Женская сказка

                ЖЕНСКАЯ СКАЗКА

                (ПЕПЕЛ В БОКАЛЕ)
               
               
               
 
I
                Мои замечательные друзья и подружки!               
Вы, конечно, знаете, что сказки обычно начинаются словами:               «В некотором царстве, в некотором государстве...» или «за синими морями, за высокими горами...», а то и просто: «жили-были...»               
Но это начало только для детских сказок, для детей, значит.
Я  же хочу рассказать вам сказку для взрослых.                И вы, конечно, полюбопытствуете: в моей ли голове родилась эта история или так всё и было на самом деле?                А вот этого я вам и не скажу — это мой сказочный секрет.               
Но что я вам точно обещаю — в истории этой всё будет по-настоящему, по-взрослому.                И если кто-то из вас ненароком и узнает себя в немногочисленных персонажах этой сказки, прошу — не обессудьте!                Ведь она хоть и для взрослых, но всё-таки — настоящая сказка!
                __________________________________
Так вот, история эта произошла в чудесной стране — Стране Несбывшихся Надежд.                И вы, конечно, спросите, бывал ли я в этой стране?                Ох, ребята!                Мне кажется, я живу в ней много-много лет, зная о ней отнюдь не понаслышке.               
И хочу заметить, что Милосердный Бог с избытком одарил  эту  страну  не только необозримыми просторами, но и душевными, талантливыми людьми.                И люди те совсем не горевали.  Всё дело в том, что ведь не зря народная мудрость вещает: «Надежда умирает последней».                А потому надежды всех этих душевных и талантливых людей хоть и  сбывались очень редко, но в то же время, они их и не покидали. 
                _____________________________               
       Так вот, в этой прекрасной и чудесной стране на окраине небольшого  милого городка жила молодая женщина с библейским именем Ева.                Её стройная фигурка, прямая осанка, милое личико и миндалевидные выразительные карие глаза —  с первого же взгляда вызывали симпатию: «Такая хорошенькая!» Да ещё и характер наша Ева имела спокойный и уравновешенный.                И хоть не такая уж чтобы и вправду писаная  красавица, но мужчины, бывало, на улице ей вслед оглядывались.                Окончив библиотечный факультет, Ева уже второй год прозябала в стареньком, бревенчатом, одноэтажном здании городской детской библиотеки.                Её небольшие оконца были прикрыты серенькими матерчатыми занавесками, слегка прогибавшими ветхую бельевую верёвочку, державшуюся на честном слове...               
И непонятно, почему так сложилось, но ни подруги, ни друзья, а тем более женихи с приличной перспективой — толпами вокруг Евы  не собирались.                Её общение сводилось к коротким разговорам в библиотеке: с детьми,     и реже — с их родителями.                В своей двухкомнатной квартирке, оставшейся после смерти бабушки, Ева не жила, а существовала, смирившись с тем, что есть и не мечтая о несбыточном. Спокойно жила. Вот только с личной жизнью у неё  никак не получалось, не складывалось.                Впервые, непонятно с какого перепугу, выскочила Ева замуж прямо в восемнадцать. За одноклассника, который уже через год вернулся к маме, не объясняя причин. А вскоре и вообще укатил за моря за красивой жизнью. Погоревала Ева немного, да и забыла.                Наверное, потому что, во-первых,  некогда было горевать —  то учёба, то подработка.                А во вторых, потому что... не любила она своего первого мужа так уж, чтобы очень.                А вот так, чтобы очень,  влюбилась Ева  спустя год после начала работы в библиотеке.                И полюбила она не красавца писаного — добра молодца  — а сорокалетнего папашу девочки,  которая ежедневно делала домашние задания и читала  книжки в её библиотеке. Обычно, с трёх часов дня и до семи вечера. Девочку звали Катюшей, и она никогда не брала книжки домой, а Еве неудобно было спрашивать: «Почему?»                Вечером на машине подъезжал отец девочки, заходил в библиотеку, здоровался и перекидывался шутливыми словами с Евой.                И, как-то само собой получалось, что с каждым разом их разговор растягивался на пару минут длиннее.                Не обращая внимание на приличную разницу в возрасте, он как представился ей: «Макс», так Ева его и величала.                Макс не отличался той мужской красотой, которая безотказно действует на слабый пол: ни светленький, ни чёрненький, да ещё и небольшого росточка.  К тому же имел пухленький животик, а носик — так вообще  пуговкой.
     Но...               
(Эх, девчонки!.. )               
Видали вы бы его глаза... Вернее, взгляд!
Да, это был целый мир! Взгляд властный и многообещающий.             Он обволакивал,  обезоруживал, притягивал, как магнитом, и уже не отпускал ни один женский взгляд, посмевший хоть на миг с ним пересечься.                И ещё, казалось Еве, этот взгляд настолько глубоко проникал в её мозг и душу, пронизывая их насквозь, что считывал все её мысли, а также малейшие оттенки чувств и желаний.
(И что вы думаете?)               
Уже через месяц такого общения Ева поняла, что вся её теперешняя жизнь начинается...  с семи часов вечера.                С того мгновенья, когда с шумом распахивается дверь библиотеки,  и она  с неизведанным ранее наслаждением растворяется в  волшебном взгляде Макса.                Ну а когда дверь библиотеки закрывалась за ним и его дочуркой   —жизнь прекращалась.                До следующего вечера.  А в единственный свой выходной день — она вообще не жила.      
                ______________________________
(А дальше, друзья мои и, конечно же, подружки, произошло вот что.)
Однажды Катюша не пришла в библиотеку, как обычно, к трём часам, и Ева подумала: «Что-то случилось... — и, — «неужели это всё?.. Неужто моя жизнь закончилась, так толком и не начавшись?..»              И вдруг, когда она уже собиралась идти домой, дверь  с шумом распахнулась, а потом...
Ева исчезла.
Исчезла, чтобы через век  очнуться... 
Где?               
А в  собственной постели.               
И сразу же заметила, что не только одеяло и подушки лениво расползлись  по линолеуму на полу спальни.                К ним почему-то присоединилась даже простыня, скомканная в голубую тряпку и каким-то не вполне понятным образом выбравшаяся не только из-под самой Евы, но и из-под матраса.       Макс распростёрся рядом. И синь его необыкновенных глаз наполняла комнату каким-то фантастическим светом.
Да, это было счастье!
Настоящее счастье!               
Которое она не ждала, и о котором даже не мечтала.
(Вы скажете: «Подумаешь. Ну отскочил мужик разочек от семьи. С кем не бывает?» - Но...)                               
Загадочный, непостижимый Макс и наша Ева стали встречаться регулярно!                Нечасто, правда. Раз в неделю. Всегда на её территории, а большего она и не просила.                И каждая их встреча была исчезновением из мира земного и обретением мира космического, где существует только счастье, которое не описать словами, а можно только пережить.                Его прикосновенья, вызывали дрожь, а страстный шёпот и слова любви гасили её крик и боль, которой слаще и приятней нет ничего на свете...                Она же растворялась в нём вся, без остатка. Причём, её душа с его душой сливаясь, в тот час парили где-то в небесах...   
                ___________________________________-               
(И да... Им можно только позавидовать... Всё так и было!)          
И было до тех пор, пока с чудесной Евой нашей вдруг не случилось, то, что так нередко происходит в подобных ситуациях: в ней затеплилась, а потом и зашевелилась маленькая Жизнь.                Когда же Ева робко, почти шёпотом, в библиотеке сообщила ему эту новость, Макс вздрогнул. Взгляд его заметался по комнате, как будто искал опору, но не нашёл.                Затем Макс так же шёпотом ответил:                — Евочка, милая, я понимаю всё. Могу сказать только одно... сейчас я над своей судьбой не властен... Короче, или ребёнок, или я. Выбор за тобой... — и он исчез.
    Она не помнила, как добралась домой. Как открывала дверь, вошла в квартиру, как оказалась на кровати.                Её уж просто не было на этом свете: ни ощущений, ни чувств, ни мыслей и ни сна.                И только когда ночная темнота за окном растаяла,  Ева поняла: она не убьёт своего ребёнка. Не посмеет. И не хочет.
       Через неделю она перевелась в другую библиотеку на дальнюю окраину города. Ждать маленького чуда...
                __________________________________
       И долгожданный её Даня почтил наш мир своим явлением под Новый год.                Такой же светленький голубоглазый, как и его отец.                И с тех пор свет вновь появился в окошке Евы.                Теперь всю её жизнь заполнил сладко пахнувший комочек,  ухаживать за которым ей помогала мама.
А время шло. Неумолимо приближался Новый год.                Четвёртый Новый год в жизни её любимого сыночка.                Казалось, всё как будто хорошо...
       (Но...  это только так казалось.)               
Однажды Еве, медленно ползущей в холодном стареньком и переполненном автобусе  с работы  по заснеженной дороге, вдруг привиделось, будто тучи чёрные укрыли небосвод.                Да только небосвод не тот, что за окном автобуса намёрзшим, нет.       А тот, где обитают и роятся её мысли. И мысли, набежавшие, как тучи, совсем её не радовали:                «Да, Данька – это чудо. Но...  Ведь все прошедшие пять лет кроме работы я никуда не вышла из дому! Не подняла глаза ни на одного мужчину! Всё ждала Его. А Он...  Конечно же, он знает о сыне, но  — ни звонка, ни слова.  Ладно, с ним всё ясно, проехали. А сама я как?..  Живу с зарплаты до зарплаты...  И той хватает только на кормёжку — с квартплатой помогает мама. Который год зимой в затёртом стареньком и выцветшем пальтишке, а если на дворе за минус десять  —  две кофты не спасают...  Где я бываю? Как отдыхаю?..  В хорошую погоду летом с Данькой —на пруду с квакушками?.. Такие вот моря и океаны!  И каждый день одно и то же. Каждый новый день, как предыдущий. Как будто солнце навсегда зашло и не выходит. Хоть волком вой... Если бы не Данька, может быть сама уже и отказалась бы от такой жизни!  У Малевича — «Черный квадрат», а у меня —  «Серый»? Или круг? Скорее, круг. И за него —  ни-ни» — И так ей стало муторно и жутко, что слёзы потекли ручьём, и их остановить она была не в силах. Только лицо ладонями закрыла.                — Какое горе у тебя, красавица? — услышала она и, отняв руки от лица, увидела сочувственный и добрый взгляд старушки, неведомо откуда взявшейся на  ранее занятом месте напротив неё. Притом, что остановок автобус давно не делал.                Взгляд был такой располагающий, что Ева, даже слёз не утирая, произнесла:                — Да вот, не знаю, бабушка, за что меня Судьба так наказала? Не жизнь, а просто мука вечная. Всё серо и уныло... И каждый новый день такой, как прежний — без радости, без солнца, без огня. Как будто я в болоте по уши завязла, и нет надежды выбраться...                — Не надо плакать, милая. Я научу тебя, как всё исправить. Хочешь? Ну,  в общем, слушай...       
