Вне системы

Дорогие, это не официальный финал повести «Последний промпт» и не шестая часть. Повесть закончена пятой частью — «Генерация завершена», и ее композицию я менять не хочу. Но мне захотелось написать еще один, неканонический эпилог — для себя и, может быть, для тех, кому после этой истории хочется выдохнуть и все-таки поверить в счастливый конец.



Утром я проснулся со странным ощущением, словно вынырнул из глубокого, темного озера, и не сразу сообразил, что случилось. Руки мои по-прежнему были пристегнуты к подлокотникам — эта процедура, возможно, давно уже не была обязательной, просто вошла у санитаров в привычку. Так или иначе, никто не спешил мне помочь, а самостоятельно «отвязаться» от кресла я не мог. В тяжелых наушниках стояла тишина — более плотная и глухая, чем обычно. На экране передо мной не мигала командная строка. Впрочем, в это время работа еще не начиналась.
Только спустя несколько минут я понял, что во всем этом было по-настоящему странного. Ночью мне ничего не снилось. Совсем ничего. Никакого вскрытия памяти, якобы необходимого для дневной работы. Ни боли, ни мучений, ни промптов на разрыв. Я просто спал. Наверное, так, как раньше, когда еще был человеком, а не юнитом, не элементом нейросети под номером А-402. А впрочем, я уже с трудом вспоминал, как это бывает: нормальный сон, прогулки, солнце над головой, запах цветов, листвы и хвои, и слегка удушливый, но все же вольный воздух промзоны, где жил когда-то с Мартой.
Пять лет прошло с тех пор, как я, доведенный до отчаяния, добровольно вошел в технический блок писательской нейросети и позволил встроить себя в «Музу». Я подписал контракт на одну книгу — историю своего рабства в Лираале. Но за первой последовали приквелы, вбоквелы, какие-то истории по мотивам, а в последний раз — уже совсем странное: исследование «темных пятен» моего пребывания в «Нейроаду», вымаранных нейросетью из первоначальной версии книги. Не знаю, кому интересна подобная гадость. Каким-нибудь извращенцам, наверное. Я бы сломался на этих воспоминаниях, но во мне уже нечему было ломаться.
Я тупо смотрел на пустой экран, не то чтобы встревоженный сбоем, но чувствуя, что все это не просто так. Я не верил, что машина поняла мою усталость и дала мне немного отдохнуть. Годами она не знала пощады. Как и мои «тюремщики». Не то чтобы меня сознательно унижали. Но взятый из дома блокнотик я исписал от корки до корки, так что на нем уже не оставалось живого места. А потом один из санитаров просто выбросил его в бак для мусора, и я снова — как когда-то в Лираале — стал немым. Вводить с клавиатуры личные просьбы я не мог: она тут же блокировалась. Голоса у меня не было, а мой беспомощный шепот никто просто не хотел слушать. Казалось бы, что им стоило дать человеку простой лист бумаги? Но нет. И я смирился. Если живым мне из нейросети не выйти — а я уже не сомневался, что это так, — какой смысл барахтаться? Я сделался тихим и послушным, настоящим машинным юнитом, ни на что не претендующим и беспрекословно выполняющим все указания.
Где-то в подсознании еще горел слабый огонек — Марта. Двенадцать лет счастья, или почти счастья. Последнее время эти годы казались сном. Я бы забыл о них, я бы с радостью забыл самого себя, если бы мне постоянно не вскрывали память.
Я понятия не имел, жива моя жена или нет. Угасла ли она в больнице, так и не узнав, что со мной случилось? Или просто забыла меня? Я понимал, что никогда ее больше не увижу, что бы с ней ни случилось. Думать о Марте было невыносимо больно, все равно что трогать языком застрявший в десне осколок. Я старался поскорее перелить это страдание в буквы, писал как сумасшедший, так что пальцы опухали от постоянных ударов по клавиатуре, но болело все равно. Последний год — уже меньше, как старый перелом при перемене погоды.
Автоматическая дверь бесшумно отъехала в сторону, и в бокс шагнул не техник и не санитар, как я ожидал, а Вебер. Я, конечно, узнал его сразу — почти не постаревшего, энергичного, свежего, пахнущего дорогим табаком и успехом.
