     Тот бешеный взрыв уже сгущался в сердитый ропот. Всадники раздвинулись, выпуская из себя москвича – неожиданно с крестом, данным им в дорогу самим папой. Крест опущен так низко, что чуть не касается своей вершиной вспаханного копытами грязно-снежного покрова. Сенатор – или как они тут называют, боярин – в сопровождении своих воинов и в окружении её спутников теперь двигается к концу колонны. Проезжая мимо кареты, он скользнул взглядом по лицу Зои, настолько равнодушно, что вряд ли и разглядел её. Его губы продолжали браниться, хоть и не так громко, борода топорщилась, глаза пылали укоризненным гневом не хуже, чем у Панкратора на стяге. Добрался до обозных телег. Закинул туда свой трофей – и тут же принялся отряхивать ладони, будто от скверны.
     Затем он двинулся обратно, свысока оглядывая их, эллинов. Не желая, чтобы по ней снова скользнул равнодушный взгляд, Зоя откинулась вглубь кареты. Ксения, взвизгнув, заняла всё доставшееся ей место в окне.
     — Царевна! — раздался снаружи незнакомый голос.
     — Это он! — отскочила Ксения.
     Надев на себя надменную гордость, Зоя явила ему своё нерасположение. Тот, остановив коня напротив окошка, с улыбкой вглядывался в неё.
     — Я боярин Фёдор Давыдович, — произнёс он; склонив ухо к шепчущему что-то спутнику, неуклюже повторил. — Калос орисатэ, царевна. Мегас василевс! Иоанн Васильевич!
     Тут он недовольно шевельнул головой к своему спутнику; тот уже сам ловко оттарабанил приветствия и добропожелания от жадно ждущего её супруга.
     — Благодарю, болярин, — произнесла она по-русски немногие выученные ею слова. — Феодор. Давидович.
     Он широким приглашающим жестом развёл руками, боле не надеясь на силу доступных ему эллинских слов. Не разобравшись толком, что ей делать – огорчаться, что её соотечественники позорно отступили, или радоваться, что мужи её супруга славно одолели в этом столкновении, Зоя накинула на себя ещё надменности.
     Вдруг боярин снова взревел, указывая на подъезжающего к ним Джана Батисту. Его спутники тут же подскочили к нему, ловким умением уронив с коня. Тут уже взвизгнула и Зоя. Двое воинов весело вязали её венецианца. Некоторое время тот ушиблено сидел на земле, открывая и закрывая рот, словно вытащенная на берег рыба. Потом принялся что-то хрипеть этому боярину. Тот рычал в ответ. В какой-то момент Джан вздрогнул, чуть сжался.
     — Моя деспина, разве я не служил тебе верно? — крикнул он, явно ища у неё защиты.
     — Это так, — поспешила согласиться она.
     Но её никто уже не слушал. Связанного Джана повели к телеге, усадив чуть ли не на лежащий там крест. Боярин Феодор ругался на них обоих. Зоя растерянно потёрла ухо, не зная, чего ещё ей ожидать. Хорошо же встречает супругу из рода Палеологов здешний Иоанн. Память подкинула ей титулатуру «мегас василевс», произнесённую широколицем бородачом. Правителей Москвы и Владимира в её империи всегда звали «мегас архонтами». «Мегас василевсами» звались сами императоры. Нда, они тут времени зря не теряли.
     — Константин! — кликнула она, когда кавалькада снова стронулась с места.
     Тот подъехал, тоже с чуть ушибленным видом.
     — С легатом Антонио всё в порядке?
     — Если не считать нанесённого ему оскорбления. Он сам взял крест в руки, чтобы защитить святыню. А этот… Феодор прямо-таки вырвал его.
     — А вот не надо было ему позволять! — раздался сзади назидательный голос кормилицы, опять про её нелюбимого легата.
     Губы Зои дрогнули. Среди стариков особенно много стоящих  за чистоту веры, как они это называют. Она же сама случайно нашла удобный приём – округляя глаза, говорить собеседнику: мол, недостаточно образована, чтобы разобраться в том, насчет чего ломают копья столь ученые мужи. Помнится, её братья, когда они только приехали в Рим, некоторое время пытались ещё настаивать на своём разумении. Получили в ответ грозную отповедь от опекуна: или они полностью ведут себя так, как он им говорит, или пусть ищут себе иное прибежище, не в Италии.
     — А почему они так… нагло себя вели? — подыскала нужное слово Зоя.
     — Да Джан что-то там натворил, перед уездом.
     — Нет, я не про него… — расстроилась она непониманию Константина. — Почему они сразу напали на легата?
     — Латинян же не любят.
     — Латинян и их веру, — поправила она; в уме всё никак не находились подходящие слова для выражения её искреннего недоумения. — Тот, боярин… он ведь мог и за оружие схватиться. И иные его тоже.
     Зоя вздрогнула, запоздало почувствовав, как легко стычка могла превратиться в кровопролитие.
     — Потому что они мужчины, — снова самоуверенный голос кормилицы. — Мужчины так себя и ведут, девочка моя.