                _______________________________
       В волшебную ночь перед самым Новым годом принарядившаяся  Ева приготовила нехитрый стол. Вдохнув запах хвои маленькой ёлочки, случайно приобретённой на распродаже, она, улыбнувшись, сказала сыну:                — Ну, что, Дань, желание придумал?  Я запишу его, и мы под бой курантов сожжём и бросим пепел в бокал с  шампанским. Детским, конечно. Ты  выпьешь, и тогда твоё желанье сбудется. И я сделаю так же. Ну, готов?                Светлячок, преданно глядя на неё своими небесными глазками, не задумываясь пискнул:                — Хочу... чтоб у меня был папа.                — Есть, — сказала она через пять секунд, — теперь я напишу своё. Она тоже не думала долго:                «Хочу, чтобы наша с Данькой серая жизнь засияла всеми цветами радуги! Стала радостной и счастливой!»
     А когда забили куранты, их желания вместе с дымком от сожжённых записок улетели... к небесам.
(Вы, верно, полагаете, что ничего не произошло? Что чуда не бывает?)
                II
 А вот Ева, проснувшись утром, сразу почувствовала присутствие рядом Чего-то постороннего. Не живого.                Но - Того, Чего - Раньше - Никогда -Здесь - Не Было.                И стало страшно, ведь в комнате она была одна. Сердце заколотилось, застучало, как в барабан.                Медленно повернув голову в сторону рядом стоявшего старенького бабушкиного кресла, Ева оцепенела.                На  её глазах, будто по взмаху волшебной палочки,  из воздуха, из ничего,  вдруг стала возникать, материализовываться, становиться всё больше и больше, приобретать фантастические очертания  и, наконец...                На кресло грациозно опустилась и вальяжно разлеглась...  роскошная Соболья Шуба.                Темно-бурые, почти чёрные, одна в одну,  спинки каждой шкурки с обеих сторон отливали дивным блеском и были щедро посеребрены шелковистыми седыми волосками.                Ева закрыла глаза. «И приснится же такое, — подумала она, — а  я ведь кроме бокала детского шампанского вчера так ничего и не пила!»                Она хотела открыть глаза, но побоялась и ещё минут десять лежала не двигаясь,  стараясь себя успокоить. А когда открыла...
  (Вы, конечно, подумаете — мираж?..  И он, конечно, испарился?..)
Нет!  Шуба не исчезла!                Она  изысканно-томно и в то же время небрежно раскинулась в бабушкином кресле.                Потрясённая этим виденьем Ева глубоко вздохнула.                «Надо потрогать, — подумала она, — может и исчезнет».               Опустив на пол ноги, она осторожно протянула руку, чуть задержалась, закрыла глаза, сделала глубокий вдох  и запустила пальцы в самую глубину меха.                — О-о... — только и простонала она.                Её рука окунулась не в мех. Её рука окунулась... в нежность.                Ева вскочила, подбежала к трюмо и проскользнула в рукава шубы.
 С чем можно сравнить её ощущение?                С ощущением человека,  оказавшегося в объятиях невесомого облака, отгородившего её от  безнадёжно  унылого прошлого и обещавшего унести с собой в манящее неведомое будущее.
     Новой была не Шуба — новой была Она.                Потому что, когда Ева впервые вышла на улицу не в несчастном своём задрипанном пальтишке, а в шикарной Собольей Шубе, она была уже не просто женщиной, она была  — Дамой!
     И, как ни странно, это моментально заметили все вокруг.     Дворник, бывший учитель физики на пенсии, ранее никогда её не замечавший, оторвался от своей лопаты, окинул её восхищённым взглядом да так и не смог оторвать его, пока Ева не скрылась за углом.      
Она ещё не успела подойти к остановке автобуса, как рядом затормозило такси. Усатый водитель, опустив стекло и наклонившись в её сторону, приветливо взмахнул рукой.                — И куда вас доставить, прекрасная Дама? Хотите — с ветерком, или хотите не спеша и плавно! — Любезно,  расплывшись в широкой улыбке, предложил он.                — Ой, а у меня нет денег...  — смущаясь, произнесла она.                — Сегодня нет, а завтра есть, — весело отчеканил таксист, — вот моя карточка, звоните в любое время дня и ночи. Сегодня же, — он ещё шире улыбнулся, — для вас – акция! Бесплатно!
Когда же Ева вышла из такси и направилась к дверям библиотеки, то постовой милиционер сорвался с места, взлетел на крыльцо и, подождав, пока она ключом замок открыла, галантно распахнул перед нею дверь, чего он раньше никогда не делал.
      (И это ещё не всё. Ведь карусель чудес только набирала обороты!) 
      Осознавая, что, обладая такой роскошью, ходить в своих совсем уж старых стоптанных сапожках, как и в затёртой вязаной шапочке, она больше не может, Ева уже на следующий день достала свою заначку и отправилась в торговый центр.                Шапку она просто не одела, ведь ходить с непокрытой головой было модно.  Да и вообще  — холода теперь не ощущала.                Радость чувствовать себя Дамой была не сравнима ни с чем!             Зайдя в торговый центр и остановившись у стеклянной витрины магазинчика с отечественной обувью, Ева вдруг услышала рядом с собой   восторженный вскрик:                — Боже, какая прелесть!                Она повернула голову и встретилась с восхищенным взглядом женщины лет сорока  в коричневой норковой шубе. В ушах её сверкали крупные золотые серьги с изумрудами, а ярко-красная помада, подчёркивала капризный изгиб полуоткрытых губ:                — Боже, да это же...  это настоящий баргузинский соболь! Не правда ли?!                Смешавшись, Ева кивнула.                — Невероятно. Я только однажды видела такой в столице, на дипломатическом приёме, куда была приглашена вместе с мужем. Он, между прочим — Художник, — и она назвала известную всей стране фамилию, — может, случайно, слышали?                — Конечно, я даже была на его последней выставке.                — И где вам удалось раздобыть такую чудесную штучку?! Ой, не отвечайте и извините за нескромный вопрос!  Да, меня зовут Анриетта! — Её взгляд продолжал удерживать восхищение. —  И я непременно хочу познакомиться с вами поближе. Вы как? Не против?       И хоть такое спонтанное знакомство происходило впервые, Еву,  вдруг потянуло к этой женщине, хоть она и осознавала, что, к сожалению,  они — из совершенно разных кругов общения.
      Узнав, что Ева ищет сапоги, Анриетта, подхватила её  под руку и, как старую подружку, утянула от магазинчика с отечественной обувью к бутику, где продавался импорт.                За какие-то несчастные  два часа она сама выбрала Еве чудесные итальянские сапожки, на которые у нашей девушки денег, хоть и немного, но всё же не хватало.                Она краснела и бледнела, не решаясь признаться в этом, но Анриетта всё поняла и, быстро расплатившись кредиткой, не глядя, сунула в сумочку сложенные вдвое потёртые купюры, которые протянула ей Ева слегка дрожащей рукой, но с сияющими от счастья глазами.
     — Ну, а теперь самое время обмыть вашу покупку?! – с энтузиазмом предложила Анриетта.                — Мне, право... – смущенно запинаясь, начала Ева.                Но Анриетта уже не слушала. Раздвигая встречную толпу, как ледокол небольшие льдины,  она увлекла Еву за руку прочь из торгового центра. Не обращая внимания на возражения, новая знакомая затащила совсем сконфуженную таким напором Еву в ресторан, продолжая щебетать без умолку. Она быстро перешла на «ты», лишь иногда позволяя Еве отвечать на обычно задаваемые при первом знакомстве  женские вопросы.                Во время обеда Анриетта с удовольствием отметила незаурядную эрудицию собеседницы. Когда же бутылочка беленького «Пино гриджо» была уговорена, приятное опьянение принесло ощущение лёгкости и веселья.                А на закуску Ева вдруг получила приглашение на званный ужин в шикарный загородный дом Художника. Её робкие возражения не принимались.                — Сегодня у нас в гостях будет сам Писатель! Старый друг мужа. Безумно интересный человек. Вам надо непременно познакомиться. Поверь, такая возможность выпадает далеко не часто! Он ведь всегда и весь — в своих нетленных произведениях! И это просто чудо, что удалось его к нам вырвать из столицы, отдохнуть  на недельку.
  (Вот тут уж крыть было нечем! — И почему же?  — Спросите вы.)
А потому, что Еву испытала шок, услышав имя Писателя, широко известного всем мало-мальски читающим персонажам.                Ведь она с юности обожала его книги, и, конечно же, ей льстила возможность лично увидеть и пообщаться с небожителем.                Позвонив маме и договорившись, что та позаботится о своём внуке,  Ева села в новый «Гранд Чероки» Анриетты, и пожилой водитель в тёмном костюме и белой рубашке с галстуком умчал их за город.          
(И тут, судари и сударыни, начинается самое интересное!)
Их званный ужин прошёл на высшем уровне.                Художник, Писатель, Анриетта и Ева, впервые залетевшая в их компанию — говорили, шутили и смеялись с таким подъёмом, были настолько на одной волне, что, казалось, они сто лет знакомы. И нет ни одной темы, которая не была им одинаково интересна.
     Вечер затянулся, и, когда время подошло к полуночи, хозяева предложили Еве заночевать. Не долго думая, она согласилась.    Приняв душ в отведённой для неё комнате, Ева уже собиралась снять халат и лечь под одеяло, как вдруг кто-то негромко постучал в дверь. Она осторожно приоткрыла её.                На пороге застыл Писатель. Он был в синей рубашке без пиджака и с подносом, на котором, как по мановению волшебной палочки, возникла бутылка ликёра Vana Tallinn  и коробка шоколадных конфет «Вдохновение».                — Простите... Можно?                — Да я уже... — застенчиво улыбнулась Ева, но вдруг замолчала и жестом предложила ему войти.                Они расположились за небольшим столиком в углу комнаты.                — Я наблюдал за вами весь вечер, ведь наблюдение за людьми и есть главнейший инструмент в моей профессии, — начал Писатель.                — И что... к какому же выводу вы пришли? — Потупив глаза, спросила она.                — Вы замечательно вписались в наш маленький коллектив, Ева. Но в то же время... — он помолчал, — но в то же время я вижу, что вы настолько поражены...                — Я? Чем?..                — Чем? Одиночеством... Да. Это хоть и не высказано, но чувствуется во всём. А особенно в глубине ваших чудесных глаз. Оно поселилось в них, как хозяин в своём собственном доме и, я думаю, нужны немалые усилия опытных... нет, конечно, не офтальмологов, — он улыбнулся, — скорее, психологов или... писателей, которых ещё называют хирургами человеческих душ, чтобы излечить вас от столь незаслуженного вами недуга. А знаете что, расскажите-ка мне о себе! А вдруг я и окажусь тем волшебным целителем, который сможет вам помочь.                Они проговорили полночи. Удивительно, но спать совсем не хотелось.   И может быть потому, что ликёр, а может и потому, что впервые перед ней сидел ТАКОЙ человек, всё то, что за пять лет накопилось в потаённых кладовых её души: переживания, размышления, мечты, вопросы без ответов — всё хлынуло наружу, потекло, разбежалось, но тут же собралось и впиталось, как в промокашку, в его сочувствие и понимание.