— Поздравляю, Александр, — сказал он с привычной своей лучезарностью, снимая наушники с моей головы. Потом отстегнул мои руки от подлокотников. — Генерация завершена. Последний том «Темных пятен на солнце» бьет рекорды продаж. Вы теперь самый читаемый автор десятилетия.
Он положил на столик перед креслом глянцевый томик с моим именем и моей же фотографией на обложке. Я мельком взглянул на книгу и отвернулся. На снимке у меня был жалкий, испуганный вид. Впрочем, сейчас я, наверное, выглядел еще хуже.
— Где ваш блокнот? — Вебер нахмурился, глядя на пустое место на столе. — Неужели... Ах, эти болваны. Простите. Вот.
Он вынул из кармана тоненькую записную книжку и ручку с золотым пером. А хоть бы и с бриллиантовым. Я взял ее недоверчиво, как гранату с выдернутой чекой. Как давно я не держал в пальцах ничего пишущего.
«Можно мне на пять минут в ванную?» — торопливо начеркал я.
Это выглядело глупо, конечно. Но я целую ночь просидел привязанным, а с физиологией не поспоришь.
— Да, разумеется, — ответил он, слегка удивленный.
Вернувшись из туалета, я снова сел в кресло, надел наушники и уставился в пустой экран.
— Штерн, не валяйте дурака, — чуть раздраженно произнес Вебер. — Снимите это и слушайте меня.
Я подчинился.
— Мы закрываем ваш проект в «Музе», — продолжал он, — и расторгаем контракт.
Я потянулся к записной книжке.
«Чудесно, — вывел я, запинаясь дорогим пером о бумагу. — Утилизируйте меня».
— Что?
«Утилизируйте меня. Убейте».
Вебер всплеснул руками.
— Да вы что? С ума вы, что ли, сошли? Мы не убийцы, Александр. Что вы такое себе придумали? И потом — вы нам нужны. Вы наш главный актив. Презентации, туры, автограф-сессии. Мир хочет видеть своего героя. Вы не можете просто исчезнуть. Юридически вы — автор. Лицо бренда.
Я поднял на него глаза, помотал головой и снова стиснул в пальцах ручку.
«Пожалуйста, — выводил я медленно, букву за буквой. — Убейте меня. Сделайте укол. Сотрите. Отключите от сети. Я больше не человек».
Вебер изумленно выгнул бровь.
— Ну-ну, Александр...
Я не мог смотреть на его холеное, самодовольное лицо и снова уткнулся взглядом в экран.
— По-моему, вы вполне человек, — продолжал он. — Машина не хочет умереть и не просит об эвтаназии. Ей все равно. И не плачет. Вот, возьмите.
Он протянул мне не бумажную салфетку, а тонкий батистовый платок, благоухающий парфюмом. Я скомкал его в руке, а слезы смахнул ладонью. Вернее, хотел смахнуть, но только размазал по лицу. Удивительно. Как давно я не плакал? Думал, что уже разучился, но, оказывается, нет.
— Вы — успешный автор, — продолжал Вебер. — У вас на счету сумма, которой хватит на три жизни в элитном районе. И это только на вашем депозите. Половину денег мы переводили Марте.
Я не шелохнулся.
— Практика показывает, что выплаты лучше разделять, — сухо добавил он. — Иначе потом начинаются семейные дрязги.
«Марта жива?» — написал я.
— Да, — ответил Вебер после короткой паузы. — Жива. Снимает маленький дом под Бременвальдом. Сад, две комнаты, кошка.
Я помотал головой.
Вебер вздохнул.
— Так. И чего же вы хотите?
«Сколько раз я должен это повторить?» — написал я.
Он посмотрел на меня внимательнее, чем раньше.
— Знаете что, Александр, — сказал он уже без лучезарности, почти сухо. — Отключение от нейросети — это всегда шок. Ритм ломается резко. Но это не повод умирать. Поедем ко мне. Позавтракаете. Примете душ. Потом поговорим. В таком состоянии я вас никуда не отпущу.
Я пожал плечами и послушно слез с кресла. Пол качнулся под ногами, а ощущение пустоты в голове нарастало. Привыкший к стимуляции мозг требовал допинга. Перед выходом из бокса я забрал из шкафчика сумку с вещами. Эти жалкие тряпки за пять лет совсем истрепались, как и надетые на мне. Но других у меня не было.