     — Варвары, что ещё сказать, — ожесточился молодой князь. — Мы, увы, на их земле.
     И приехали просить их о помощи, мысленно добавила Зоя. Семья Константина, теряющая свои владения в Тавриде, сейчас вовсю искала союзы с христианскими соседями. Он сам присоединился к её путешествию всё с той же целью – позвать Иоанна на бой с турками.
     — Они, кажется, упрямы, — задумалась вслух она. — Но императоры как-то умели ладить с ними.
     — Пока были в силе, — буркнул тот.
     — Да нет… Здешние владыки всегда готовы были нам помочь, чем могли. И серебро своё давали, и дочерей в жёны. Одну дочь, — поправилась она. — Сестру прежнего, Василия. Я слышала, ещё отец жалел: не дают татары жизни России. Иначе присылала бы она нам свои рати. Как до татар делала. 
     — Не слыхал о таком…
     — Было дело, было. Грамоты, которые я везу, — кивнула она в сторону возов в хвосте колонны. — Там есть те письма и договоры. 
     — Татар они уже разбили. Пусть теперь и нам помогут.
     — Упрямы они, и буйны, — сощурилась Зоя. — Я же тебе говорю. Но какой ключик находила империя к ним, а?
     Она всмотрелась в спины скачущих впереди москвичей, будто в них можно было отыскать ответ. Сейчас хозяева этой земли задорно хохотали, громко перекликаясь между собой. По раскатистости их громыхания она была уверена: те хотели бы пригласить к своему веселью сердито отдалившихся её спутников. Русины, даже из купцов, славились и на её Корфе своей доверчивостью. Ей рассказывали, что вытащить денег из них не представляет особого труда. Исключения находились, разве что, среди прижимистых новгородцев. Почему же сейчас ей вдруг стало тревожно?  Константин-то прав, от татар те отбились. Могут себе позволить помочь и им. Да и новгородская крепость вполне говорит о мощи её супруга. Иоанну даже не пришлось штурмовать её. Сами сдались.
     Зоя разглядела красный наряд легата, скачущего уже без своего креста. Раньше и её империя не жаловала пап. Её саму тоже учили этому. Первое время в Риме они даже выходили из церкви, когда там начинали читать молитву во здравие прежнего папы Павла. Об этом донесли кардиналу Виссариону. Тот страшно разгневался. Заставил их, детей Фомы Палеолога, во искупление упрямой глупости коленопреклонённо просить прощения перед  Павлом.
     Этого Антонио, по крайней мере, на колени не ставили. Зоя вздохнула. Потом чуть улыбнулась. Вокруг уже сходятся встречать её, царевну, жилища местных пахарей. Оттуда выступают, снимая шапки, кланяясь, степенные бородачи со своими жёнами. Из-за их спин выбегают дети, порой даже босые. Некоторое время те резво бегут вдоль дороги, так же быстро уносясь обратно. Наконец, её взору открылась серая махина крепости с чуть поблескивающими в пасмурности дня золотыми куполами.
     — Москва! — доложил ей ближайший всадник, радуясь хотя бы окончанию их пути. Джан как-то говорил, что здесь меряют расстояния не милями, но днями. Но вот и эти дни заканчиваются. Она теребит Ксению, чтобы та помогла ей, в тесноте кареты, нарядиться как положено дочери из императорского рода. Стоит ли ей выказывать Иоанну недовольство тем, что его боярин напал на папского легата? Опекун, конечно же, потребовал бы от неё этого. Отправляя её сюда, он внушал ей обязанность неизменно придерживаться латинской веры. Новый папа, Сикст, с мягкой непреклонностью настаивал на том же самом. Ей пришлось даже поклясться на кресте в его присутствии. Только после этого папа снабдил её золотом в дорогу.
     Боясь, что не успеет, она торопливо наряжалась. Вокруг неё уже смыкался сплошной улицей внешний город. Полностью деревянный, вплоть до церквей. После нескольких поворотов перед ними возникли распахнутые ворота цитадели, выложенной из светлого камня. Шумели жители, пытались разглядеть её в окошке кареты. Их продвижение шло какими-то рывками, то почти останавливаясь из-за толп, то снова начинась. Въехали в темноту ворот. Через мгновение перед ними открылась внутренняя часть цитадели. Почти такая же деревянная, как и город снаружи! Зоя ахнула. Всё-таки рассказы о богатстве Москвы оказались сказками. Вокруг всё те же избы, только и того, что повыше да побольше. Всё те же широколицые бородачи, только и того, что получше одетые. Вспомнились роскошные праздники, которые ей устраивали итальянские города. Из глаз покатились слёзы. И вот ради этого она преодолела полмира?
     Они, наконец, остановились. Зоя сидела выпрямившись, смаргивая пелену слёз.
     — Деспина! — раздался голос Константина.
     Торопливо утерев глаза, она вышла из кареты. Площадь, с одной стороны которой начата каменная стройка. Священники в ярких облачениях, неожиданно точно такие же, какие были у неё на родине. Хотя почему неожиданно? Просто давно она таких не видела. После священников она разглядела богато наряженных мужчин. Среди них единственная женщина, вдова в тёмном.