И неожиданно она осознала: всё это время её сладко будоражил его  неотрывный взгляд, который говорил ей о многом. И хоть он и близко не выдерживал сравнения с магическим и властным взглядом  Макса, но всё равно он был приятен ей и притягателен.                Когда же губы их слились в горячем страстном поцелуе, сомнения вмиг улетели прочь. И то, что между ними случилось после этого, было  совершенно очаровательно!..                Ведь она впервые за столько лет вновь почувствовала себя Женщиной: желанной и удовлетворённой!                И, главное, несмотря на то, что Писатель был значительно старше Евы,  перед уходом ранним утром он недвусмысленно дал ей понять: она нужна ему не на одну ночь.
                III
(И он не обманул её, ребята.)               
Они стали встречаться. Каждый день.                И каждый раз  Соболья Шуба придавала Еве уверенность в себе и ощущение того, что, да, она достойна внимания человека, которого боготворила вся страна.                Когда в один из дней Ева рискнула прийти на свидание вместе с Даней, к её радостному изумлению, мужчины мгновенно нашли общий язык.                И первым вопросом сына на следующее утро был:                — Мама, а можно он будет моим папой?                Нет, Ева не влюбилась в Писателя...                Была ли она очарована им?                Да!                Ей льстили его галантность, забота и, конечно же, завистливый шёпот за спиной, когда она в своей необыкновенной  Шубе, с голубоглазым Даней с одной стороны и с элегантным кавалером — с другой — прогуливались по центральной улице её родного городка.         Писатель нравился ей, и Ева этого не скрывала.   
И хоть его почти юношескую влюблённость, не свойственную его возрасту, тоже невозможно было не заметить,                всё же она была потрясена, когда он сходу предложил ей с Даней рвануть к нему в столицу. Причём, не просто погостить, а переехать насовсем, жить вместе.
Вот так уже через две недели наша Ева и её сыночек оказались в самой прекрасной столице в мире. И быстренько освоились в трёхкомнатной уютной квартире первого мужчины, которого Данька легко называл «Папа», слыша в ответ: «Сынок».                А Ева совершенно неожиданно для себя сразу же оказалась в центре культурной и слегка политической тусовки, набросившейся на новую пассию Писателя, как на заморскую диковинку, в попытках выяснить, и что же такого необычного нашёл в ней самый завидный жених столичной богемы.
(И понеслось!..)
Званные ужины, светские рауты, презентации новых книг, художественные выставки, спонтанные полёты на моря и в горы, в близкие и дальние  страны — в этом чудесном вихре, как в Венском вальсе, Ева кружилась, не останавливаясь.                Как будто, навёрстывая упущенное за все предыдущие годы.              «Вот это — жизнь! Вот это — краски! Ведь это то, о чём я и мечтала!»  — мелькало иногда в её хорошенькой головке».
В один из дней Писатель, опустившись на колено, ей преподнёс кольцо с бриллиантом и сделал предложение. В груди приятно потеплело, и она ответила:                — Конечно: «Да!» Только давай пока не будем очерчивать границы нашего романа официозом. Ладно?                Но вскоре передумала, и в один из редких моментов передышки от фейерверка малых и больших событий они с Писателем расписались, устроив небольшую свадьбу «для своих».
                _______________________
    Прошло пару счастливых лет.                Лет, когда любовь с его стороны, а нежность  с её  — окутывали маленькую семью душевным покоем, как окутывает плечи  предвечерний туман после жаркого дня на берегу живописного озера.
Они, как голубки, почти не расставались, и это был самый заметный период творчества Писателя.                Он стал лауреатом всевозможных премий, десятки тысяч его книг печатались на разных языках.                А Ева же с Собольей Шубой вместе по-прежнему блистали на разных обязательных и не совсем — тусовках.                И, конечно же, зимой и ранней весной у входа в фойе театров или концертных залов, встречаясь со знакомыми и полузнакомыми людьми, она по прежнему наслаждалась восхищением окружающих её красотой, и роскошью Собольей Шубы, ставшей ей лучшей подружкой, самым близким, почти живым  существом.
                IV
     Прошла-проехала ещё парочка лет.                В элитном окружении Евы всё чаще зазвучали  разговоры о скором возвращении суровых прошлых времён, когда ничего нельзя было купить, и (самое страшное!) не всё можно было достать. Забеспокоился и наш Писатель.  Однажды за ужином он, будто  невзначай, спросил:                — Милая, а как ты смотришь, если  мы  переедем жить  в другую страну? Ну, например... в  Страну Покоя?                Ева не возражала, и через некоторое время, понадобившееся для оформления необходимых виз, вся их семья улетела  в благословенную (по слухам) Страну Покоя.                А там уже их уже ждал прекрасный дом с четырьмя спальнями.             И новый вызов — чужой язык.                Не долго думая, Ева отправилась в престижный колледж, чтобы учиться говорить и понимать этот язык Страны Покоя.                А Даня с головою окунулся в школьный мир и через полгода уже не отличался от одноклассников, опережая их по математике.               Зато с Писателем случилась целая беда — его, как подменили.                Казалось, будто бы ничто его не радует: он сутками валялся на диване, листая по телеку каналы и прихлёбывая местное пиво, к которому пристрастился уже здесь.                Он не писал ничего нового и в основном молчал.                На вопросительный же взгляд жены, ответ его, как эхо, звучал всегда один и тот же:                — Ещё не пришла... — имея ввиду Музу.                И чтобы совсем не закиснуть, он  повадился чуть ли не каждый день катить с ночёвкой на рыбалку, по выходным беря с собой и сына. Однажды, когда Дане было уже десять лет, сидя с Писателем на берегу тихого озера и наблюдая за неподвижными поплавками, Даня спросил:                — Па, ты раньше был такой весёлый, ну а сейчас всё больше  грустный... Почему?                Писатель помолчал, собираясь с мыслями.                — Знаешь, сынок, я и сам толком не знаю... Как будто, всё тут хорошо, в Стране Покоя. Чистенько, аккуратненько. Домики, как в сказках братьев Гримм. Ухоженные лужайки, парки, фонтаны. Да и люди... такие вежливые. Пожалуй, аж чересчур. При встрече даже незнакомые  расплываются в улыбках и спрашивают: «Как дела?»                Хотя, на самом деле, твой ответ их не интересует. И всё же... — он опять помолчал.                — Ты понимаешь, как будто невидимая паутина опутывает мои мозг и  сердце. Стремления, желания, энергия, переполнявшие меня на родине, куда-то улетучились. И весь я — ну, как в коконе личинка. — Писатель вздохнул. — Наверное, я непонятно говорю, сынок? Или...     — Да нет, я  понимаю, папа. Я тоже поначалу скучал по пацанам с нашего двора, а сейчас у меня вон столько друзей в классе... Ты тоже привыкнешь. Надо только  найти себе друзей!                «Найти друзей...  Где ж их найдёшь? Их, как и женщину любимую, или посылает тебе Судьба, или нет. В Стране Покоя я таких пока не встретил. И встречу ли?..» — следя за дремавшем на водной глади поплавком, с грустью думал Писатель.   
                ________________________________               
Вот так они и жили... И несколько прошедших лет забот почти не знали: его гонораров от издания и переиздания прошлых книг вполне хватало и на оплату дома, и на учёбу Дани, и на развлечения.               Но вскоре Ева — более практичная и денежки привыкшая считать —заметила, что ручеёк доходов прежних стал потихоньку иссякать.               
Тогда как ручеёк их земляков в  Страну Покоя  становился всё полноводней с каждым годом.                И  денежки с собой они везли немалые.                А главное, им всем ведь нужно было где-то жить.                « А что если и мне попробовать заняться делом? Писатель приумолк, не пишет, не творит. Страна Покоя явно не пошла ему на пользу. И мне домохозяйкой скучновато — нет ни приёмов, ни тусовок. Язык освоила и город знаю тоже. Пока ещё не всё потратили, надо вложить в тот бизнес, что, по словам знакомых, растёт и пухнет каждый год. В строительство...» — подумала она.                Все это Ева объяснила Писателю и, поуговаривав его немного, заручилась согласием открыть своё дело.                А тут, как по заказу, пришёл солидный гонорар от переиздания последней книги. И сняв со счета больше половины имеющихся на нём денег, Ева быстренько купила за недорого старый-престарый  дом, но в неплохом районе. Затем, используя газетную рекламу,  набрала пул строителей.                И вскоре развалюха приказала долго жить, а на её месте стал, как на дрожжах, расти большой  красивый современный дом.
(Ну, что я вам могу сказать, ребята? Я удивлён, да и не только я.)
Ведь наша Ева и сама не ожидала, что это дело так увлечёт её, утянет за собой.                Строительные магазины, выставки и каждодневный выбор материалов — всё модерновое, сверкающее, классное!                И суперинтересное общение с солидными людьми! По делу, а не по былым дурацким пустякам, как на тусовках дома.                А, главное — крутое ощущение себя хозяйкой  — «боссом» —конечно же приятно щекотало нервы.                Она, как и Писатель прекрасно понимала — открылась новая страничка в жизни Евы, раскрывшая неведомую ранее ни ей и никому грань её личности.               
(Вы спросите: «Так что, ура?! Всё класс?!»  — Отвечу: «Нет. Не всё так просто! Почему?»)
А потому, что теперь она практически пропала из дому, уматывая на работу в восемь утра и возвращаясь в восемь вечера.               
