Последняя миссия Артемиды

Фантастическая повесть-катастрофа
1.
«Артемида-2» стартовала с мыса Канаверал 1 апреля 2026 года. Четыре астронавта, командир Джеймс Холлидей, пилот Мишель Рейес, специалисты Андрей Волков и Сая Токунага, на борту «Ориона», который ещё называли «Интегрити» — «Целостность», — отправились в первый за полвека пилотируемый облёт Луны. Десять дней полёта, почти двести шестьдесят тысяч миль от Земли — дальше, чем забирался кто-либо из людей.

…Шёл четвертый день полёта. «Интегрити» миновал орбиту Земли и скользил по свободной возвратной траектории. За иллюминаторами висела Земля — шар жизни голубого цвета в белых разводах облаков, такой маленький и хрупкий.

— Господи, смотрите на это, — сказала Сая Токунага, прижимаясь лицом к стеклу.
Мишель Рейес, пилот с тысячей часов налёта на симуляторах, оторвалась от приборов.

— Она похожа на стеклянную ёлочную игрушку, которую вот-вот уронишь.

— У меня для вас есть вид получше, — раздался голос Андрея Волкова. — Гляньте на борт номер четыре.

Они переключились на камеру внешнего обзора. Луна росла прямо по курсу — огромный серебристо-серый шар на небе, усеянный кратерами. Андрей сумел захватить изображение в необычном диапазоне: поверхность спутника засветилась холодными золотистыми и лиловыми оттенками — солнечный ветер выбивал электроны из реголита.

— Отправляй на Землю, — сказал командир Джеймс Холлидей. — Пусть увидят.

Через пятнадцать минут сигнал ушёл. На Земле получили этот снимок, опубликовали в новостях, выложили на все интернет-ресурсы НАСА, и миллионы людей рассматривали Луну в цветах, которых их глаза никогда не видели…

Астронавты и сами не могли налюбоваться на естественный спутник Земли. Он был настолько близок, что, казалось, протяни руку… Всего лишь 8 тысяч километров. Но задача этой миссии не состояла в посадке. Нужно было облететь спутник и вернуться на Землю. Миссия заключалась в проверке новых систем и подготовке почвы для будущих высадок, полигоном для технологий, которые позволят человечеству вновь ступить на лунную поверхность и строить там постоянные базы. Например, команде предстояло испытать систему лазерной связи вместо традиционной радиосвязи, которая позволяет передавать данные, включая 4K-видео, со скоростью до 260 Мбит/с — в 25 раз быстрее, чем раньше. Такая связь обеспечивает передачу больших объёмов научной информации и высококачественных изображений с Луны на Землю.

В задачу астронавтов входила проверка новых режимов ручного управления кораблём «Орион», тестирование работы двигателей в различных конфигурациях, а также имитация сближения и стыковки с другими космическими аппаратами. Это необходимо для отработки операций, которые потребуются при будущих высадках на Луну.
Требовалось испытать и обновлённые системы контроля давления, качества воздуха, работы туалета и других элементов жизнеобеспечения в условиях дальнего космоса, а также теплозащитного экрана капсулы при возвращении в атмосферу Земли на высокой скорости.

На шестой день полёта «Интегрити» зашёл за Луну. Час радиомолчания — ничего необычного. Корабль прятался за естественным спутником, и в иллюминаторах была только серая, безжизненная поверхность, усеянная кратерами. Никакой Земли. Никакого неба. Только каменная пустыня, освещённая далёким Солнцем.

— Красиво, — тихо сказала Сая, фотографируя. — В своём мрачном, пустынном величии.

— Через сорок минут выйдем на связь, — напомнила Мишель Рейес, проверяя антенны. — Хьюстон, наверное, заждался.

— Хьюстон всегда ждёт, — усмехнулся Джеймс Холлидей. — Как мамочка.

Они проговорили ещё двадцать минут — обсуждали спектрометрию, режимы ручного управления, эксперименты с радиационной обстановкой. Потом корабль вышел из тени Луны.

Сначала они увидели Землю. Огромную, прекрасную, голубую — такой они запомнили её навсегда. Атлантика сверкала бирюзой под утренним солнцем. Облака над Амазонией закручивались в спирали тропических циклонов. Европа только начинала погружаться в вечернюю тень, и на её тёмной стороне ещё горели огни городов — Лондона, Парижа, Берлина, Москвы, Киева.

Джеймс даже улыбнулся.

— Вот она, наша колыбель, — сказал он в микрофон. — Экипаж «Интегрити» передаёт привет всем, кто нас слышит. Мы только что обогнули Луну. Она прекрасна. Но Земля... Земля всё равно красивее.

Никто не ответил.

— Хьюстон, приём? — повторил он. Тишина. — Хьюстон, это «Орион-1», как слышите?

Ничего. Ни привычного голоса диспетчера, ни позывных, ни даже шума несущей частоты.

— Странно, — нахмурилась Мишель. — Может, антенну заклинило?

— Проверь резервный канал, — велел Джеймс.

Мишель переключилась. Тишина.

— КВ-диапазон?

— Пусто.

— UHF?

— Только шумы. Но это не связь. Это просто... радиомолчание планеты.

Андрей Волков, самый молчаливый в экипаже, вдруг побледнел. Он смотрел в иллюминатор не на Луну — на Землю.

— Командир, — его голос дрогнул. — Вы только посмотрите... что там, внизу.

Все повернулись к иллюминаторам. Сая поднесла руку ко рту. Мишель перестала дышать.

На ночной стороне Земли, там, где ещё минуту назад горели огни городов, вдруг вспыхнули новые огни. Они были не золотистыми и не белыми — они были белёсо-серыми, как лик смерти. Ослепительные, мгновенные вспышки, которые на доли секунды превращали ночь в день. Одна. Вторая. Третья. Десятки. Сотни.

— Это... это не могут быть молнии, — прошептала Сая. — Молнии так не светят.

— Это не молнии, — глухо сказал Андрей, который до полёта работал в Ливерморской национальной лаборатории, а еще живя в России работал в ядерных  центрах Красноярска, Обнинска и Курчатова,  видел учебные видео с ядерными испытаниями. — Это термоядерные взрывы.

Но это были не испытания.

Первая вспышка полыхнула над Ближним Востоком — там, где Тегеран и Тель-Авив разделяли всего несколько сотен километров. Вторая — над Чёрным морем, возможно, над Севастополем или Одессой. Третья — над Польшей. Потом счёт потерял смысл.
Европа загорелась, как новогодняя ёлка. Москва, Санкт-Петербург, Минск, Киев, Львов, Берлин, Париж, Лондон — грибы росли один за другим, накладываясь друг на друга, сливаясь в сплошное зарево. Северная Америка отозвалась через три минуты — Вашингтон, Нью-Йорк, Лос-Анджелес, Сиэтл, базы ВВС в Неваде и Колорадо. США и Россия обменялись ударами через полярные шапки — и над Сибирью, и над Аляской, и над Гренландией полыхнуло так, что даже с Луны стало видно, как атмосфера пульсирует, как облака разгоняются ударными волнами.

Сая Токунага отвернулась от иллюминатора. Её лицо было белым, как реголит.

— Мы смотрим на гибель мира, — сказала она тихо. — И ничего не можем сделать.
Перед стартом у меня было плохое предчувствие насчет этого. Уж слишком трясло мир, и я думала – а время ли для нашей миссии.

Как всегда, сердце женщин чувствует беду загодя…

А напротив, в другом иллюминаторе, висела Луна. Всё такая же спокойная, равнодушная, красивая в своём золотисто-лиловом свечении. Кратеры, моря, горы — ничего не изменилось. Луне не было дела до того, что там, в двухстах пятидесяти тысячах миль, умирает восемь миллиардов человек.

— Смотрите, — вдруг сказала Мишель Рейес, показывая на Землю. — Она меняет цвет.