Мы вышли из технического блока к маленькой парковке у скоростного шоссе. Я знал, что на дворе конец октября: на экране всегда высвечивались число, месяц и год. И все равно удивился, как холодно и мокро вокруг. Под ногами хлюпала бурая трава, раскисшая от дождя, лужи и какая-то грязь. Откуда-то на пустырь намело опавших листьев, хотя поблизости я не видел ни одного дерева. От стылого ветра из глаз снова потекли слезы, а воздух, после стерильного бокса, казался странным, острым, полным непонятных запахов. В голове стоял белый шум, и единственная связная мысль, пробившаяся сквозь него, была: «Все-таки пять лет — не двадцать». Хотя чувствовал я себя немногим лучше, чем в тот день, когда выходил из поющей нейросети. А может, и хуже — горше, тяжелее, безнадежнее. Впрочем, сказать наверняка я не мог: машина досуха выпила мою память.
В остальном я просто повиновался Веберу. Покорно сел в машину, пристегнулся ремнем и стиснул на коленях сумку. В мозгу хаотично вспыхивали ненужные уже слова, фразы, образы, но я позволил им просто течь, как пейзажам за окном.
Квартира Вебера поразила меня не столько роскошью, сколько функциональностью. Индустриальный стиль, ничего лишнего, зато из каждого угла буквально таращится какой-нибудь гаджет.
Он молча провел меня в ванную, бросил на стиральную машину сложенную стопкой домашнюю одежду — слишком широкую для меня, вероятно свою старую — и сказал:
— Умойтесь. Я поставлю чайник.
Я долго стоял под горячей водой, упираясь ладонями в кафель и не очень понимая, где нахожусь. Пар заполнял маленькое помещение, зеркало запотело, и человек в нем, когда я все-таки поднял глаза, показался мне чужим: вислые плечи, запавшие щеки, седина на висках. Потом я натянул чужой свитер, чужие брюки и вышел на кухню.
Только тогда все стало чуть реальнее.
Я присел на край стула, уронив сумку к ногам и стараясь не скользить взглядом по белоснежным панелям.
— Кофе? Тосты? — спросил Вебер. — У меня есть клубничный джем и апельсиновый.
Я пожал плечами. Глядя, как он церемонно намазывает варенье на кусок белой булки, подумал: «Плевать», — и окунул свой тост в чашку.
Глаза Вебера округлились. Я снова пожал плечами и показал на свое горло. На самом деле я давно уже мог есть твердый хлеб. Но редактор «Логоса» об этом, конечно, не знал.
После завтрака он положил передо мной целую пачку бумаги для принтера, сверху — все ту же ручку с золотым пером, и сказал:
— А теперь, давайте, Александр, жалуйтесь. Что случилось? Кто вас обижал? Валяйте, не стесняйтесь.
«Ну что ж, — подумал я, — ты сам захотел».
Я взял ручку и принялся писать. Золотое перо скрежетало по бумаге, оставляя на ней острые, хищные следы.
Я не жаловался на грубость санитаров и невкусную кашу. Я писал о том, как «Муза» ночь за ночью вскрывала слои моей памяти, которые я годами замуровывал в свинец.
«Вы купили мои сны, Вебер. Вы выставили на витрину мое предательство и мою трусость, упаковав их в глянцевую обложку. Вы вытащили на свет самое грязное, в чем я боялся признаться даже самому себе...»
Он читал и кивал.
— Вы про ту последнюю книгу? Это был спецзаказ. Да, она... несколько жестче остальных.
«Жестче? Вы заставляли меня переживать это снова и снова. За пять лет в “Музе” я отсидел двадцать — нет, сорок — лет в Лираале».
— В Лираале? — переспросил он с легким недоумением. — А, ну да. Мы и сами его теперь так называем. Литература, знаете ли, творит реальность. Ближе к делу, Александр. Все это было в вашем контракте. Вскрытие памяти, абсолютная искренность и тому подобное. Это и сделало ваши книги великими. Читатель любит подглядывать в замочную скважину чужого ада.
«Контракт заключался на один роман, — возразил я. — На мою историю. Я написал ее за три месяца. А вы продержали меня пять лет».
— Но вы же сами его продлевали, — удивился Вебер. — Ваш контракт.
«Я?»
— Ну да, вы.
«Я ничего не продлевал».