А наскоро поев, хваталась за  появлявшиеся из ниоткуда журналы «О Доме», чтобы быть в курсе всех новинок своего дела.                Общаться с мужем стало некогда, да и на какие темы?                Как будто всё уже говорено-переговорено за все прошлые годы, а новых тем не нарисовывалось. Делиться же с Писателем тем, что происходит в бизнесе, ей абсолютно не хотелось:                «Ещё, не дай Бог, вмешиваться станет! Давать советы! Чего-чего, а этого мне точно уж не нужно! И мне, и делу моему!» — Так думала она. И дело её не подвело.                Продав свой новый дом, Ева заработала столько, что о деньгах на следующий год уже можно было не беспокоиться.
                VI
     Теперь время не шло. Оно летело..                Всё это время Еве было недосуг заметить, что муж её страдает не столько от вынужденного бездействия, а столько от того, что весь их жизненный уклад съехал совсем в другую сторону.
(Но и это, друзья мои, ещё не самое страшное...)
     А страшно стало ей тогда, когда однажды, проснувшись утром (и совсем не добрым), Ева с ужасом осознала, что не уследила, когда все те нежные чувства, которые она раньше питала к мужу, куда-то исчезли. Куда-то ушли.                Обожание в нем творца, уважение к настоящему мужчине и страсть – куда же без неё – всё испарилось, всё!                Она, как будто впервые, со стороны взглянула на  него спящего и удивилась, как же он резко изменился: постарел, подурнел.                И чётче обозначились морщины.                Даже запах,  его запах, который всегда с полуоборота заводил её,  стал другим. Чужим и неприятным...                Её взгляд медленно полз по комнате и вдруг остановился на их большом совместном цветном фото в красивой раме, висевшем на противоположной стенке.                На нём они, обнявшись, стояли на белоснежном песке под раскидистыми пальмами на берегу океана. Такие загорелые, счастливые. На лицах неподдельные улыбки.               
И вдруг, как в кадрах замедленного действия, на её глазах — лицо Писателя враз пожелтело, сморщилось и стало жалким и несчастным. Ева закрыла глаза, открыла вновь и... ничего не изменилось — на фото рядом с ней застыл чужой старик...                И тут же подленькая мысль:                «А времена-то изменились! Да,  раньше я и Даня... я  — дома, Даня - в школе — мы от него зависели. Во всём! Ну а сейчас? Да я пашу, как лошадь, и  приношу намного больше,  чем он, валяясь на диване!»
(Как видите, друзья, другая мысль, как то, что весь этот успех построен на его деньгах, ей почему-то в голову не залетела.)
И в тот же день Писатель обнаружил перемену в Еве.  И побледнел. Он ничего не мог понять, пытался разобраться в себе и в ней, пытался говорить — всё бесполезно. Она, словно улитка, спряталась в свой домик из игнора, и достучаться было невозможно.                «Если кого-то я любила в прошлом, так только Макса... — думала она. — Писатель нравился мне, и не больше. В первые годы. Но ведь тогда он был другим. Совсем другим! Орлом! Ну а сейчас... Где его крылья? Где? Сложил их на диване и даже пёрышки не чистит! Конечно, жаль... но я-то тут причём?..»                Писатель же любил её по-прежнему, всё так же романтически и сильно. Прикосновенья, поцелуи и объятия — всё это ведь ему по-прежнему до боли было нужно! Как воздух! Как вода!                Он чувствовал, как с каждым днём жена всё больше отдаляется, и чтоб хоть как-то удержать, пытался вновь вернуть её расположение: морские  путешествия, не в очередь подарки.                Но... лишь  на время возвращалась теплота.                Да, только на короткое.                Совсем короткое.                А затем Ева снова погружалась в свою  жизнь, в которой ему (и он  понимал это) вообще не было места.                Их ласки - маленькие праздники - стали настолько редкими, что она даже удивлялась, как раньше для неё какое-то значение они могли иметь.                Теперь всё стало буднично, рутинно. И Ева намного чаще говорила: «Нет», чем «Да». А вскоре уже можно было и не спрашивать. Не было смысла...
Они почти не разговаривали, а его попытки разомкнуть этот порочный круг, натыкались на её холодный взгляд.                А иногда и того хуже – этот взгляд зиял пустотой.
(Вы скажете: «Так что? «Лэнд Ровер» их семейной жизни мчится под уклон, всё больше набирая скорость? И долго ли ему так мчаться?..» — Ну, что ж. Посмотрим вместе...)
                VII
Однажды зимой под вечер Ева заехала в своей  собольей Шубе в очередной почти достроенный ею дом.               
А в Шубе потому, что первоначально направлялась в СПА-салон, но в это время ей позвонил прораб её строительства, и попросил о встрече на объекте: «Буквально на десять минут по важному вопросу».                Популярный профессионал — он работал сразу на нескольких хозяев.     И хоть звёзд с неба не хватал, но был успешен, молод и обаятелен. — Ну, если только на десять минут... — согласилась Ева и изменила маршрут.                По дороге, она думала, что ни его мужественное лицо, ни накаченная фигура  никогда не привлекали её.                Но вот взгляд ....  Взгляд, который она не раз ловила на себе. Заинтересованный и многообещающий.                Это был почти тот же по силе фантастический взгляд Макса,  единственного мужчины, которого она когда-то любила взахлёб. (Возможно и сейчас ещё любила.) Родного отца ее Даньки.                Под этим взглядом Ева сразу оживала, и мир окрашивался в краски так, как она мечтала. Поэтому и предстоящая внеплановая встреча вечером заставила вдруг сердце биться чаще.                Войдя в почти готовый и просторный дом,  она не увидела в нём ни одного рабочего, чему  немало удивилась.                Проследовав на еще не установленную до конца кухню, Ева  остановилась, наткнувшись на пронзивший её неистовый взгляд ожидавшего её мужчины.                И в тот момент, когда она, не в силах сопротивляться, рванулась навстречу, тот подхватил её на руки, опустил на  мраморную столешницу кухонного стола и, шумно дыша от нетерпения,  резкими и быстрыми движениям стал расстёгивать на ней Шубу.                Ева слышала, как гулко, будто невидимый колокол, бухает её сердце, и до боли желала только одного: «Скорее же! Скорее!..»
     Да только не тут-то было!
    Шуба не расстёгивалась!
Что он ни делал, как не впивался сильными пальцами в будто ожившие  застёжки — бесполезно!  Они намертво склеились с петлями, и ни одна из них не поддалась его неистовому напору.               
Шуба яростно сопротивлялась!
Тогда мужчина, грязно выругавшись, просунул руки между застёжками, сграбастал обе полы Шубы и с натужным криком рванул их в разные стороны, вырвав застёжки с мясом.                А затем одним движением сорвал с Евы  последнее ожидаемое препятствие.                Ева вскрикнула, и уже через миг погрузилась в давно забытое, испытанное только с отцом Дани, божественное пламя, напрочь отключившее её разум.                И вместе с неистовыми языками этого пламени она извивалась и танцевала, стонала и кричала, улетала в небо и возвращалась на землю, потеряв ощущение времени и пространства.                И так до самого утра...
                _____________________________
      Спа-салон в тот вечер остался без клиентки...
                ______________________________
   Она не помнила, как доехала домой. Как отмокала в наполненной пеной ванне. Как рухнула спать.                А когда проснулась, обнаружила себя не в супружеской кровати, а на диване в гостиной.                А за окном, отражаясь в мириадах крошечных  снежинок, уютно укрывавших собою  землю,  ярко сияло солнце.                Зимний день был в полном разгаре.
                _________________________
     Писатель, наш умный, но окончательно потухший Писатель, конечно же, все понял.                Это была черта. Красная линия. Жирная точка в их отношениях, поставленная ею.                «Сознательно поставленная ею!» -- Как думал он.                « Спросить? И что услышу? Ложь или...  правду? Так ведь одно хуже другого! Услышу ложь — бокал с отравой выпью. Услышу правду — в сердце нож воткну. Только сильнее рану растравлю!  И если не смогли по-человечески поговорить до этого, сейчас тем более не стоит. Бесполезно...»                Он, молча, неторопливо собирал свои вещи, изредка поглядывая в её сторону, крохотным краешком души ещё надеясь, что вдруг она окликнет его, остановит.                Нет, не окликнула. Не остановила.
И в тот же день с тяжёлым и разбитым сердцем он улетел назад на родину, в свою квартиру. Готовясь жить воспоминаниями о тех теперь таких далёких днях, когда они когда-то были  счастливы втроём.                А на кухонном столе Евы белела записка.                Она открыла её и прочла:                «Мы прожили с тобою десять лет.                Ты знаешь,  у  любой пары после стольких лет совместной жизни страсть постепенно утихает.                Но всё хорошее: забота, чувства, мысли, время, осуществлённые мечты, всё то, что дарим мы друг другу – оно не эфемерно! Оно было! И именно поэтому в душах супругов обычно поселяются: Тепло и Благодарность, Уважение — всё то, что составляет Чувство, которое  называют — Чувством Родного Человека. Чувство, которое их держит вместе, не даёт расстаться! А у тебя?..  За десять лет оно не появилось?..»                Перечитав ещё раз, Ева с облегчением вздохнула. Ведь что она могла сказать, если бы он не написал, а в лоб залепил ей этот вопрос? Что?               
Только одно: «Ты прав. Не появилось...»       
 (Вы думаете, это финал? Так ещё нет...)               
                VIII
Да, Ева была действительно благодарна за то, что Писатель избавил её от мучительной  сцены, а перед внутренним взором уже маячил образ её вчерашнего красавца. Неутомимого, сильного.                Внизу живота вмиг вспорхнули бабочки, и всю её охватило знакомое вибрирующее  тепло.                Приведя себя в порядок, она вдруг заметила свою Соболью Шубу.             Не висящую, как всегда гордо на деревянных плечиках в шкафу, а, видно, наспех сброшенную  сегодня утром и теперь обиженно свернувшуюся бурым комком на полу в прихожей.                Она подняла её с пола, повесила на плечики и впервые за много лет посмотрела на неё внимательно.                Это была уже совсем не та, полная мягкой пушистой  нежности, её Чудо-Шуба, которую Судьба ей  подарила в незабываемое утро много лет назад.                Потёртости на локтях и пониже спины, местами вылезший мех,  маслянистые пятна после вчерашних «пламенных полётов» в  новом  доме и ни одной застёжечки на ней.                — Боже, какая же ты стала старая и страшная, — скривилась Ева, — и как я этого не замечала раньше.  Ведь ты давно уже совсем не та, не та... Да, было время, когда ты согревала и украшала. Ты даже сделала меня Дамой. Но, дорогая, всему своё время. Пора заканчивать наш затянувшийся роман.                — Пора... — вдруг вздохнула шуба, — я тоже устала,  да и вообще ... в последние годы всё у нас с тобой не так. Ну, что ж, думаю, я вполне заслужила свой антимолевый чехол и тёплое сухое место в твоей огромной комнате для одежды. И, ты, конечно же, не откажешься проветривать меня  хотя бы пару раз за год?                Быть может Ева не услышала этот вопрос или сделала вид, что не слышит. Она скомкала шубу, как старую ненужную изношенную тряпку, засунула её в чёрный полиэтиленовый мешок и выбросила в синий мусорный бак, куда бросала прочитанные газеты, картонную упаковку и негодный пластик.