Она была права. Голубая планета, та самая «более красивая, чем Луна», о которой они говорили ещё несколько минут назад, теперь тускнела. Ядерные грибы, десятки и сотни грибов, поднимались в стратосферу, смешиваясь в единую бурую массу. Взрывные волны вышвыривали вверх тонны пыли, сажи, радиоактивного пепла. Атмосфера, такая прозрачная и хрупкая, заволакивалась мутной пеленой.

Сначала побурела Европа. Потом Азия. Потом Северная Америка. Голубизна океанов ещё пробивалась сквозь дымку, но с каждым часом всё слабее.

— Так начинается ядерная зима, — прошептал Андрей. — Они запустили её за полчаса. Человечеству потребовалось пять тысяч лет цивилизации, чтобы уничтожить себя за тридцать минут.

В эфире по-прежнему было тихо. Только редкие, быстро затухающие сигналы — автоматические маяки, чьи передатчики горели вместе с городами, которые они обозначали. И один женский голос, почти заглушённый помехами:

«...повторяю для всех, кто может слышать... наземные станции Норвегии... поражены... центральная Европа... радиационный фон... прошу... любой борт... любой...»

Сигнал оборвался.

Джеймс Холлидей медленно отодвинулся от иллюминатора. Он был командиром. Он не имел права смотреть на ад разинув рот.

— Мы меняем курс, — сказал он. — Пока «Орион» идёт по свободной возвратной траектории к Калифорнии, дальше переходим на ручное управление. Калифорнии больше нет. Западное побережье США — зона сплошных поражений. Там нас не встретят. Там нас убьёт радиация.

— Куда же нам? — спросила Сая.

— Новая Зеландия, — неожиданно ответил Андрей Волков. — Я читал исследования. Самый безопасный уголок планеты. Удалённость, безъядерный статус, самообеспечение продовольствием. Если где-то и есть выжившие — то там.

Мишель Рейес уже разворачивала на планшете траектории.

— До Новой Зеландии — почти весь Тихий океан. У нас топливо... впритык. Кислород — если будем экономить, хватит. Но посадка... «Орион» рассчитан на приводнение. Жёсткая посадка на сушу — это риск.

— Будем садиться на воду, — твёрдо сказал Джеймс. — У побережья. Если там есть живые — они нас увидят. Если нет... — он посмотрел на Землю, которая теперь напоминала грязно-коричневый шар с редкими просветами голубизны. — Если нет, то мы всё равно умрём. Но лучше умереть, пытаясь спастись, чем просто ждать смерти на орбите.

Он нажал кнопку внутренней связи.

— Экипаж «Интегрити»! Слушайте приказ. Мы меняем курс на южную часть Тихого океана, сектор Новой Зеландии. Режим экономии ресурсов — с этой минуты. Всё, что не связано с навигацией и жизнеобеспечением, — отключаем. Мы летим домой. Только дом теперь другой.

Он выдержал паузу.

— Да поможет нам Бог. Потому что человек только что уничтожил сам себя.

2.

Бортовой журнал (запись Джеймса Холлидея:
День шестой, 23:48 UTC
Мы видели это. Все видели. Луна была прекрасна — золотисто-лиловая, как на тех фотографиях, которые мы отправляли на Землю. А Земля... Земля была красивее. До того момента, пока не зацвела ядерными грибами.
Я не знаю, кто начал. Иран, США, Россия, террористы — теперь это не имеет значения. Имеет значение только то, что восемь миллиардов человек стали радиоактивной пылью за сорок пять минут. А мы, четверо из миссии «Артемида-2», висим в пустоте и смотрим на это. Кроме нас, летящих между Землей и Луной на земной орбите сейчас русские на МКС: Сергей Микаев, Сергей Кудь-Сверчков и Андрей Федяев и китайцы Чжан Лу, У Фэй и Чжан Хунчжан на станции «Тяньгун». Их никто уже не сможет забрать. Боже, облегчи им их участь. А мы приняли решение лететь к Новой Зеландии. Андрей говорит, что там есть шанс. Мишель считает топливо. Сая... Сая молчит. Она смотрит на Луну. На ту самую, которая ещё час назад казалась нам главной целью миссии.
Теперь Луна — просто камень. А Земля — могила.
Конец записи.
Они падали.
— Торможение включено, — голос Мишель Рейес звучал ровно. — Парашюты — через тридцать секунд.
«Интегрити» влетел в атмосферу. Теплозащитный экран раскалился до двух тысяч семисот градусов. Сая зажмурилась — оранжево-белое марево за окнами казалось адским пламенем, которое они только что видели на Земле, но теперь оно было рядом, снаружи, облизывало обшивку.
— Стабилизация, — скомандовал Джеймс. — Двадцатиградусный крен.
— Держу.
Хлопок — и основные парашюты выстрелили. Капсулу рвануло вверх, перегрузка вдавила астронавтов в кресла — четыре g, пять, шесть — и вдруг стало тихо. За иллюминатором была вода. Зелёно-серая, бурлящая, с белыми барашками волн — вода Тасманова моря.
Они врезались в воду с глухим ударом. Капсула закрутилась, но вскоре замерла.
— Все живы? — спросил Джеймс.
По очереди щёлкнули тумблеры.
— Жива, — Мишель.
— Жива, — Сая.
— Жив, — Андрей.
Люк открылся. В капсулу ворвался воздух — прохладный, влажный, пахнущий солью и — почти чистый. Дозиметр показал превышения, но допустимые.
Мишель высунула голову наружу. Небо было серым, низкие облака неслись с запада на восток. Берега не было видно. Только вода и где-то далеко — тёмная полоска земли.
— Есть сигнал! — крикнула Сая, возившаяся с аварийным передатчиком.
Из динамика пробивался слабый голос:

«...неопознанному аппарату в квадрате... вы находитесь в экономической зоне Новой Зеландии... назовите себя...»
Джеймс схватил микрофон:
— Говорит командир миссии «Артемида-2», космический корабль «Орион-1». Мы — астронавты НАСА. Совершили аварийную посадку. На борту четверо. Просим помощи.
Пауза. Потом другой голос, низкий, военный:
— «Орион», вас понял. Я — адмирал Томас Кэррингтон, силы обороны Новой Зеландии. Вы самые важные люди на планете. Были. По крайней мере ещё несколько часов назад. Держитесь. Спасательные суда уже вышли.
Их подобрал патрульный катер «Веллингтон» и через четыре часа доставил на берег, разнесенный цунами. Как только уцелели некоторые катера береговой охраны? Командир катера, лейтенант Меган Тейлор, встретила их усталыми, но живыми глазами.
— Добро пожаловать в Апокалипсис, — сказала она. — Новая Зеландия ещё держится. Но первое цунами уже смыло северное побережье. Ожидаем второе.
Они не успели даже обсохнуть, как горизонт дрогнул.
Вторая волна была выше первой. Намного выше.
Меган схватила Саю за руку и потащила вверх по какому-то склону. Джеймс бежал, волоча за собой Мишель, которая споткнулась о кабель. Сзади нарастал рокот — не звук, а ощущение, как будто сама земля застонала.
Волна ударила в набережную, разметала остатки причала и хлынула вверх по улицам. Джеймс почувствовал холодную воду — и чья-то сильная рука схватила его за шиворот, дёрнула вверх, на крышу дома на склоне.
Он лежал на мокрой крыше, хватая ртом воздух, и смотрел, как вода уходит обратно, унося обломки, машины, людей.
Адмирал Кэррингтон стоял на краю крыши, глядя на руины городка. Потом повернулся к астронавтам:
— Вы видели это с орбиты. Скажите — есть у нас шанс? Или мы просто оттягиваем неизбежное?
Джеймс Холлидей поднялся. Он посмотрел на своих: Мишель уже перевязывала порезанную руку Андрею, Сая помогала выбираться из-под обломков женщине с ребёнком. Никто не плакал. Никто не сдавался. Уже то, что они вернулись на Землю, пусть и охваченную ядерной катастрофой, оказались на не поврежденной суше и встретили людей,  вселяло большую надежду.
— Есть, — сказал Джеймс, хотя судя по виденному из космоса, не был в этом уверен. — Пока мы дышим — есть.
Он перевёл взгляд на океан. Там плавали обломки. Но дальше, за полосой мутной воды, всё ещё светило солнце — тусклое, желтоватое, но живое.
— И мы не сдадимся, — добавил он. — Мы — «Интегрити». Целостность. Честность. И теперь — надежда.
Адмирал Кэррингтон кивнул:
— Тогда добро пожаловать в Новую Зеландию. Точнее — в то, что от неё осталось. Нам предстоит много работы.
3.
Дневник Саи Токунаги (после посадки)
«Мы выжили. Все четверо участника миссии «Артемида». Но на орбите остались русские на МКС и китайцы на «Тяньгуне». Боже, бедные ребята! Они тоже все видят, но у них, в отличие от нас — шансов ноль.
И я всё ещё вижу эту картину: в одном иллюминаторе — Луна, прекрасная, холодная, равнодушная. В другом — Земля, голубая, живая, а потом — серая, бурая, умирающая. Ядерные грибы росли, как цветы, только цветы эти несли смерть.
Джеймс сказал, что мы не имеем права сдаваться. Что мы видели гибель мира — и должны стать свидетелями его возрождения, если это вообще возможно.
Я не знаю, возможно ли. Но я попробую.
Завтра мы идём в горы. Там, говорят, есть фермы, чистая вода, запасы зерна. Там, может быть, удастся пережить ядерную зиму.
Луна сегодня светит ярко. Как будто ничего не случилось.
А Земля... Земля больше наверное не светится так как раньше во вселенной.
Сая Токунага. Второй день после посадки»
От побережья до первых возвышенностей, где, по словам адмирала, располагались эвакуационные лагеря, было чуть больше двадцати километров. Но эти двадцать километров превратились в адский марш-бросок.
Вторая волна цунами, хоть и не докатилась до подножия холмов, вынудила всех, кто остался в живых, бросить почти всё. Люди тащили на себе детей, раненых, у кого-то был узел с одеждой, у кого-то — пустая сумка. Дорога, ведущая на восток, вглубь Северного острова, была забита пешеходами, велосипедами, редкими уцелевшими автомобилями, которые каким-то чудом пережили солёную воду.
Джеймс Холлидей шагал, тяжело опираясь на палку, которую ему дал один из военных. Костюм астронавта, такой технологичный и гордый ещё вчера, теперь висел на нём мешком. Он чувствовал себя самозванцем. Эти люди, сотни и тысячи, смотрели на него не как на командира космического корабля, а как на такого же беженца, только с более странной историей.
Рядом шёл адмирал Томас Кэррингтон. Он не выпускал из рук спутниковый телефон, хотя сеть работала с перебоями — спутники, не сбитые с орбиты электромагнитными импульсами, всё ещё висели в небе, но наземная инфраструктура северного полушария была разрушена, южного то и дело отказывала.
— Вы знаете, командир, — сказал адмирал, — мы здесь, в Новой Зеландии, следили за вашей миссией. Каждый день. Ваши лица были на первых полосах. «Артемида-2» — первый пилотируемый облёт Луны за полвека. Моя внучка, ей восемь лет, нарисовала ваш корабль фломастерами и повесила на холодильник.
Джеймс промолчал. В горле застрял ком.

— Она... — начал он.
— Внучка? — адмирал вздохнул. — Её эвакуировали на Южный остров. Я не знаю, жива ли она. Мы потеряли связь с Южным островом после первого цунами. Подводные кабеля порваны. Спутниковая связь — когда как. Но я надеюсь. Надежда — это единственное, что у нас осталось.
Позади них Сая Токунага то помогала молодой маме нести ребенка и пожитки, то пожилой женщине тащить сумку. Женщина всё повторяла: «Я вас видела по телевизору, вы та самая, которая должна была делать снимки Луны». Сая кивала, улыбалась, хотя у неё самой ноги подкашивались от усталости.
Мишель Рейес и Андрей Волков замыкали колонну. Андрей практически нёс на плече раненого матроса с катера — парню раздробило ногу обломком причала. Мишель тащила два рюкзака с медикаментами, которые удалось спасти.
— Слушай, Андрей, — прохрипела Мишель, переставляя ноги. — Ты же у нас специалист по радиации. Эти грибы, которые мы видели... сколько нам осталось? Радиация сюда дойдёт?
— Уже дошла, — ответил Андрей без обиняков. — Но в малых дозах. Мы замеряли на катере — фон в три-четыре раза выше нормы, но не смертельно. Пока. Если ветер переменится, если начнутся дожди с радиоактивной пылью... тогда будет хуже. Но у нас есть неделя-две, чтобы укрыться.
— Две недели, — горько усмехнулась Мишель. — А я планировала через год-другой полететь на «Артемиде-5». Строить лунную базу. Помнишь, мы шутили, что к тридцатому году у нас будет отель на Луне?
— Помню, — тихо сказал Андрей.
К вечеру они добрались до места, которое адмирал назвал «точкой сбора номер семь». Это было пастбище на склоне невысокой горы, поросшее жёсткой травой и кустарником. Раньше здесь паслись овцы — сотни овец. Теперь овцы разбежались, а на их месте вырос палаточный городок.
Людей было много. Джеймс попытался оценить — несколько тысяч, возможно, до десяти. Палатки стояли в хаотичном порядке: туристические, армейские, самодельные из брезента и полиэтилена. Кто-то соорудил шалаши из веток. Горели костры, на которых грели воду в кастрюлях и больших консервных банках.
Когда колонна беженцев с побережья вошла в лагерь, их встретили настороженно, а потом — узнали.
— Это же они! — крикнул молодой парень в грязной футболке, показывая на астронавтов. — Смотрите, это те, кто летал вокруг Луны! Да как вас, чёрт возьми, занесло сюда!?
Люди начали подходить, окружать. Кто-то протягивал руку, кто-то просто смотрел, разинув рот. Женщина с младенцем на руках заплакала и сказала: «Вы видели это сверху? Вы видели, как всё началось? Расскажите нам!»
Джеймс поднял руку. Он не был политиком, не был оратором. Но он когда-то был командиром космического корабля.
— Мы видели, — сказал он громко, чтобы слышали все. — Мы видели, как наша планета за одну ночь превратилась в обугленную головешку. Мы мечтали о базе на Луне, о покорении Марса, но не позаботились о том, чтобы уберечь Землю. И теперь мы потеряли свои дома, свои семьи, свои мечты. Но мы здесь. И вы здесь. И пока мы дышим — мы живы. Может, к сожалению, может нет. Мы не знаем, что будет завтра. Но сегодня мы должны помогать друг другу.