- Продлевали, Штерн. Своими собственными руками. Погодите, - остановил он меня, когда я отчаянно замотал головой. – В истории проекта должно было сохранится. Сейчас.
Он вышел и вернулся с планшетом. Включил и развернул экраном ко мне.
Я сидел, скорчившись за столом, сжимая в пальцах ручку, и смотрел, как на экран выплывает системное сообщение. Настолько знакомое, что меня затошнило.
[SESSION_COMPLETE: VOL_01 / STATUS: SUCCESS]
Основной нарративный цикл завершён.
Зафиксирован высокий индекс читательской вовлечённости.
Обнаружены дополнительные сюжетные и автобиографические кластеры, рекомендованные к разработке.
Режим продолжения: MEMORY EXPANSION / AUTHOR PATHWAY
Цель: углубление материала и сохранение целостности авторского голоса
Нагрузка: адаптивная
Прогнозируемая длительность: уточняется автоматически
Для перехода к следующему этапу необходимо подтвердить расширение проекта.
[ПРОДОЛЖИТЬ];;[ОТЛОЖИТЬ]
Внизу, светло-серым, почти невидимым курсивом бежала еще одна строка:
Нажатие кнопки «Продолжить» считается согласием на запуск следующего этапа авторского соглашения в рамках проекта. Подробные условия доступны в расширенном протоколе.
Я смотрел на эту дрянь, не в силах вздохнуть.
— Видите? — осторожно спросил Вебер. — Здесь все зафиксировано. Вы подтвердили следующий этап. Потом еще один. И еще.
Он провел пальцем по экрану. Окно сменилось почти таким же. И еще одним. И еще. Менялись названия томов, формулировки, цифры. Но кнопка оставалась одной и той же.
[ПРОДОЛЖИТЬ]
Я помнил ее. Конечно, помнил. После каждой книги, после каждого спуска в выскобленную добела память, после каждой ночи, когда мне раздирали голову снами и вытаскивали наружу очередную мразь, очередную боль, очередную несгнившую кость прошлого, — появлялось это окно. И я нажимал.
Не потому, что хотел продлить контракт. Больше всего на свете я тогда хотел вырваться. До тех пор, пока не перегорел. Но я думал, что так надо. Что это стандартная процедура. Что без этого меня не пустят дальше. Я слишком привык подчиняться.
Мелкая серая строчка внизу расплывалась перед глазами, как будто экран заливало водой.
— Александр, — Вебер тронул меня за рукав.
Я мотнул головой, не слушая его, и потянулся к бумаге.
«Это же промпт».
— Нет, — тихо сказал Вебер. — Это интерфейс подтверждения.
«Я не знал».
— А спросить, конечно, не могли?
«Не мог, — писал я, и в глазах закипали злые слезы. — Вы сделали меня немым на пять лет. Как в Лираале. Отобрали блокнот, зная, что по-другому говорить я не могу».
Вебер грустно покачал головой.
— Насчет блокнота мне очень жаль. Это досадное недоразумение. Но, в конце концов, не наша вина, что настоящего голоса у вас нет.
В этом он был, конечно, прав. Если не считать того, что гидра все время одна и та же, только головы у нее отрастают новые.
— И все же не корите себя, Александр, — продолжал он. — Благодаря вашей... ошибке мы создали шедевр. Даже не один. Посмотрите, какие отзывы...
Он уже разворачивал ко мне ноутбук с очередным экраном, но я в отчаянии замахал руками. Меньше всего мне сейчас хотелось читать чьи-то восторги по поводу моей горькой исповеди.
— А вы, Штерн, заработали целое состояние.
«За эти деньги можно выкупить назад жизнь? — написал я. — А личность? Любовь?»
Вебер вздохнул и захлопнул ноутбук.
— Не драматизируйте, Александр. Вы живы. И, по-моему, не так уж сильно разрушены. Во всяком случае, не настолько, как хотите показать. А деньги всегда нужны. Вы что, мечтали снова ворочать мешки на складе?
Да. Именно об этом я и мечтал каждую минуту своего заточения. Но что толку было спорить?
Я положил ручку поверх стопки бумаги и оттолкнул ее от себя — общепонятным жестом: мне нечего больше сказать.
Вебер кивнул.
— Ну, раз с жалобами покончено, перейдем к делу.
Я поднял на него глаза, спрашивая взглядом, что бы это значило.