     И на следующее утро грузовик – мусорщик высыпал содержимое бака в своё чёрное чрево и увёз на свалку...
                IX
А Ева прилегла на диван и, вспомнив прошлую ночь, задумалась:   «Так что же это было? Измена мужу? Почему? Да нет, не так всё просто!                И я заранее ни разу не планировала диверсию против семьи! Нет, Боже упаси! Так что же это было?                Наверное... это была... внезапная попытка почувствовать себя живой в том мире, где моё собствененое «я» давно уж растворилось в привычных функциях «жены», «добытчицы» и «матери».                И это даже не из-за того, что не хватало мне любви в семье, а из-за иллюзии стабильности, когда глухую тишину мы принимали за покой, а жизнь без ссор — за признаки гармонии.                И я не интерьер, каким, наверное, считал меня Писатель.                Ведь, это он молчал неделями, валяясь на диване и пропадая на рыбалке. И это он посеял смерть надежды на понимание внутри семьи! Он!                И вот поэтому внимание коллеги, его горячий взгляд — был для меня глотком воды в пустыне! Он оценил меня не за умение готовить ужин, а лишь за женственность, за сексуальность!                Я  — уникальна и желанна для него! И это — как наркотик!                Я на него подсяду?! Ну и пусть! Ведь он и есть наилучшее лекарство — от собственной невидимости! И, наконец, я снова чувствую себя не функцией, а Личностью! Так что — вперёд!»                Успокоив и подбодрив себя таким образом, Ева протянула руку за телефоном, набрала номер  своего неистового любовника и, вся сияя от предвкушения нового свидания, сообщила, что теперь она свободна, как ветер в поле и как птица в небе!                А затем пригласила на ужин к себе домой.                — Надеюсь, адрес не забыл?— Игриво поинтересовалась она.              И прозвучал ответ, как приговор:                — Послушай, малышка, нам было хорошо вчера и даже очень. Но продолжения не будет. Жена вернулась из поездки, навещала маму. Не обессудь. Тебе ведь тоже было хорошо?! Да, кстати, дом закончим через десять дней. Ищи богатых покупателей!.. Удачи!                Обалдев от услышанного, она  рухнула на диван с сердцем, выскакивающим из груди. Боль, обида, разочарование и ощущение опустошённости  — жгли душу, не давая успокоиться.                «Как?! Как это может быть?! Да я... из-за него!... Практически, из дома выгнала родного мужа! Разрушила семью! — Казнилась Ева. — Хотя... себе-то не соврёшь — расстаться с мужем надо было раньше! Намного раньше! И почему тянула? Да потому, что просто боялась... одна остаться? Ну, вот, и всё равно осталась... Что дальше? Что я скажу Дане?..»                Рука сама нырнула в стеклянный бар, достала чуть початую бутылку «Хэннеси», и Ева прямо из горла хлебнула раз, другой и третий.                Обожгло.                Не полегчало.                Когда же, наконец, ей удалось уговорить себя, что не сошёлся клином свет на этом подлеце, вдруг затрещал мобильник.                И прямо в ухо —  крик:                — Мадам, пожар! — Орал сантехник, который должен был сегодня в новом доме заканчивать свою работу. —  Не знаю, что произошло, но только... верите, буквально, ну,  из ничего — дом вспыхнул Синим пламенем! Я еле  выскочить успел, даже одежда обгорела. Скорее приезжайте!                «О. Господи! Только не это! Так. Без паники! Пожарные потушат! Они тут прилетают вмиг!»                С этой надеждой Ева выбежала на улицу, прыгнула в свой «Лэнд ровер» и помчалась не обращая внимание на светофоры. Но после (в третий раз) пересечения на красный свет, её догнала сначала воющая сирена, а с ней и полицейская машина.                — Мадам, ваши права, страховку! О, алкогольный запашок?! Ну-ка, прошу вас, дуем в трубку! Сильней, пожалуйста! Всё ясно. Машину заберём на штрафстоянку. До вынесения решения суда!                Плача и размазывая тушь по всему лицу, она, вызвав такси, еле уговорила инспектора отпустить её на пожар.                К этому времени от нового красавца-дома остался лишь фундамент.  Пожарные были бессильны. Хорошо ещё хоть никто не пострадал.
                _____________________________
     (Но и это ещё не всё, друзья мои. Беда, как вы знаете, не приходит одна!)
     Глядя на пепелище, Ева с неописуемым ужасом  поняла — она больше... не чувствует себя Дамой.                Кем угодно, но только не Дамой!                И это было отвратительно! И унизительно и тяжко. Из глаз ручьём хлынули слёзы. Она  вспомнила, что это ощущение исчезло у неё ещё вчера, в тот самый миг, когда она, не глядя и не думая, захлопнула крышку мусорного бака, куда швырнула пакет с Собольей Шубой.                Только тогда вся в эйфории от своей свободы она почему-то не обратила на это внимание.
                _____________________________
 Несколько суток Ева жила, словно в прострации, вновь чувствуя себя отверженной никчёмной  неудачницей, как  в долгие унылые годы на своей первой работе.                Сердце её рвалось на части, рассыпавшиеся жгучими искорками по душе, страдающей от нестерпимой боли.                Сто раз прокручивая в голове события последнего времени, она судорожно пыталась отыскать причину всех своих несчастий, внезапною лавиной обрушившихся на её плечи.                Пыталась зря. Не находила. И подсказать никто не мог.                Друзей себе в Стране Покоя она не завела.                А кроме друга близкого, ну кто ещё подскажет?!                Когда же, наконец, она пришла в себя, то поняла:                Судьба поставила ей шах и мат!                Её последний бизнес — тот сгоревший дом — был куплен в самом дорогом  районе. Зачем? Для большей выгоды!                И  ей пришлось не только обнулить банковский счёт, но и заложить их семейное гнёздышко, взяв частную ссуду под заоблачные проценты.                К тому же, как назло, желая сэкономить на расходах, она  не стала страховать объект. И это было роковой ошибкой.                С леденящим душу ужасом Ева осознала, что полностью разорена, и единственное, что остаётся, это продать их дом и машину, чтоб рассчитаться с кредитором. Оплачивать ссуду было просто нечем.      «А сказка-то о Золушке... на самом деле и совсем не сказка... — долбили мысли. — Часы пробили полночь и конец... Карета превратилась в тыкву, наряд принцессы — в рубище, а вместо обожания — отверженность и одиночество!..  И что осталось?        Собрать последнее  и вместе с Даней...  что? Лететь  обратно?!  В Страну  Несбывшихся Надежд, название которой тоже  изменилось?..»                Теперь она звалась короче — Страна Надежд.                Найти работу стало в ней совсем не просто.                Но Еве повезло. Местечко  всё-таки нашлось.                Где?                А уборщицей в стареньком, бревенчатом, одноэтажном здании всё той же детской библиотеки...                Той самой, в которой небольшие оконца прикрыты серенькими матерчатыми занавесками, слегка прогибавшими ветхую бельевую верёвочку, державшуюся на честном слове...
                ___________________________________________               
                Конец Первой части? 


ЧАСТЬ 2.
               
I
Как капли редкого дождя по мутному стеклу, скользили дни, неизменно окрашенные в тот же цвет, что и занавески на окнах детской библиотеки.                Даже когда за ними сияло солнце, для Евы цвет тех дней по-прежнему был серым. Скорее всего, потому, что настроение её после столь «триумфального» возврата в свой городок и в свою крохотную старую квартирку никак не поднималось выше плинтуса.                Да и с чего бы ему подняться.  После столицы, а тем более, после Страны Покоя и снова — в своё захолустье?!                Таким её  минорным настроением пронизан был  весь первый год в родных местах.                «Какая же я дура!  — время от времени пропекала себя Ева. — И до чего я докатилась?! Квартирка —  конура, глаза бы мои её не видели! Зарплата на работе — слёзы... Если бы не  остатки былой роскоши, не прокормила бы нас с Данькой. Только... на сколько хватит этих баксов?  А что потом?...   Выпихивать из школы сына, толкать его искать работу? Сломать ему судьбу? И кем тогда он будет? Нет, ни за что!  Она зажмуривала глаза и тут же, как назло, её воображение выуживало из кладовых памяти картинки их роскошной жизни с Писателем и Даней в Стране Несбывшихся Надежд, ну а затем  — в Стране Покоя:                «Неужто это было всё со мной  ещё недавно?! А кажется, как будто сотня лет назад, в другой какой-то жизни. И почему Судьба  немилостива именно ко мне? Ведь я... я никому не делала плохого ...  Что предпринять? Смотаться к экстрасенсу? Узнать, что суждено нам с сыном? И зачем? Судьбу не изменить.  А что, если рвануть в столицу и навестить Писателя? Ведь брак наш так и не расторгнут. Я представляю, как же он обрадуется! Ведь он любил меня и баловал! Любил... Значит, простит. Да и Данька частенько о нём вспоминает.    Эх, попытка не пытка. Хотя... а что я чувствую к нему? По-прежнему одну лишь только жалость...  Лишь жалость. Ну и что с того? Всё ж лучше, чем в моём болоте киснуть...»
                II
(И тут вопрос, сударыни и судари: ждал ли Писатель свою Еву?)               
Когда вернулся он назад, в Страну Надежд, то в основном винил себя:                «Нам было так уютно здесь... Зачем увёз я их в Страну Покоя?                Да, получается, уехав на чужбину, я сам и вымостил дорожку, ведущую     нас к краю пропасти... Да, сам!»                Так он казнил себя пока...                В один из вечеров его нашёл и пригласил на встречу  уже знакомый нам  — Художник  — Анриетты муж — приехавший на выставку в столицу.                Они зависли в ресторане «Грузия», как два старинных закадычных друга в былое время их душевных посиделок.                Конечно же, не мог Писатель не поведать другу о личном горе, его не          отпускавшем до сих пор.                Ну, а где горе, там (само собой понятно) летят-спешат рюмашки с водочкой  — да строем ровненьким, ритмичным, журавлиным. Летят, чтоб раненую душу успокоить.               