Толпа затихла. Адмирал Кэррингтон посмотрел на Джеймса с уважением.
— Командир, — тихо сказал он. — Похоже, вы нашли свою новую миссию.
4.
В тот же вечер в большой армейской палатке собрался импровизированный совет. Кроме адмирала Кэррингтона и четырёх астронавтов, там были: лейтенант Меган Тейлор (командир катера, спасшего их), майор Стивен Роу, отвечавший за логистику в регионе, и две гражданских — врач Элен Нгата и фермер-волонтёр Дэвид Маккензи, который знал всё о сельском хозяйстве в этом районе.
— Давайте по фактам, — начал адмирал. — У нас здесь около восьми тысяч человек. По всему Северному острову, по предварительным данным, от ста до ста пятидесяти тысяч выживших. На Южном острове — неизвестно, но, надеюсь, ещё двести-триста тысяч. Это крохи от пяти миллионов, но это люди. И их нужно кормить, поить, лечить.
— С водой проблема? — спросила Мишель.
— Пока нет, — ответила Элен Нгата. — Родники, ручьи в горах не загрязнены солёной водой. Радиационный фон мы замеряем — в пределах допустимого. Но если начнутся радиоактивные осадки...
— Тогда будем фильтровать и кипятить, — отрезал Андрей. — У нас с корабля остались портативные анализаторы воды. Я научу ваших людей пользоваться.
— С едой сложнее, — вмешался Дэвид Маккензи, коренастый мужчина с красным лицом. — У нас здесь, в округе, несколько ферм. Скот — коровы, овцы, козы — частично разбежался, частично уцелел. Зернохранилища внизу, у побережья, затопило. Но то, что выше, — уцелело. Если ввести жёсткие нормы, прокормим восемь тысяч... ну, месяца три. Может быть, четыре. А дальше — неизвестно.
— Четыре месяца, — задумчиво повторил Джеймс. — А если нас станет больше? Если люди с побережья продолжат прибывать?
— Тогда меньше, — пожал плечами Дэвид. — Но мы не можем отказать. Это выживание.
— Мы не откажем, — твёрдо сказал адмирал. — Но нам нужно организовать учёт, распределение, охрану запасов. И главное — связаться с внешним миром. Мой спутниковый совсем сдох. Австралия, может быть, Южная Америка. Наверняка выживших немало. Мы не одни.
Сая подняла руку:
— В капсуле с «Ориона» остался передатчик. Мы сбросили его на воду, но он не утонул — плавучий маяк. Если мы сможем его достать или перехватить сигнал... там есть мощный коротковолновый передатчик. С его помощью можно попытаться поймать австралийцев.
— Хорошо, — кивнул адмирал. — Завтра с утра организуем группу на катере, чтобы найти маяк. Меган, ты возьмёшь это на себя?
— Есть, сэр, — ответила Меган.
— Теперь о людях, — продолжил адмирал. — Паника есть, но в целом новозеландцы держатся достойно. Мы всегда были прагматиками. Но мне нужно, чтобы астронавты, — он посмотрел на Джеймса, — помогли с моральным духом. Люди верят в вас. Вы для них — символ того, что человечество способно на великое. Даже после такого.
Джеймс криво усмехнулся:
— Лучше быть символами картонными, не пили бы и не ели… Сделаем, что сможем.
Ночь опустилась на лагерь. Костры горели повсюду — люди грелись, готовили скудную еду, перешёптывались. Джеймс, Мишель, Сая и Андрей сидели у одного из костров вместе с адмиралом, Меган и двумя пожилыми новозеландцами, которые представились как супруги Роберт и Мэри О'Брайен. Роберт оказался местным пастором — он служил в маленькой церкви в тридцати километрах отсюда, но церковь смыло первой волной.
— Вы знаете, — сказал Роберт, помешивая палкой угли, — люди спрашивают меня: где же библейские предсказания? Где кони, ангелы, трубы, чаши гнева? Мне им и ответить нечего. Ничего этого нет. Просто люди убили людей.
Андрей Волков, который до полёта работал в Ливерморской лаборатории и считался в экипаже самым скептичным агностиком, вдруг ответил:
— А может, это и есть Страшный суд? Только без театральных эффектов. Бог сказал: «Вот вам свобода воли. Пользуйтесь. Увидите, что получится». И мы воспользовались. Ядерным оружием.
Пастор Роберт покачал головой:
— Я не уверен, что это суд. Суд подразумевает приговор. А здесь — просто безумие. Никто не сидит на троне и не взвешивает души. Люди сами всё взвесили и решили, что чужая жизнь ничего не весит.
— А может, это испытание? — тихо сказала Сая. — Как в Ветхом Завете — Иов потерял всё, но не отрёкся. Может, Бог проверяет, останемся ли мы людьми, когда у нас отняли всё.
Адмирал Кэррингтон, который до этого молчал, поднял глаза на звёзды.
— Я не религиозен, — сказал он. — Я военный. Я видел смерть, но не такую. Но если это испытание, то мы его пока проваливаем. Мы уничтожили мир. Остатки человечества сейчас, как муравьи, ползут в горы и жрут консервы. И в это не вмешивалась стихия, не падал метеорит размером с треть Луны, не лил дождь сорок дней и ночей, создавая всемирный потоп. Мы сделали это сами, и не важно кто первым выпустил ядерного дракона — мы, американцы, аятоллы, северные корейцы, террористы или русские. Это не великая драма. Это позор.
— Искупление, — неожиданно сказала Мишель Рейес. — Вот что это может быть. Нам дали шанс начать заново. Маленькой группой. Без армий, без границ, без бомб. Может быть, мы должны построить что-то новое. Не из империй, а из... ну, из общин. Начальная точка. Как раньше.
Пастор Роберт улыбнулся:
— Вы знаете, пилот, в этом что-то есть. Апокалипсис в Библии — это не конец. Это откровение. «Апокалипсис» по-гречески — «снятие покрова». Может быть, с нас сняли покров иллюзий. Мы увидели себя настоящими. И теперь выбор — остаться зверями или попытаться стать людьми.
Долгое молчание. Трещали угли. Где-то внизу, в темноте, плакал ребёнок. Кто-то играл на губной гармошке — печальную, тягучую мелодию, похожую на старую ирландскую балладу.
Джеймс Холлидей вздохнул:
— Завтра мы начинаем работать. Мишель — учёт запасов. Сая — помощь в медпункте. Андрей — контроль радиации и воды. Я — с адмиралом, буду координировать связь с другими группами. А ещё — нужно связаться с Австралией. Если они выжили, мы должны узнать это как можно скорее.
— А если не выжили? — спросила Меган.
— Тогда мы — последние, — ответил Джеймс. — И это делает нас ответственными за всё. За каждый глоток воды, за каждую банку тушёнки, за каждую жизнь. И за то, чтобы через сто лет кто-то вспомнил, что когда-то люди летали к Луне.
Он посмотрел на костёр.
— И, может быть, полетят снова. И учтут наши ошибки.
5.
Дневник Андрея Волкова
«Мы ушли в горы. За нами — океан, который всё ещё бушует. Перед нами — неизвестность.
Сегодня говорили о Боге. Роберт, пастор, сказал, что это не суд, а снятие покрова. Забавно. Я всю жизнь думал, что апокалипсис будет с ангелами и трубами. А он пришёл в виде пусков изракетных шахт, залпов с субмарин и самолетов. Никакой мистики. Чистая человеческая глупость.
Люди узнают нас. Это странно — быть символом. Мы не герои. Мы просто не захотели умирать на орбите. Но если наша история помогает кому-то не сойти с ума от ужаса — пусть. Пусть миссия «Артемида-2» примет новые формы. Это потрясающе! Летели готовиться к освоению Луны, а придется осваивать заново Землю!
Завтра идём искать передатчик со спускаемой капсулы «Ориона». По последним попыткам связаться по почти сдохшему спутниковому телефону адмирала — тихо. Австралия молчит. Может быть, они нас слышат, но боятся отвечать. Или некому отвечать.
Спать. Завтра будет долгий день.
Андрей Волков. … день после посадки. Я уже стал сбиваться со счета в днях».
Утро седьмого дня в лагере началось с криков.
Джеймс Холлидей выскочил из палатки, когда услышал женский вопль где-то у нижней границы лагеря. Рядом уже бежал адмирал Кэррингтон — босиком, в расстёгнутой куртке, с пистолетом в руке, который, казалось, появлялся у него из ниоткуда.
— Что случилось? — крикнул Джеймс, нагоняя.
— Склад с медикаментами, — бросил адмирал на бегу. — Кто-то ломится внутрь.
Они добежали до большой армейской палатки, где хранились наиболее ценные запасы: антибиотики, обезболивающие, перевязочные материалы. У входа лежал сбитый с ног охранник — молодой парень в камуфлированной форме, держался за разбитую губу. Рядом стояла пожилая женщина-врач Элен Нгата и кричала в темноту палатки:
— Выходите! Там только детские антибиотики! Вы что, детей убить хотите?!
Из глубины палатки донёсся грубый мужской голос:
— Заткнись, старая! Детям всё равно не жить. Давай сюда ящики.