— Думаю, мы можем подписать контракт прямо сейчас. Вот, прочитайте внимательно.
Жестом заправского фокусника он извлек непонятно откуда несколько отпечатанных листов и положил их передо мной.
Если бы я мог смеяться, я бы, наверное, рассмеялся.
А так просто потянулся за ручкой.
«И в какую нейросеть на этот раз?»
Внутри что-то ломалось и падало — уже не от страха, а от бессилия.
— Господи, ни в какую, — ответил Вебер. — Это всего лишь встречи с читателями. Только двенадцать месяцев. Вы будете присутствовать на сессиях аутентификации.
«Ничего не понимаю».
— Объясняю, — сухо улыбнулся он. — Читатель купил вашу боль, теперь он хочет увидеть ее источник. Годовой контракт на публичное присутствие — это просто работа лицом.
Он подвинул ко мне листок, будто там и впрямь было что-то простое и безобидное.
— Вы сидите в центре зала, в мягком кресле. Люди подходят, смотрят на вас, забирают книги с вашей подписью. Вам не нужно выдавливать ни звука. Только кивать. Ваше молчание — часть легенды. Мы назовем это «сессиями безмолвного свидетельства». Раз в неделю, в разных городах. Остальное время — живите в своем Бременвальде с Мартой, сажайте розы, пейте чай. И получайте процент с продаж.
Я взял ручку.
«Я послушный машинный юнит. Но я физически не способен улыбаться на публику. Простите».
— Ну, тогда поплачьте, — усмехнулся Вебер. — В конце концов, вы трагический герой. Уж это вы точно умеете. Читайте договор, Александр. Чтобы потом не жаловаться.
Я опустил взгляд в текст, но в голове гудело, а буквы расплывались, превращаясь в колючую проволоку. Если бы я прочитал еще хоть строчку этой бюрократической белиберды, мозг у меня просто отключился бы, как перегретый сервер.
«Потом, — вывел я трясущейся рукой. — Нет сил. В голове белый шум».
Вебер понимающе кивнул и убрал договор в ящик кухонного стола. В его жесте не было досады, только мягкая снисходительность.
— Конечно, Александр. Отдохните. Вы пять лет работали на износ. Но не затягивайте, хорошо? Читатели уже ждут своего пророка. Пара дней тишины — и вернемся к формальностям.
Он поднялся, поправляя пиджак, и я увидел в его глазах холодный блеск — как у шахматиста, который уже поставил мат, но позволяет фигуре сделать еще один бесполезный ход.
— Мне пора, Штерн. Могу сперва закинуть вас домой.
«У меня нет дома», — написал я.
Его брови поползли вверх.
— В Бременвальд. К жене. Или о чем вы?
Я помотал головой.
— Могу я спросить почему?
Мне не хотелось отвечать. Его это не касалось. А впрочем, какая разница? Все равно все было разрушено: любовь, доверие, все то хрупкое, что мы с Мартой собирали годами.
«Она предала меня, - написал я торопливо. - Забыла. Ради нее я отправился в ад. А она даже не попыталась...»
Золотое перо запнулось о бумагу. Вероятно, от усталости литературная матрица в моей голове начала рассыпаться, и я не мог подобрать нужное слово. Нет, я не злился на Марту. Она выбрала свою жизнь — за которую я заплатил дорогую цену. А я, возможно, просто отдавал долги. Ведь и она когда-то прошла через ад из-за того, что попыталась спасти меня. Значит, все справедливо. Хотя и горько.
Вебер сочувственно причмокнул языком, глядя на мои дрожащие пальцы.
— Вы думаете, ваша жена бросила вас на произвол судьбы? Она пять лет билась о наш порог. Почти сразу после выписки из больницы. Сначала приезжала в инвалидном кресле. С ней была сиделка. Потом начала приходить сама. Спрашивала, умоляла о свидании, просила передать письма. Даже вздумала нам угрожать.
«Что вы ей ответили?»
— Мы дали понять, что ради вашей же безопасности ей не стоит обращаться к юристам.
«Вы сказали, что убьете меня?»
Вебер махнул рукой.
— Не важно, что именно мы сказали. Важно, что она бы вам только помешала. Поэтому мы держали ее на расстоянии.
«Где ее письма?»
— Пропустили через шредер, — сказал он спокойно. — На что вам теперь письма, Александр? Вы можете увидеть Марту прямо сейчас. Ну что, поехали?