Послушал его исповедь Художник, и, положив на плечи руку, ответствовал:   — Эх, брат мой, это горе — не беда! Ведь ты же помнишь поговорку           умную:                «Если жэна уходит к другому, то нэизвэстно, кому повезло...»                — с кавказским акцентом пропел Художник.                — Ну, помню...                — А раз ты помнишь, то и уйми свою печаль! Я вот как понимаю — не в    силах была Ева оценить ни твоего  таланта, ни доброты душевной, ни того, что её Дане ты родным отцом  стал. А, главное, любви твоей глубокой,        искренней не оценила! Не смогла понять! — Художник помолчал.                — И, ты не обижайся, но, думаю, что и тебе не удалось ни разгадать свою  любовь, ни до конца понять. Согласен? — Он положил другую руку на       плечо Писателя и, заглянув ему в глаза сказал:                — А  вывод тут один: не ты — её мужчина и не твоя она — женщина! И   не была твоею никогда!! — Художник снова сделал паузу.                — И, хоть обиду-боль твою я понимаю, но только ты  — мужик не слабый. А потому зажать в кулак своё ты сердце должен и точку жирную поставить, сказав себе, то что я тебе скажу сейчас: «Моя судьба...  не кончена!      Она теперь лишь начинается!» — Давай, брат!»  — и Художник                обновил их рюмки.                — Скажу тебе ещё, и ты слова запомни эти, — чуть заплетающимся             языком закончил он свой спич. — И дня не пробежит, как встретишь ты,    дружище, ту, которая единым взглядом ласковым очей своих твои       печали  все из сердца выметет. И заживёте вы с ней счастливо! Ну, что, давай по крайней! Поехали! — И он одним глотком осушил  свою рюмку. Из ресторана они выползли «тёпленькими».                — Слышь, ты может быть такси возьмёшь, — предложил Художник. —   Я-то тут рядом, ну а тебе почти полгорода ещё на своей тачке гнать...                — Да, всё путём! — Похлопав друга по плечу, сказал Писатель. — Я           потихонечку, помаленечку... не нарушая. — И с этими словами он сел в      свой старый, но довольно крепкий «Джип» с железным бампером и              покатил к себе домой.                Подъезжая к дому и поглядывая, где бы припарковаться, он вдруг невольно стал свидетелем действа отнюдь не театрального. И то, что он увидел под светом уличного фонаря, ему совсем не понравилось.                Ведь прямо на его глазах, откормленный бугай в надвинутой на лоб            бейсболке тащил к машине сопротивлявшуюся изо всех сил и громко кричащую девушку. На её лице, перекошенном гримасой боли и обращённом в сторону Писателя, застыл смертельный испуг, а длинные     светлые волосы разлетелись во все стороны.                Когда же она, извернувшись, вонзила зубы в руку похитителя, тот с силой обрушил пудовый кулак ей на голову, подхватил на руки и, открыв заднюю дверцу, швырнул, словно мешок с картошкой, на заднее сиденье                замызганной и дышащей на ладан «Лады».                Времени на раздумья не оставалось.                Писатель до упора утопил правую ногу в педаль газа. Джип прыгнул и          рванул вперёд. Ракетой пролетев их разделявшую дистанцию, он с силой   протаранил зад хлипкой «Лады».                Не чувствуя боли и  не обращая внимания на разбитый нос, Писатель сдал назад, выскочил и, подбежав к побитой машине, с силой рванул на себя       заднюю дверцу.                Пред ним предстало зрелище — не для слабонервных.                Не успевший пристегнуться бугай влип в рулевое колесо — не отскребёшь.                Девушка, слетевшая с сиденья на пол, признаков жизни тоже не подавала.Писатель быстро и бережно, словно хрустальную вазу, вытащил её из        машины и, подняв на руки, занёс в свою квартиру. Он положил её на диван, побрызгал водой в лицо и, увидя, что она открыла глаза, попросил                подождать его.                Затем он быстро  спустился вниз и отогнал машину на соседний паркинг.             Когда же, возвращаясь, он снова подходил к подъезду, на  прежнем месте «Лады» не увидел. Как будто  там её и не было..                Войдя в свою квартиру, он опешил. Диван был пуст. Комната тоже..                «Ушла...»  — почему-то с сожалением подумал Писатель.                Но в тот же миг увидел девушку, выходящей из ванной комнаты, где она,   видимо, пыталась привести себя в порядок.                И тут он разглядел её поближе.                Высокий благородный лоб, чуть-чуть раскосые огромные глаза каштаново-зелёного оттенка, немного удлинённый аккуратный носик, овал манящих   губ и снежно-белая кожа притягивали взгляд так, что не оторвать.                — Меня зовут Маша...  Ой, а у вас на лице кровь!.. —  Воскликнула она. — Давайте помогу!                Когда же через минуту её нежные пальчики коснулись его лица и стали      смывать с него кровь, Писатель закрыл глаза:               
«И дня не пробежит, как встретишь ты, дружище, ту, которая единым взглядом ласковым очей своих твои печали все из сердца выметет. И             заживёте вы с ней счастливо!» —  Прилетели к нему вновь слова              Художника, произнесённые лишь час назад.                «Да я бы за такой... хоть на край света!» — подумал Писатель.                Но на край света — не понадобилось.                Как оказалось, Маша жила в соседнем подъезде. Только приехали они в      столицу с мамой всего лишь пару месяцев назад.                А неудавшийся головорез был чокнутым поклонником с её же городка,       который выследил её в столице: «Ты всё равно будешь моей! Не хочешь           по-хорошему, так будет по-плохому!» — Это последнее, что слышала она, когда он стал тащить её в машину.
Ну а на следующий день в квартире Маши прозвенел звонок.                В дверном проёме  алым пламенем пылал букет пурпурных роз. За ними  — голова Писателя. С распухшим красным носом...                — О, это вы? Входите!... — на её щёчках заиграл румянец, а на губах —      весёлая улыбка.                Да, Маша ничего о нём не знала, но это-то и было классно для  обоих!                Ведь полюбила-то она не славу его или деньги, а самого его —  простого    человека, вчера лишь спасшего её от похищения.                И видела в нём настоящего мужчину, такого, о котором и мечтала!                А вскоре переехала к нему. Чтобы больше никогда не  расставаться.
           (А что же наша Ева, судари и сударыни?)
А наша Ева, облачившись в свои лучшие наряды и наведя боевой раскрас,  в урочный день решила осчастливить своим явлением столицу.                И с удивительно спокойным сердцем она, поднявшись на седьмой этаж,         звонила в ту квартиру, где все они с Писателем и Даней когда-то были                счастливы втроём.                — Кто там? — приятный женский голос.                — Я... я к Писателю...                Дверь отворилась и перед взором Евы нарисовалась такая красотка в           розовом халатике, что впору отправлять её на конкурс «Мисс  Вселенная».                Мельком взглянув на Еву, она неторопливо и грациозно повернула свою     прелестную головку в сторону гостиной:
— Милый... тут женщина... к тебе...                Послышалось знакомое шлёпанье домашних тапок, но Ева уже слетала        вниз по лестнице, позабыв о том, что там есть лифт.                «Быстро же ты утешился, мой милый... Быстро... — пронзали голову          мысли,  сердце переполняла обида, а на глаза наворачивались слёзы.                Она вновь почувствовала себя такой одинокой и несчастной, что, еле           добралась до вокзала. Бухнувшись на лавку ожидания, Ева не выдержала и разрыдалась в голос.                — И кто же обидел такую чудесную девушку? — раздался за спиной           бархатный мужской голос.                Слёзы высохли, и Ева  перестала плакать. Ведь этот голос она узнала бы из тысяч голосов в любое время дня и ночи.                Она подняла  глаза и... да!                Это был Макс.                Мужчина её мечты.                Родной отец её Даньки.                Прошло пятнадцать лет, а он почти не изменился. Всё тот же                умопомрачительный взгляд на простом, но таком родном для неё лице.       И неожиданно  сорвалось:                — И где ж ты был... всё это время?!                Макс тяжело опустился рядом.
                III
А вскоре наступила ночь. Их ночь. Ночь в поезде домой, летевшая так         быстро, как менее всего хотелось им обоим,                И этой ночью Макс впервые исповедовался ей и говорил с ней так, будто и не было пятнадцати прошедших лет разлуки.                — Ты знаешь, почему моя Катюша после школы лишь у тебя в библиотеке все вечера торчала? Конечно ты не знаешь! И я тебе сказать не мог... уж      слишком личное всё это было, — взгляд Макса улетел, умчался в прошлое.                —  А дело в том, что с детства у меня была только одна мечта — машину    заиметь. — Продолжил Макс. И было видно, что каждое слово, словно        глоток горького настоя, давалось ему с трудом.                — Ну, вот... в тот день, когда эта мечта исполнилась, у меня просто крышу от радости снесло. Я тут же посадил рядом жену, а Катюшу, ей тогда было всего три годика, на заднее сидение пристроил. И — за город на речку с      ветерком... Летим по трассе, машин почти не наблюдалось, ну я и дал сто   двадцать — столько лет мечтал на скорости промчаться! — Он помолчал.                — Не знаю, то ли наскочил на что-то, то ли что ещё... взорвалось колесо... Я руль не удержал... машину унесло с дороги, перевернуло дважды... —     Лицо у Макса сморщилось гримасой боли.                — Короче, нам с Катюшей повезло... ушибами отделались. А вот жена...     она после аварии той так и не оправилась. И к тому времени, когда мы        познакомились с тобой, она уже и не вставала, не могла ходить. Мало того, что боли донимали — даже снотворное не помогало —  она уже жила в       другом, своём каком-то мире, не узнавала нас. А Катя... не могла мучения   те видеть. Переживала страшно.  Плакала... Поэтому и после школы шла    к тебе в библиотеку уроки делать... — Макс помолчал.                — Любовь с тобой дала мне новый импульс в жизни, но бросить близкого мне человека, что по моей вине...  я и сейчас бы так не  поступил! Я делал   всё, что мог. Истратил всё, что заработал. Врачей столичных привозил,         лекарства заграничные... Не помогло...  — Макс отвернулся, вытер                повлажневшие глаза.                — Когда ты о ребёнке мне сказала, то, если честно... я тогда подумал, что   ты решила... привязать меня. Что ты...  слукавила... Ну а потом, когда узнал, что у тебя малыш, представил, что ты обо мне подумала.       Решил, что не простишь. Хоть часто наблюдал вас во дворе. Он, кстати,   на меня похож. — Так что ж не подошёл?                — Подумал, не простишь... Ну а потом и вы исчезли. Спросить некого        было. А вот сейчас, когда увидел тебя на вокзале плачущей, так резонуло,  будто сердце пополам. Скажи... есть у меня надежда? — Макс взял её за    руку. В глазах его была мольба.                Ева молчала. В ней намертво сплелись два чувства: вновь вспыхнувшей     любви и горькая обида за себя и сына.                — Послушай, Макс, мой Даня вырос без тебя. И у него характер... Не я —  он не поймёт.  — Ева проводила глазами пролетавшие за окном огни           небольшой станции.                — Да и я всё время буду помнить твою фразу: «Или ребёнок, или я!» — так, кажется, ты мне сказал тогда... Да, кстати, а где же Катя? Она с тобой?          — Нет, Катя выросла, она за рубежом, своя семья. А я — один. — Со           вздохом проговорил Макс. — Да, и, конечно, я вас понимаю. Тебя и             Даниила. Выходит, что жену предать не смог, а вас... И даже не прошу        простить...