Адмирал Кэррингтон сделал знак Джеймсу оставаться снаружи и шагнул внутрь. Через минуту оттуда послышались звуки борьбы, затем — глухой удар, и адмирал вышел, волоча за шиворот здоровенного мужчину в грязной футболке. За ним вышли ещё двое — солдаты из его охраны, тащившие двух сообщников.
— Трое, — сказал адмирал, бросая мужчину на землю. — Местные. Решили, что закона больше нет.
Мужчина поднял голову. На его лице застыла смесь страха и наглой усмешки.
— А что, есть? — спросил он. — Кто нас будет судить? ООН? Гаагский трибунал? Всё сгорело, приятель. Теперь каждый сам за себя.
Мишель Рейес, которая подошла вместе с Саей, сжала кулаки.
— Не каждый, — сказала она твёрдо. — Потому что иначе мы ничем не отличаемся от тех, кто нажал на кнопки.
Мужчина сплюнул:
— Ах ты, астронавтка ка хренова. Ты там, на Луну летала, нам на Земле задницы поджаривали а вы пялились сверху на это.
Джеймс шагнул вперёд и присел перед ним на корточки.
— Ты прав, — сказал он спокойно. — Мы смотрели. И видели, что произошло, когда каждый решил, что он сам за себя. Мир сгорел. Если мы сейчас начнём убивать, грабить, выживать за чужой счёт — мы ничем не лучше и также быстро закончимся. Да и для чего тогда выживать. 
Он поднялся и посмотрел на адмирала.
— Что с ними делать — решать вам. Но я бы не стал убивать. Мы и так потеряли слишком много людей.
Адмирал Кэррингтон помолчал, потом кивнул.
— Отправим в нижний лагерь под охрану. Будут работать на разборе завалов. Если попытаются сбежать — тогда решим.
Троих мародеров увели. Джеймс остался стоять у склада, глядя на остывающие костры. Рядом встала Сая.
— Ты правильно сказал, — тихо произнесла она. — Если мы начнём друг друга убивать — конец. Но сколько ещё таких будет? Людей, которые потеряли всё и хотят отнять последнее у других?
— Много, — ответил Джеймс. — Поэтому мы должны быть сильнее. Не оружием — порядком. Иначе хаос добьёт нас быстрее, чем радиация.
7.
На восьмой день, когда солнце — тусклое, желтоватое, едва пробивающееся сквозь пелену пыли— поднялось над восточными холмами, Андрей Волков и Меган Тейлор наконец-то вернулись с побережья. Они привезли плавучий маяк «Ориона», который чудом не разбило о скалы второй волной.
— Передатчик цел, — доложил Андрей, вытирая солёную корку с лица. — Батареи почти сели, но на один-два сеанса хватит. Антенну немного погнуло, но я выправил.
— Частоты? — спросил адмирал.
— Коротковолновый диапазон, аварийные каналы гражданской авиации, военные частоты НАТО и АНЗЮС, — перечислил Андрей. — Если кто-то ещё слушает в Австралии или на других островах — они нас услышат.
Вечером, когда в лагере стихли последние разговоры и только редкие патрульные ходили между палатками с фонариками, Джеймс, адмирал, Андрей и Сая собрались в командирской палатке. Андрей подключил передатчик к автомобильному аккумулятору, настроил антенну и начал сканирование.
— Тишина, — сказал он через час. — Абсолютная. Только атмосферные помехи.
— Продолжай, — велел адмирал. — Кто-то же должен быть.
Они слушали шипение ещё два часа. Сая задремала, прислонившись к стене палатки. Джеймс пил холодный чай из жестяной кружки и смотрел на потолок. Адмирал Кэррингтон сидел с закрытыми глазами — казалось, он спал, но его пальцы мерно отбивали дробь по подлокотнику складного стула.
И вдруг — в третьем часу ночи — сквозь треск пробился голос.
«любая станция, любая станция, это региональное командование австралийских сил обороны, центр в Перте… вы меня слышите?»
Андрей резко выпрямился и вцепился в наушники.
— Есть сигнал! — прошептал он. — Идёт с запада Австралии. Перт. Они живы.
Адмирал открыл глаза и в два шага оказался у микрофона.
— Это адмирал Томас Кэррингтон, силы обороны Новой Зеландии. Вас слышу. Приём.
Тишина. Пять секунд, десять, пятнадцать. Потом голос снова — громче, чище, словно оператор на той стороне крутил ручку настройки.
«Адмирал Кэррингтон, сэр… Господи… Мы думали, вы все… В общем, рады слышать. Это капитан Маркус Уэбб, штаб объединённых сил, Перт. У нас здесь… сами понимаете. Но мы держимся. Как у вас?»
Кэррингтон переглянулся с Джеймсом.
— Тяжело, капитан. Цунами смыло северное побережье Северного острова. Окленд, Тауранга — всё. Веллингтон наполовину разрушен. Сотни тысяч погибших. Но люди идут в горы, организуем лагеря. У вас что?
«Прямых ударов не было, сэр. Но взрывные волны, цунами, электромагнитные импульсы вывели из строя почти всю инфраструктуру. Перт уцелел, но Сидней, Мельбурн, Брисбен — связи с ними нет. Думаем, что они уничтожены. Остатки правительства эвакуировались на запад. У нас здесь около полутора миллионов выживших. Продовольствия — на несколько месяцев. Топлива — на пару недель. Но самое страшное — это небо, сэр. Оно меняется.»
— Что вы имеете в виду, капитан?
«Пыль. Сажа. Всё то, что подняли взрывы в Северном полушарии. Оно движется к нам. Спутников почти нет, но метеорологи на старых данных посчитали: через несколько недель — может быть, месяц — южное небо сомкнётся. Солнца почти не будет. Температура упадёт. Сельское хозяйство встанет»