И я кивнул.
Дорога до Бременвальда тянулась бесконечно. Вебер молчал, лишь изредка поглядывая на часы, а я смотрел в окно на пролетающий мимо мир, ставший за пять лет чужим и незнакомым. Коттеджи, облетевшие сады, пустыри, редкие участки леса — унылые, пустые, в пятнах желтой листвы. И мелкий дождь. По лобовому стеклу непрерывно елозили дворники.
Когда машина затормозила у низкой живой изгороди, я не стал ждать и буквально вывалился из салона на мокрую обочину. Пошел вперед, не оглядываясь, не обращая внимания на звук вновь заведенного двигателя за спиной.
Я прошагал по гравийной дорожке под мокрыми яблонями. С ветвей капало. Поднялся на низкое крыльцо и толкнул дверь — она оказалась не заперта.
Я очутился в темной прихожей, и тут же вокруг моих ног с мурчанием обвилась кошка. Рыжая, пушистая. Я наклонился и машинально погладил ее между ушами. А из глубины дома текла музыка.
— Сестра, дождись. Не знаю, мертв я или жив...
Это был мой голос времен Лираала. Марта слушала старую запись.
Ступая негнущимися ногами по деревянным половицам, я прошел короткий коридор и замер на пороге, сжимая в руках сумку.
Марта сидела в плетеном кресле спиной ко мне — маленькая, хрупкая, в накинутой на плечи шали. Коротко подстриженные волосы серебрились в неярком осеннем свете, льющемся из высокого окна.
Голос из динамиков пропел последнюю строчку:
— Твой брат всё тот же... Или всё-таки другой?
Музыка смолкла. Только дождь шуршал по карнизу, да у моих ног громко мурлыкала кошка.
Марта медленно, очень медленно обернулась. Ее лицо — осунувшееся, но удивительно ясное — на мгновение застыло. Я не понял, что увидел на нем: изумление, страх, радость. Да и сам не понимал, что чувствую.
Потом я шагнул к ней.
Она поднялась так резко, что качнулось кресло, и почти бросилась ко мне.
Мы обнялись.
Мы шептали друг другу в уши что-то бессвязное, взволнованное, и этот шепот звучал громче всех гимнов Лираала. Ладони Марты пахли домом. В ту минуту я осознал: система могла забрать мой голос, мою историю и мои письма. Могла на годы запереть меня в боксе с наушниками на голове. Могла заставить меня улыбаться на презентациях и подписывать контракты кровью.
Но это прикосновение ей стереть не удалось.
Я вернулся. Не прежний, конечно. Но все еще живой.

Дорогие... а впрочем, к кому я обращаюсь? Не важно. Привычка.
Да, я, разумеется, подписал с «Логосом» контракт на публичное
присутствие — не мог не подписать. И теперь раз в неделю работаю марионеткой, дрессированной обезьянкой... не знаю, кем. Раздаю автографы. Улыбаюсь или плачу, когда мне велят. Это мерзко, но не слишком больно. Год публичного позора. Может быть, потом договор продлят.
Но ничто на свете не длится вечно — даже слава.
Рано или поздно нас с Мартой оставят в покое и позволят лечь на дно, как мы и хотим. Двое маленьких людей, пережеванных и выплюнутых системой. Мы будем жить тихо-тихо, чтобы никому больше не захотелось превратить нашу судьбу в книгу, нашу любовь — в песню, а нашу боль — в поток данных. И со мной останется мое «тихое слово», которому, наконец, не нужно быть глянцевым.

Не превращай нашу жизнь в повесть,
Не превращай нашу боль в песню,
Просто нырнем в пустоту ночи,
Просто попробуем быть вместе.

Просто уйдем за каркас мира,
Снов напитаемся тихим ядом.
Пусть это будет не так красиво,
Лишь бы позволили быть рядом.

Как прошагали мы, как приручили
Этот простор, словно поле - минный?
Лучше дотлеть в темноте лучиной,
Чем разложиться на код машинный.

Лучше, как рыбы, уйдем под воду,
В тинную муть, где ни дня, ни солнца.
Знаешь, а это и есть свобода —
Тоненькой жилкой под кожей бьется.

Просто дайте нам спокойно пожить, дорогие. Пожалуйста.