Когда же наступило утро и поезд притащил их на родной провинциальный вокзал, они, кивнув друг другу, направились каждый в свою сторону,          одинаково сожалея, одинаково страдая.                Ведь расставанья этого — после волшебного их обретения друг друга  —     они сейчас желали меньше всего на свете...
IV
И вновь поплыли, словно тучи в  небе, унылые и серые деньки.                Что  на работе, что дома.                Единственный свой лучик солнца — Даньку — теперь ей удавалось видеть только утром перед школой и поздним вечером — большой уже, свои дела, друзья, подружки. А, значит, одевать и обувать его ей становилось всё         более сложно. Жестокую же истину — кончаются любые деньги — она      усвоила давно.                Конечно,  Ева знала, что Данька не теряет связь с Писателем, позванивая    иногда в столицу. Он был уже осведомлён, что тот не есть его родной отец, хотя по-прежнему звал его папой.                И, вспоминая о Писателе, нашедшем новую любовь, просить какой-то        помощи мужчину, которого из-за ненужности сама слила из своей жизни,  Ева, конечно же, не решалась.  Как не решалась обратиться и к Максу:  «Мог бы и сам спросить, на что и как мы существуем? А попрошайкой я не буду...»                Оставалось одно — поговорить с сыном.                Эх, лучше бы она не начинала! Ведь с первых слов ей стало видно, что      Даниил её совсем потух.                Привык ни в чём не знать отказа с юных лет.                Он так растерянно смотрел в её глаза, что сердце Евы сжалось от                сочувствия и от своей беспомощности.  Но утешения слова на ум не шли.                — Ты знаешь, Даня, — наконец, заговорила Ева. — Мне предложили тут ещё одну работу через месяц. В многоквартирном доме убирать подъезд. Пусть небольшие деньги, но... хоть что-то...                — Так это ж только через месяц... А ещё месяц ждать зарплаты... — с убитым видом проговорил Даня.                Оба не спали в эту ночь, пытаясь найти выход. Но так и ничего придумать не смогли.                На следующий день присел наш Данька в скверике за школой и, уронив на   руки голову, уныло размышлял:                «Все эти годы жил я, как у Христа за пазухой. Особенно, когда отец был     рядом. Но мне тогда особо и ничего не надо было. А вот сейчас, когда         пришла пора прикид сменить, да и вообще без денег туго: с Маринкой ни в кафе сходить, ни в ресторан, ни в клуб... В кино? В кино одни лишь лохи    девчонок  водят... Забросить школу и пойти вагоны разгружать? Не факт,   что и возьмут.  Ну, неужели нету выхода?.. Такого ж не бывает! Всегда есть выход, папа говорил. Эх, я бы всем рискнул...»                И только он подумал так, как тут же, будто бы из воздуха, возник и                приземлился  рядом парень. Стальные серые глаза и жёсткий волчий взгляд. Лет двадцати, в фирменных джинсах и чёрном кожаном  плаще.                — О, Даниил, привет! Я — Серый. — Он протянул руку.                А когда Даня протянул свою, его рука будто в железные тиски зажата          оказалась. Аж слёзы выступили на глазах. Но Серый руку отпустил.                — Так вот, пацан, базар есть.                — Со мной? Какой базар?  — в глазах испуг, в голосе дрожь.                — Ты заработать хочешь?                — А кто не хочет?! — Оживился Даня. — Что надо делать? И тяжёлая ль      работа?                — Да, нет! Работа-то не пыльная совсем. А бабки — то, что надо!                — И это как?                — Смотри, ты парень с головой. Так?                — Ну...                — И у тебя друзей по школе твоей море. Так?                — Ну...                — Вот тебе и «Ну...» Ты, Даня, видишь сам, какая нынче нервная пошла  житуха... И в школе, и вообще... Нервишки у ребят натянуты, как струны. Чуть что — конфликты, драки... Все на нервах.                —Согласен!                — Ну а у нас — волшебные таблетки. Враз вылечат, и настроение               улётное привалит. Короче, мы тебе таблеточки даём, а ты их — по               друзьям и по знакомым... за денежки, конечно. И хоть совсем недорого, но ты и сам прилично заработаешь, и корешам своим поможешь. И как тебе идея?                — Хм... а если заметут меня? А вдруг кто сдаст?...                — На то и голова у тебя, Даня, есть. Ты же отличник круглый! Что не сообразишь? Подсказка первая: начнёшь с проверенных приятелей,               посмотришь, приглядишься. Потом я научу, что и как делать.                Договорились?                — Можно попробовать...                — Э, нет, братуха! Пробовать не надо! У нас — вход стоит рубль, а выход —  сто рублей. Или ты с нами, или... носи и дальше свои позорные               кроссовки! Колхоз наш — дело добровольное. Мы никого не заставляем.  Сечёшь?! — И Серый замолчал.                — Короче, так, — продолжил он. — Подумай хорошенько. А завтра дашь        ответ. Я сам тебя найду. Пока... — И он исчез.                Ошарашенный Данька растерянно озирался вокруг — его внезапный           собеседник, как испарился. Его нигде не было видно.                — Вот чудеса, — подумал Даня, — он будто мысли прочитал! Лишь            только я задумался о бабках, и вот он — словно чёрт из табакерки выпрыгнул.  Да, надо хорошо мозгами пораскинуть, поговорить... не с         мамой же — с друзьями близкими. Что они скажут?
И разговор его сложился так, что когда Серый, вновь возникший, словно    призрак, на следующий день вновь протянул Дане свою стальную руку, тот, тоже с силою напряг свою, пожав ладонь...  своего босса.                Так началась новая жизнь, в которой Даня чувствовал себя, как рыба в воде. Уже через неделю он пришёл домой довольный и весёлый. А выложив на   стол кучу купюр, не меньше месячной зарплаты Евы, он объявил:               — Ма, я тут по случаю нашёл одну халтурку. И времени немного занимает, и платят там по-человечески. Так что... подъезды убирать тебе не надо. Ты не боись, мы проживём!                — С компьютером халтурка? — Глядя ему в глаза, спросила Ева.                — С компьютером?... Ну да... С компьютером. С чем же ещё?.. — Уставив взгляд в открытое окно, напропалую врал ей Данька.                И Ева успокоилась. Она гордилась сыном, впервые показавшим себя не     мальчиком уже, но настоящим мужиком, способным позаботиться о них    обоих.                Только недолго музыка играла.               
В одно совсем не доброе утро в библиотеке нарисовался их участковый                лейтенант  Аникин. Ещё мальчишкой Ева его знала — любил читать крутые детективы. И выражение лица Аникина заставило её напрячься .
— Мадам, мне жаль вас огорчать, но, очевидно, вы не знаете, чем                занимается ваш сын. Не так ли?                — Ну... он сказал, халтурка... что-то с компом...  или?..                — Вот именно, что «или»! Он продаёт наркотики в своей же школе, и я мог задержать его ещё вчера. — Лейтенант помолчал. — Вас жалко... Я ведь     давно вас знаю. А Даня ваш... он в общем-то и парень неплохой. Короче,    вы поговорите с ним. Завяжет — мы его не тронем. А не послушает вас, так пойдёт в тюрьму. — И неожиданно в глазах Аникина она заметила участие. Когда же он исчез, почувствовала Ева себя так, как и в тот день, когда          объятый Синим пламенем   горел-пылал её почти готовый дом в Стране  Покоя.                Перед глазами жуткая маячила картина: её любимый мальчик в наручниках и за решёткой.                Закрыв библиотеку, на негнущихся ногах она спешила в школу,                подгоняемая лишь одной мыслью: «Не может того быть! Не может быть!..»                Но увидев побледневшего и будто переставшего дышать Даньку,  враз осознала — участковый не соврал.                — Ты почему так испугался? — Пыталась она успокоить сына и                успокоиться сама. — Он же сказал, ты прекращаешь этим заниматься, и он тебя не  тронет.                Лицо парнишки исказила боль:                — Ма, ты не знаешь! Там вход — лишь рубль, а выход — сто рублей. Где я возьму их?!                — Где это «там», ты объясни...                — Таблетки мне дают те, кто весь наш город держит. У них всё схвачено:  менты, судья и прокурор. И их никто не трогает. А ловят лишь таких, как  мы... — Губы Дани дрожали. — Ма... я не хочу в тюрьму! Но и на выход    денег нет... Что делать?! — Он так отчаянно пронзал её тем взглядом,          который получил в наследство от отца, что Ева сразу вспомнила про Макса. — Пойдём, поговорим с одним... хорошим человеком.  — Только и смогла   она сказать.
Их разговор втроём не занял много времени.                Узнав, сколько  должен был  Даня заплатить, и где найти его хозяев, Макс  заметил:                — Ну что ж, пришло и моё время. Конечно, попытаюсь сделать, всё, что     смогу. Сегодня  же займусь. Вы не волнуйтесь, всё будет тип-топ! — Он     посмотрел на посеревшего от горя Даню.                — Ты не казни себя, сынок. Ведь слышал, конь о четырёх ногах, и тот          споткнуться может. Я завтра загляну к вам...  Давай кардан! — Сказал он, пожимая Дане руку.                По дороге домой озадаченный Данька спросил:                — Ма... кого-то мне этот мужик напоминает... И почему он согласился мне помочь? Он что, случайно, не наш родственник? Ты никогда о нём не          говорила... И где я его видел?..                Потупив голову Ева молчала. Обманывать ей не хотелось, сказать же         правду — не могла.                — Жизнь, сына, штука слишком сложная! — Наконец, вымолвила она,     глядя в сторону. — И никогда не угадаешь, куда и  как она вдруг повернёт. Макс — мой знакомый... давний. И хоть мы не виделись сто лет, но я не    сомневаюсь  — он поможет!