Джеймс взял микрофон:
— Капитан Уэбб, говорит командир миссии «Артемида-2» Джеймс Холлидей. Мы видели это с орбиты. Пыль поднималась над всей планетой. У вас есть учёные, которые могут сделать прогноз — сколько у нас времени?
Пауза. Голос Уэбба стал тише, словно он отодвинулся от микрофона, но его всё ещё было слышно:
«Доктор Дэвид Хейл из университета Перта… он говорит, что при таком объёме выбросов… сажа достигнет южных широт через две-три недели. Ещё через пару недель небо станет серым, а потом — чёрным. Температура упадёт на десять-пятнадцать градусов. Возможно, больше. Световой день сократится до нескольких часов. Это не зима, командир. Это конец сельского хозяйства. На годы. Может быть, на десятилетия.»
В палатке повисла тишина. Сая проснулась и смотрела на микрофон широко раскрытыми глазами. Андрей снял наушники и уставился в пол.
Адмирал Кэррингтон спросил:
— Что вы собираетесь делать, капитан?
«Что можем, сэр. Мы эвакуируем людей в бункеры, шахты, подземные комплексы. В Западной Австралии есть старые горные выработки, военные бункеры, естественные пещеры. Там можно укрыться. Но нас полтора миллиона, сэр. А мест — на сотни тысяч. Мы не спасём всех.»
Джеймс закрыл глаза.
Он вспомнил Землю с орбиты — голубую, живую, прекрасную. Вспомнил, как смотрел на неё через иллюминатор, а она умирала у него на глазах. И теперь — новая смерть, медленная, неотвратимая, ползущая с севера.
— Капитан Уэбб, — сказал он, открывая глаза. — Мы свяжемся с вами снова. Держитесь. И передайте доктору Хейлу: нам нужны его расчёты. Когда точно сомкнётся небо. Сколько у нас осталось времени. Мы здесь, в Новой Зеландии, должны знать.
«Понял вас, командир. Ждите. Держите частоту открытой. Кэррингтон… адмирал… мы ещё поборемся. Хотя бы для того, чтобы кто-то вспомнил, как мы жили до того, как нажали на кнопки. И чтобы этого не повторилось. Если цивилизация уцелеет.»
Сеанс связи прервался. В палатке долго никто не произносил ни слова.
Наконец Андрей Волков поднял голову. Его голос был тихим:
— Две-три недели, пока пыль дойдёт до нас. Ещё две — пока небо сомкнётся. Итого — месяц. Может быть, полтора. За это время мы должны построить убежища. Запасти еду, воду, топливо. И решить, кого спасать в первую очередь. Потому что всех — не спасём.
Адмирал Кэррингтон посмотрел на него долгим взглядом.
— Вы всегда такой прямолинейный, доктор Волков?
— Всегда, сэр. Прямолинейность — это единственное, что осталось у человека, который видел, как мир сгорает за иллюминатором.
8.
 Дневник Саи Токунаги
Двенадцатый день после посадки.
«Австралия жива. Полтора миллиона человек в Западной Австралии. Премьер-министр в бункере. Учёные говорят, что у нас есть месяц, может быть, полтора, пока небо окончательно не сомкнётся.
Я слушала голос доктора Хейла. Он был спокоен. Слишком спокоен. Таким голосом говорят люди, которые уже всё подсчитали и поняли, что спасут не всех. Но продолжают бороться за каждого.
Я думаю о своей семье. О Токио, который, наверное, исчез в первые часы. О брате, который хотел стать астронавтом. Может быть, он сейчас смотрит на ту же луну, что и мы? Но это глупо. Он не мог выжить.
Мы начинаем копать. Глубоко. В горах, где грунт твердый, но вода не застаивается. Адмирал нашёл инженеров среди беженцев — тех, кто строил тоннели, шахты, бункеры. Они говорят, что за месяц можно вырыть убежища на пять-шесть тысяч человек. Но нас уже почти пятнадцать тысяч.
Придётся выбирать.
Я не хочу никого выбирать.
Завтра снова иду в медпункт. Там всё больше больных — простуда, кишечные инфекции, у кого-то началось радиационное поражение лёгких. Мы используем йодид калия, промываем желудки, молимся, чтобы антибиотики не кончились.
Солнце всё ещё светит. Но уже не так ярко, как вчера. Пыль приближается.
 Сая Токунага, врач. Двенадцатый день после посадки»
Тринадцатый день начался с того, что Джеймс Холлидей разбудил адмирала Кэррингтона затемно.
— Адмирал, мне нужно кое-что сказать. И вы не обрадуетесь.
Кэррингтон, привыкший за годы службы просыпаться мгновенно, сел на своём спальном мешке.
— Говорите, командир.
— Бункеры. Подземные убежища. Пещеры. Это ошибка. Не тотальная. Но…
Адмирал прищурился:
— Поясните.
Джеймс присел на корточки и чертил палкой на земле схему.
— Мы тут все помешались на бункерах и жизни в пещерах, как будто в этом спасение. И если мы закопаемся, мы, во первых погибнем задыхаясь, ведь нас много, умрем, и от голода и от выделяемого нами самими и подземельем СО2, во вторых, мы проиграем морально. Мы должны жить на поверхности. Дышать воздухом. Видеть небо. Пусть даже серое.
— А радиация? — спросил адмирал.
— Андрей говорит, что дозы здесь, на Южном острове, будут приемлемыми. Пыль и сажа закроют солнце, но не сделают землю смертельной. Новая Зеландия — это ковчег. Но мы не должны сидеть только в трюме, а быть и на поверхности.
Кэррингтон молчал, потом кивнул:
— Что вы предлагаете?
— Землянки - да. Пещеры - да. Углубления в склонах. Но это все временно, периодически. Дома из камня и дёрна. Дома уцелевшие от цунами. То, в чём можно жить годами, а не просто прятаться. И — сельское хозяйство. У нас есть семена? Есть скот? Мы должны продолжать сеять, пасти, доить. Если мы не начнём сейчас, то скоро умрём от голода.
— Семена есть, — сказал вошедший в палатку Дэвид Маккензи. Картошка, пшеница, овёс, бобы, многое осталось, хотя большую часть смыло в океан цунами. Скот — овцы, козы, коровы тоже есть, хотя много разбежалось по обеим островам. Если мы их сохраним и размножим...
— Значит, так и сделаем, — подвёл итог Джеймс.
Адмирал Кэррингтон посмотрел на карту Южного острова, на который им суждено было оказаться.
— Вы знаете, командир, я начинаю думать, что вас послало само провидение. Не для того, чтобы когда-то еще пытаться лететь на Луну, а чтобы сказать нам: перестаньте зарываться в землю думая, что спасаетесь. Начинайте строить и продолжать жить несмотря на случившееся. Но с Северного острова нам необходимо перебраться на Южный. Он более приспособлен для выживания.
9.
Спасенные, выжившие начали со следующего дня особою миссию по переселению на Южный Остров. Это заняло достаточно долго времени, переходы, погрузка уцелевшего и необходимого. На Адмирал Кэррингтона легла задача организовывать людей, следить за дисциплиной. А командир Джеймс Холлидей сам не готовясь к такой роли стал духовным и моральным лидером для тысяч спасенных. Его авторитет и умение внушать, объяснять, мотивировать, были даже выше чем у пастора Роберта О'Брайена.
Переселение на Южный остров заняло несколько недель. Катера, баржи, рыбацкие лодки — всё, что могло держаться на воде, использовали для переправы через пролив Кука. Люди перевозили скот, семена, инструменты, детей, раненых. Северный остров, избитый цунами и заваленный пеплом, медленно пустел. Южный же, напротив, оказался многолюдными более уцелевшим. Но шокированные новозеландцы разных национальностей и местные маори были настолько шокированы ядерным апокалипсисом, наступавшим похолоданием и радиацией, что находились в некоторой оторопи. Здесь многие знали Адмирала Кэррингтона и с радостью его встречали. И были немало удивлены и шокированы тем, что вместе с людьми которых он привел оказались члены миссии «Артемида-2»
— Вот здесь наш новый дом, — сказал адмирал, останавливаясь на склоне, откуда открывался вид на широкую равнину.
Рядом стояла Мишель Рейес, прижимая к груди планшет с картами.
— Почва хорошая. Вода рядом. И горы защищают от ветра.
— И от радиоактивных осадков? — спросил Андрей, проверяя дозиметр.
— Пока фон повышенный но не смертельный.

Люди начали разбивать лагеря и селится в уцелевшем жилье, расселяясь у местных жителей. Но на всех жилья не хватало и приходилось строить временное жилье. Но теперь это был не палаточный городок беженцев, а нечто иное. Джеймс настоял на том, чтобы строить не временные убежища, а долговременные жилища. Землянки с деревянными стенами, крытые дёрном. Пещеры, расширенные вручную. Каменные сараи для скота.
— Мы не пережидаем апокалипсис, — повторял он. — Мы живём.
На 35 день после посадки выпал снег.
Он пошёл неожиданно — с утра небо было просто серым, а к полудню из низких облаков посыпались мелкие белые крупинки. Дети закричали от восторга. Взрослые выходили из землянок и смотрели вверх с тревогой.
— Не радиоактивный, — сказал Андрей, подставив ладонь. — Обычный снег. Влажность, температура упала — вот и результат. — Был бы дождь, была бы катастрофа. Вместе с дождем выпадает радиация. Со снегом — нет и это обнадеживает.
— Значит, ядерная зима всё-таки пришла, — тихо произнесла Сая.
— Но это не та зима, о которой писали в учебниках, — возразил Дэвид Маккензи. — Не минус сорок. Не вечная тьма. Снег укроет посевы, сохранит тепло в почве. Для пшеницы это даже хорошо.
— Для людей — холодно, — заметил Джеймс, запахивая куртку.
— Для людей есть дрова, — улыбнулся Дэвид. — А у нас здесь, на Южном острове, леса хватит.
Снег падал три дня. Потом выглянуло солнце — бледное, слабое, но настоящее. Люди улыбались. Дети лепили снеговиков — впервые в жизни для некоторых из них.
Мишель Рейес стояла на холме и смотрела на долину. Внизу, у реки, дымили трубы землянок. За деревянными загонами бродили овцы. На расчищенном поле двое мужчин впряглись в самодельный плуг, запряжённый коровой.
— Знаете, — сказала она подошедшему Джеймсу, — это напоминает мне фильмы о пионерах. Девятнадцатый век. Фронтир.
— Только вместо индейских костров — ядерный пепел, — горько усмехнулся Джеймс.
10.
На тридцать девятый день к берегам Южного острова причалили три рыбацких судна, полных людьми. Это были выжившие с Северного острова — те, кто не успел уйти в горы, кто прятался в подвалах, кто просто чудом остался жив.
Их было около тысячи. Истощённых, замёрзших, больных. Сая и её добровольцы работали сутками, сортируя, промывая желудки, раздавая йод.
Среди прибывших была женщина по имени Хана, маори, которая потеряла всю семью и теперь держалась только за свою козу.
— Я пасла её на склоне, когда ударила волна, — рассказывала Хана, не отпуская верёвку. — Коза выжила. Я выжила. Значит нам с ней надо жить дальше.
Адмирал Кэррингтон лично встречал каждое судно.