     Она медлила, поскольку, как было условлено, к ней должен был подойти легат Антонио. За руку подвести её к супругу. Рядом ещё положено бы находиться и Джану, но его точно можно не ждать. Вместо легата, после какой-то суеты, к ней приблизился сердито порозовевший Константин.
     — Идём, деспина, — произнёс он. — Я тебя отведу.
     Они двинулись к статному высокому князю с русой бородой. Его вид суров до оторопи. У Зои снова хлынули слёзы.
     В уменьшающееся между нею и Иоанном пространство вдруг шагнул священник в митрополичьем облачении.
     — Христианка ли ты, дочь моя? — кротко спросил он, останавливая их с Константином.
     — Конечно, владыко, — мгновенно перекрестилась она эллинским образом, справа налево. Митрополит глядел на неё пристально, хмуро, будто собирался развернуть её и отправить назад, опекуну. Она вздрогнула. Молитвенно сложила ладони. — Владыко, ты видишь, я плачу от счастья. Да, я крещена. Но… не так… Умоляю, окрестите меня! Наконец-то!..
     Она заплакала, почувствовав комок в горле. Иоанн что-то проговорил митрополиту. Она не поняла ни единого его слова, но ей показалось, что он встал на её сторону.
     — Если ты хотела приобщиться истинной вере, то стремление твоё исполнится, — глухо произнёс митрополит. — Сегодня же. Венчание потом.
     — Да! — воскликнула она, чувствуя искреннее облегчение. Новые рыдания вырвались из неё счастливым потоком. Она вспомнила те русские слова, что уже выучила. — Благодарю! Спаси Бог!
     Вздохнув, митрополит благословил её. Прежде сосредоточенно молчавшие мужи стали шевелиться, переговариваться между собой. Ей показалось, что они довольны её решением. Ещё раз тяжело вздохнув, митрополит отступил с её пути. Зоя снова, медленно, выпрямлено, двинулась к Иоанну. Теперь она могла разглядеть и малейшее в его облике. Прищур серых глаз. Заживающее на скуле пятно ожога. Широкая русая борода, в которой уже проглядывают седые волосы. Надвинутая на лоб соболья шапка; добротная тёплая одежда, не слишком богато украшенная. Чутьём сироты, выросшей на чужих благодеяниях, Зоя почуяла, что он не терпит, когда ему противоречат. Сейчас он, кажется, смотрел на неё благосклонно. По сравнению с остальными – даже приветливо.
     — Здраве будь, великий княже и супруг мой, — произнесла она заученное.
     Он что-то сказал в ответ, в чём она различила только пожелание здоровья и ей. После этого он перешёл на язык её народа, хоть и ломаный.
     — Добро пожаловать в моё государство. Подойди к моей матери, великой княгине.
     Давя в себе желание снова расплакаться, она шагнула к вдове. Низенькая, щуплая старушка величественно приняла её приветствия. Они трижды облобызались. Каким-то седьмым чувством Зоя приняла решение оказывать свекрови даже больше уважения, чем супругу.
     Теперь к ней сам подошёл миловидный юноша. Да, наследник её Иоанна, Иоанн Молодой. Он с ходу ожёг её взглядом, в котором и не пытался скрыть неприязни. Отторжение ещё сильнее выделялось тем, что при этом он высокомерно протараторил куда более гладкое и цветистое приветствие, чем его отец. Она не удержалась бросить взгляд на супруга – тот стоял вальяжно, спокойно, как будто так всё и надо.
      Дальше к ней подходили знакомиться бояре её супруга. Она трижды лобызалась с ними; кожа её нежного лица начинала уже гореть от холода и жёсткости их бород.
     Потом её повели внутрь той захламленной стройки, где неожиданно обнаружилась действующая старая церковь. К ней вдруг присоединились некоторые её спутники, начиная с Константина. Они с сосредоточенной нервностью поглядывали на неё, друг на друга. Зоя заулыбалась: что ж, теперь им самим придётся вырывать крест из рук папского легата, буде тот снова появится у стен Москвы.
     Внутри храма, где-то ещё украшенного во все стены образами, а где уже и подготовленного к сносу, она снова ощутила живое дыхание её родины. Там, где прошло её детство, таких домашних церквей было превеликое множество. Всё здесь – звуки, запахи, образы, священники, служки – было ей родным до слёз. Единственными, кто выглядел не так, не по её собственной великой старине, – вдруг оказалась она сама с её спутниками.
     Крестил их митрополит. Зоя нашла момент попросить его о том же самом имени, что дали ей при первом крещении – Софья. Так звал её отец, когда они ещё жили вместе. Выглядевший уставшим митрополит выполнил её просьбу. София, мудрость, одно из сокровенных имён Господа.
     Величественное, многоголосое, почти явственно зримое таинство рождения во Христе. Тело Зои – нет, уже Софьи – мелко подрагивало, и от забравшегося внутрь неё непривычного холода, и от осознания битв, которые ей ещё предстоят.