                V
А в это время Макс, пересчитав свою заначку, что отложил на чёрный день,  увидел — не хватает. Помчался по друзьям. С большим трудом набрав у     них всё то, чего недоставало, Макс заявился в местный  ресторан, где и          застал Даниных боссов.                Их было трое: два здоровых лба, лет так по двадцать, в шикарных кожаных плащах и  худенький сморчок, лет сорока, в белой рубашке. Нездоровая     кожа его сморщенного, как у того шарпея, лица отдавала тюремной              желтизной. Он, видно по всему, и заправлял опасным бизнесом.                — Вот вам за выход Даниила, — Макс положил на стол пакет с деньгами. — И с этой минуты вы забываете о нём. Договорились?                Сморчок, не торопясь, пересчитал деньги. Ухмыльнулся:                — Так, Данька заплатил за выход. А ты, дешёвый фраерок, который дилера у нас увёл... ты... чем заплатишь? — бесцветные и наглые глаза сверлили     Макса.                Волна  безмерной ненависти, ударив в голову, сорвала Макса с места.                И, как таран, его кулак вонзился в нос сморчка, сломав его. Кровь хлынула фонтаном, и белая рубашка стала алой.                Но в то же время как будто молния пронзила спину, то хрустнул                позвоночник  от хлёсткого удара битой сзади. Макс потерял сознание.         
VI
Когда на следующий день он не пришёл, испуганная Ева сама помчалась к дому Макса. Не дозвонившись, присела на скамейке во дворе и ожидала до полуночи.   Почувствовала, это неспроста, и ноги сами понесли в больницу. То, что увидела она, повергло её в шок — Макс выглядел мертвее мертвеца. Только глаза его ей говорили: «Всё хорошо... теперь всё хорошо...»                И Ева поняла, Макс заплатил тройную, нет, немереную(!) цену за их            спокойствие и за свободу сына.                Врачи сказали однозначно: «Ходить он больше никогда не сможет.             Никогда! И в мире не придумано таких волшебных средств, чтобы его        поставить на ноги».                Вот это был удар!                Придя в себя от столь «оптимистичного»  прогноза, Ева и Даня принялись за дело. Теперь они то вместе, то по одному дежурили в палате. Ухаживали и кормили Макса, читали прозу  и стихи, поддерживали, как могли, внушая  постоянно, что всё наладится, что он поправится и будет всё, как прежде.                И он не спорил, хоть и знал суровый  приговор врачей.                Так шли неделя за неделей. Пришла пора с больницей распрощаться.          И Ева с Даней увезли его...                Куда?                К себе домой.                И там теперь в маленькой спальне ютились Ева с сыном, а в зале — Макс.                «О Боже...— размышляла Ева — ведь я бы даже не могла себе представить , что стану такой преданной сиделкой! Что я смогу ухаживать за кем-то:       кормить, стирать и убирать, поить лекарствами, даже уколы делать!            Не просто день за днём, но и неделя за неделей. А главное, поддерживать в нём дух, внушая ежедневно, что он любим и нужен нам обоим».                И первой их победой стал тот день, когда с помощью Даньки Макс пересел с кровати на коляску и сам поехал по квартире.                Движение, пусть даже пару метров, легло бальзамом на его измученную     душу.                И он давно уже звал Даню сыном, а тот, не зная истину, звал его:                «дядя Макс».                Они так быстро подружились, что Ева просто опасалась разрушить              правдой ту идиллию, что воцарилась у них дома.
       А тут и новая метаморфоза приключилась с Евой.                Однажды утром, закончив  убирать в библиотеке, она подумала:                «Я прочитала столько книжек! А что если попробовать самой мне взяться  за перо? Попробовать писать... О чём? Да о своей же жизни! А вдруг кому-то  тоже будет интересно прочесть о взлётах и падениях простой  провинциальной девушки?»                Так плавным ручейком легко, свободно под её пером — струились строчка   за строкой, страница за страницей.                И в них она нежданно для себя переосмысливала всю прошлую жизнь.                Писала Ева о своём розовом детстве и переполненной мечтами юности в  Стране Несбывшихся Надежд.                Писала о весёлых и мигом проскользнувших студенческих годах и               приземлении в безмолвном царстве книг, в детской библиотеке.                О том, как не сложился первый брак, и как влюбилась в Макса (конечно,    изменив все имена, начиная со своего). Как появилась дочка (вдруг Даня        прочитает, не надо, чтоб подозревал).                Как серой и унылой чередой тянулись годы, аж до тех пор, пока она в автобусе не встретила старушку, возникшую из воздуха, из ниоткуда.      Как по её совету они с ребёнком в канун Нового года, загадав желанья,        сожгли записки, а пепел бросили в бокалы, выпив их до дна.                Как в её жизнь ворвалась... Шуба... Соболья Шуба...                «Боже, как я по ней скучаю! И сколько времени не вспоминала я о ней!      О той, благодаря которой я, наконец, покинула болото ненавистной скуки и получила вместе с Даней бесценный сказочный подарок — аж десять лет  волшебной, яркой жизни! И чем я отплатила ей?! Да тем же, чем и мужу — такому тонкому и благородному, а, главное, любившему меня мужчине!     Что, не писать об этом? Ну, нет! Уж если начала по правде, по правде и        продолжу!..» — подумала она.                Писала о Стране Покоя. О бизнесе. Утрате чувств к Писателю. Писала о     своём падении и о потере мужа. О страшной катастрофе и банкротстве.      О  бегстве их на родину. Куда ж ещё?..                Так не заметила, как пролетели месяцы. Роман окончен. Даже не роман.     Скорее — исповедь. Пронзительная, честная. И покаянная.                В ней сразу чувствовалось это — Покаяние...
«Послать в печать? Да нет. Я кто? Никто!» — так размышляла Ева, и           рукопись засунула скучать в объёмном ящике стола...               
Когда же через пару дней решила посмотреть и кое-что исправить — то в    ящике зияла пустота.                Спросила Даню — тот пожал плечами, и было видно, он действительно не знает. Не знает, как и Макс.                А в это время рукопись чудесным образом легла на стол не просто клерка, а самого шефа издательства, увлёкшегося чтением и с первых же страниц  поверившего в искренность писавшей.                «На самом деле, это лишь похоже на сказочный сюжет «О рыбаке и рыбке».  — Подумал  мэтр, закончив чтение, — Но сколько искренности здесь и... покаяния! Того, чего как раз и нет в «Сказке о рыбаке и рыбке». И как читается легко! А мелодрама, водовороты судеб человеческих, ведь это — то, что  наш читатель любит, любил и будет, думаю, любить всегда!»
  О как же танцевала Ева перед любимыми мужчинами,  в руках сжимая       Договор, суливший ей издание романа.                Да, Договор, предполагавший и солидный гонорар, и предложение писать  и дальше продолжение её истории.                А главное, о деньгах теперь можно было не беспокоиться.
                VII
(Вы скажете, что главное — не деньги?! Тут как смотреть...)
Ведь каждодневная бой их за здоровье Макса продолжался.                И первое, что Ева сделала, когда пришёл ей гонорар за книгу, она                перевезла Макса в столицу.                Профессора и академики,  новейшие лекарства, невероятные методики,       элитный санаторий — туда уплыл весь её гонорар                Уплыл и не вернулся.                Как не вернулась к Максу его способность двигаться, ходить...                Сам он со своей участью почти смирился.                И хоть, по-прежнему, Макс ног не чувствовал, но руки стали сильными, и  он старался помогать во всём, в чём только мог.                Готовка, стирка и уборка — не просто нравились ему. Они были его             игрушками и забавляли, как ребёнка. Ведь так он чувствовал себя                полезным, и сопричастным к их семейной жизни.
                _____________________
А между тем, к ним приближался любимый праздник — Новый год.                В их маленькой, но теперь такой уютной квартирке светилась огнями и       излучала бесподобный запах хвои небольшая, но зато настоящая ёлка,        притарабаненная Данькой из соседнего леса.                Вот Ева наполнила бокалы шампанским и раздала мужчинам маленькие     чистые клочки бумаги:                — Пишите пожелания! Скорее! Минута до Нового года! — торопила она.                Раздался бой курантов, и все записки превратились в пепел, лёгший в          бокалы с шампанским, которое вместе с двенадцатым ударом и дружными криком: «Урра!» было выпито до дна каждым из них .                Потом они уселись за праздничный стол и с таким подъёмом, теплом и        весельем встречали Новый год, что напрочь позабыли включить телевизор с   его неизменным Новогодним Голубым огоньком.                Угомонились только к трём часам. Уснули быстро. Спали крепко и без        снов.
                VIII
Первой проснулась Ева.         
И сразу почувствовала присутствие рядом чего-то постороннего.       Неживого.                Но - Того, Что - Раньше - Здесь - Уже - Было!                Сердце забилось.                Медленно повернув голову в сторону рядом стоявшего старенького бабушкиного кресла, Ева оцепенела.                На  её глазах, будто по взмаху волшебной палочки,  из воздуха, из ничего,  вдруг стала возникать, материализовываться, становиться всё больше и больше, приобретать фантастические очертания  и, наконец...                На бабушкино кресло грациозно опустилась и вальяжно разлеглась...  Соболья Шуба.               
Та самая, с которой она так неосмотрительно и жестоко рассталась в Стране Покоя. Та самая с потёртостями и пятнышками, но какая же милая и родная!                Осторожно ступая на носках, Ева приблизилась к ней и, закрыв глаза, запустила руки в любимый мех.                —  О-о... – только и простонала она. Её рука окунулась не в мех. Её рука окунулась в...  нежность.                Ева подхватила Шубу, зарылась в неё лицом, и тысячи извинений с просьбами о прощении нескончаемым мысленным  потоком потекли прямо в сердце её давней и верной подружки.                — Спасибо, что ты вернулась! Я буду любить и заботиться о тебе всю свою жизнь! Ты сможешь мне поверить?                — Ах... — вздохнула Шуба, —           а что же мне ещё остаётся? Надеюсь, уж теперь-то мы с тобой поладим?                — Поладим, конечно, поладим! — Заверила Ева, увидев, что Даня проснулся и теперь удивлённо смотрел на кружившуюся по комнате маму в старой доброй Собольей Шубе.                Но в это время в соседней комнате раздался громкий вскрик. Ева рванулась туда и...
Посередине комнаты стоял Макс.
Стоял сам, удивлённо оглядываясь на инвалидную коляску, сиротливо замершую в углу другого конца комнаты.
— Сына, папа пошёл!..  — прошептала Ева.               
— Папа?.. — Лазурь из сияющих глаз ворвавшегося Даньки заливала  комнату. — Папа?!