— Сколько вас? — спросил он у капитана последней лодки.
— Семьсот тридцать. Из них двести детей.
— Места хватит, еды тоже должной хватить — сказал адмирал, хотя в душе не был уверен. — Мы строим не убежище. Мы строим новую страну.
К концу второго месяца в долине жило уже почти двадцать тысяч человек. Землянки превращались в целые улицы. На склонах появились террасы для посевов. Кто-то привёз с Северного острова ульи — пчёлы выжили, и это сочли добрым знаком. До тепла они смирно сидели в своих ящиках. Может быть когда-нибудь они вылетят собирать нектар.
Андрей Волков не прекращал попыток связаться с другими выжившими. Спутниковый передатчик «Ориона» работал на остатках батарей, которые подзаряжали от самодельного ветряка.
На сороковой день он поймал сигнал из Чили.
«...это Сантьяго-сюр... нас около трёхсот тысяч... мы в горах... у нас есть скот, семена... нужны медикаменты и информация...»
Андрей позвал адмирала и астронавтов.
— Чили? — переспросила Мишель. — Это же другой континент.
— Южная Америка. Южное полушарие. Там тоже выживают.
Связь была плохой, но достаточной, чтобы обменяться координатами и обещанием регулярных сеансов. Через несколько дней добавилась Аргентина — регион Патагонии. Потом — ЮАР, мыс Доброй Надежды.
Мир южнее экватора ещё дышал. Небо там тоже стало серым, снег выпал даже в Буэнос-Айресе, но люди держались. Они пахали, сеяли, пасли скот. Они строили землянки и грелись у костров.
— Мы не одиноки, — сказал Джеймс на общем собрании. — В Австралии, в Новой Зеландии, в Южной Америке, в Южной Африке — миллионы выживших. И мы должны связаться с ними, обменяться знаниями, помочь друг другу.
— И договориться, чтобы больше никогда не нажимать на ядерные кнопки. Точнее даже не пытаться создавать ядерное оружие. В идеале — никакого оружия массового уничтожения — добавил адмирал и понял, что все-таки наивен.
Но толпа зааплодировала.
Вечером того же дня, когда стихли разговоры и только редкие патрульные ходили между землянками, Джеймс, Мишель, Андрей, Сая и адмирал Кэррингтон сидели у большого костра. Рядом с ними устроились пастор Роберт О'Брайен, его жена Мэри, фермер Дэвид Маккензи и несколько новых лиц — среди них Хана, женщина с козой, и капитан Маркус Уэбб, который наконец смог приплыть из Австралии на уцелевшем военном корабле. Как это удалось команде австралийцам одному Богу известно. Но радости новозеландцев австралийцев не было предела.
— Видели бы вы Перт, — говорил Уэбб, помешивая угли. — Город разрушен цунами и пожарами. Но в сотне километров от берега, в горах, мы построили новый лагерь. У нас есть инженеры, учёные, запасы. Но главное — у нас есть желание не повторять ошибок прошлого.
— Каких ошибок? — спросила Мишель.
— Армий. Границ. Ядерного оружия. Национализма, — Уэбб перечислил, как заученный урок. — Мы, австралийцы, поняли это, когда наши города сгорели. Никто не пришёл на помощь. Потому что некому было. Все сгорели сами.
— В этом и есть божественный замысел? — тихо спросил пастор Роберт.
Все обернулись к нему.
— Я много думал эти дни, — продолжал Роберт. — Почему Бог позволил этому случиться? И я пришёл к выводу: может быть, он не позволил. Может быть, он дал нам свободу, а мы выбрали смерть. И теперь, когда мы выжили — чудом, нелепо, вопреки всему, — он даёт нам второй шанс. Не потому, что мы заслужили. А потому, что он милосерден.
— И что мы должны сделать со вторым шансом? — спросила Сая.
— Построить мир без войн, — ответил Роберт. — Настоящий мир. Не такой, когда оружие просто прячут под стол, а такой, когда оружие переплавляют на плуги. Когда детей учат не побеждать, а договариваться. Когда границы становятся просто линиями на карте, а не поводом для стрельбы.
— Вы говорите как утопист, — усмехнулся капитан Уэбб.
— Я говорю как человек, который похоронил свой приход, — спокойно ответил пастор. — Утопия — это когда мечтают. А мы должны действовать. У нас нет другого выхода. Если мы снова начнём делить землю, мы просто добьём остатки человечества.
Джеймс Холлидей поднял голову.
— Я согласен с Робертом. Мы — ковчег. Но ковчег без руля не доплывёт. Нам нужны правила. И главное правило: никакого оружия. Никаких армий. Никаких территориальных споров. Мы — одна цивилизация, которая выжила. И мы должны научиться жить вместе.
— А как же те, кто не захочет? — спросил майор Роу, который до сих пор скептически относился к пацифизму.
— С ними будем говорить, — ответил адмирал Кэррингтон. — А если не помогут слова, то... у нас есть изоляция. Пещеры, где можно пересидеть тем, кто хочет воевать. Но воевать им будет не с кем. Мы уничтожим все запасы оружия, которое найдём.
— И переплавим на плуги, да-да, мечи на  орала — улыбнулся Дэвид Маккензи.
— Именно.
11.
Шла седьмая неделя на Южном острове. Лагерь постепенно обрастал порядком. Адмирал Кэррингтон каждое утро обходил дозорные посты, проверял запасы, разговаривал с людьми. Но в его глазах, замечали приближённые, всё чаще появлялась тоска.
— Он ищет внучку, — объяснила Меган Тейлор Сае. — Девочка жила на Южном острове с мамой. Адмирал не знал, что с ними.
Сая хотела что-то сказать, но не нашла слов.
А потом случилось то, чего никто не ждал.
Восемь утра. Туман над долиной только начинал рассеиваться. Адмирал, как обычно, проверял южный сектор, где разместились новоприбывшие с побережья. И вдруг замер.

Среди группы беженцев, только что сошедших с рыбацкой лодки, он увидел девочку. Лет десяти, с копной рыжих волос, выбивающихся из-под вязаной шапки. Она держала за руку молодую женщину — бледную, исхудавшую, но с теми же живыми глазами.
— Эмили? — голос адмирала сорвался.
Женщина подняла голову. Узнала. И заплакала.
— Папа...
Адмирал бросился вперёд, забыв о субординации, о возрасте, о том, что вокруг сотни людей. Он обнял дочь — ту самую, которую считал погибшей, — и прижал к груди.
— Живы… Боже, живы…
Девочка — Эмили — смотрела на деда настороженно. Она была слишком мала, когда они расставались, но память подсказывала: этот человек — свой.
— Ты — дедушка Томас? — спросила она тихо.
Адмирал опустился на колени, чтобы быть с ней на одном уровне.
— Да, милая. Я дедушка Томас. Я искал тебя.
Эмили помолчала, потом кивнула и сама шагнула в его объятия.
Позже, сидя у костра и отогреваясь горячим чаем, дочь адмирала — Сара Кэррингтон — рассказала, как они выжили.
— Когда где-то там на северных континентах началась ядерная война, мы были в Крайстчерче. Еще успели выйти выпуски новостей, работал интернет, радио. Я сразу поняла: дойдет катастрофа и сюда. Раньше ведь такие ситуации моделировались. Нам грозили сильнейшие цунами в следствии ядерных взрывов, в том числе в океане. Мы знали, что в таких случаях нужно уходить вглубь острова. Взяла Эмили, рюкзак с документами, воду и побежала в горы. Муж… — она запнулась. — Муж остался помогать многодетным соседям. Я не знаю, жив ли он.
— А цунами? — спросил Джеймс Холлидей, сидевший рядом.
— Первая волна не достала до нашего убежища. Вторая — залила долину, но мы были на склоне. Выживших много — их тысячи. Но потом начался голод. Люди умирали от холода, простуд, превращавшихся в жестокие пневмонии и осложнения, от страха. Мы с Эмили питались модно сказать подножным кормом, что найдем в долинах из растительного, пока не наткнулись на фермеров, которые поделились едой. А потом услышали, что на западе организован лагерь. И пошли.
— Ты прошла пешком через весь остров? — удивился адмирал.
— Не одна. Нас было много. И мы шли на север, потому что оттуда говорили, что есть шанс.
Адмирал сжал её руку. Он не мог простить себе, что не смог защитить её. Но сейчас — сейчас они были вместе.
Вечером, когда лагерь затих, адмирал сидел у входа в свою землянку, прижимая к себе спящую Эмили. Рядом расположились Джеймс и Сая.
— Вы знаете, командир, — тихо сказал Кэррингтон, — я не верил в чудеса. Но сегодня… сегодня я поверил.
— В чудеса или в Бога? — спросил Джеймс.
— Пока — в чудеса. Но если так пойдёт дальше, дойду и до Бога.
Сая улыбнулась:
— Может, вы и до пацифизма дойдёте, адмирал.
— Я уже дошёл, — ответил он серьёзно. — Посмотрите на неё. Ради такого стоит строить будущий мир без бомб.
Эмили заворочалась во сне и что-то прошептала. Адмирал поправил одеяло и посмотрел на звёзды. Их стало больше просматриваться — сажа понемногу оседала.
— В честь кого вы её назвали? — спросил Джеймс.
— Эмили? В честь матери Сары. Её уже нет в живых.
Наступило молчание. Потом адмирал добавил:
— Завтра я научу её доить козу. Пусть знает, что жизнь продолжается.
И все трое долго сидели у костра, глядя на огонь и думая о своём.
«Дневник Саи Токунаги
Сорок девятый день после посадки.
Сегодня случилось маленькое чудо. Адмирал нашёл свою внучку. Девочку зовут Эмили, ей десять лет. Она прошла почти сотню километров пешком, с матерью, почти без еды, без карты, лишь повинуясь слухам о лагере с Южного острова и адмирале.
Когда адмирал обнимал её, я видела, как плачут суровые мужчины. И я поняла: вот ради чего мы строим новый мир. Ради детей. Ради того, чтобы у них были дедушки, мамы, тепло и еда. Ради того, чтобы они никогда не узнали, что такое сирена воздушной тревоги.
Мы не зарылись в бункеры. Мы построили небольшие жилища под землёй и на земле. У нас есть хлеб, молоко, мясо — немного, но есть. У нас есть снег, который укрывает поля. У нас есть дети, которые уже забыли, что такое сирена воздушной тревоги.
К нам приплыли люди с Северного острова. Потом из Австралии. Потом мы услышали чилийцев и аргентинцев. Мир на юге жив. Он ранен, но жив.
Мы говорили у костра о пацифизме. Пастор Роберт сказал, что это второй шанс от Бога. Я не знаю, есть ли Бог. Но если есть — он, наверное, устал от нас. Устал смотреть, как мы убиваем друг друга.
Может быть, мы должны стать такими, какими он нас задумал. Мирными. Заботливыми. Глупыми в своей любви.
Таро, мой приёмный мальчик, сегодня сказал первое слово: «мама». Я не мать ему по крови. Но я буду матерью по духу.
Мы построим новый мир. Пусть медленно. Пусть трудно. Но мы построим.
— Сая Токунага, врач и мать. Сорок девятый день после посадки»
12.
Прошло четырнадцать лет.

Ядерная зима, предсказанная доктором Хейлом, затянулась именно на столько, сколько он и говорил — на полтора десятилетия. В Южном полушарии небо оставалось серым, солнце — бледным, снег выпадал даже летом. Но люди выжили. Они пахали, сеяли, собирали урожаи. С трудом, урожаи были не такими как до ядерной катастрофы, в разы меньше, но были. Худо-бедно росли пшеница и картофель. А это главное. Они даже строили небольшие школы и больницы, мастерские. Они рожали хоть и относительно, но здоровых детей и растили их без знаний об оружии и войнах, воспитывая уроками о мире, равноправии, братстве и любви людей друг к другу невзирая на национальности и расы.
К тринадцатому году сажа в стратосфере начала оседать. Небо стало светлее. К четырнадцатому — на широте Новой Зеландии впервые за долгое время показалось яркое, почти прежнее солнце.
— Пора двигаться на север, восстанавливать связи с остальным миром, — сказал Джеймс Холлидей на совете старейшин.
Адмирал Кэррингтон, поседевший, но всё такой же прямой, кивнул:
— Мы не знаем, что в Северном полушарии. Какая радиация, руины, может быть там мутанты — или никого нет вообще. За эти годы вестей с тех мест, где раньше кипела жизнь, существовала мощная экономика и развивались технологии, откуда все и вылилось вот в эту катастрофу, не было. Но мы должны узнать. Это наша общая планета. Мы — сохранившееся человечество.
Совет старейшин стал задумываться об экспедиции на север. Осматривали суда. На острове сохранились самолёты разных типов и классов, были и запасы топлива, аэродромы, оставалось много пилотов среди выживших. Но были ли аэродромы на других островах и континентах — неизвестно. Да и как полетишь без связи, диспетчеров, навигации? Путь в страны северного полушария мог лежать только водный, на судах, которых тоже сохранилось немало.
Логично было сначала плыть в Австралию, с которой все эти годы существовала связь, в том числе морская. Но континент принял один из ядерных ударов и был серьёзно разрушен.
13.
Идея родилась в маленькой хижине, которую давно уже называли «кают-компанией». Джеймс, Мишель, Андрей, Сая, адмирал Кэррингтон и капитан Маркус Уэбб сидели за длинным столом, сколоченным из корабельных досок.
— Австралия пострадала, но не умерла, — говорил Уэбб. — Западное побережье, Перт и окрестности, мы отстроили. Но восточная часть континента — Сидней, Мельбурн, Брисбен — молчат. Мы посылали разведчиков на лодках. Они не вернулись.
— Радиация? — спросил Андрей.
— Не только. Там могут быть… те, кто не хочет мира. Те, кто предпочёл закон джунглей.
— Мародёры? — уточнил адмирал.
— Всякие. Выжившие, но скорее всего потерявшие рассудок. Нам нужен плацдарм на восточном побережье Австралии, чтобы оттуда двигаться дальше на север — к Индонезии, Филиппинам, Китаю, Японии. И потом — через Тихий океан к Америке.
Мишель Рейес, которая за четырнадцать лет так и не потеряла привычки всё записывать, открыла блокнот:

— То есть нам нужен корабль. Большой корабль. Способный нести топливо, припасы, оборудование, оружие — для защиты — и людей. И мы должны назвать эту миссию.
— «Артемида-3», — тихо сказала Сая. Все обернулись к ней. — Первая «Артемида» была беспилотной. Вторая — нашей, лунной, которая стала свидетелем конца. Третья пусть станет миссией возрождения. Исследования Земли. Возвращения домой.
Джеймс Холлидей усмехнулся:
— Как всё повернулось. Рвались к звёздам, к Луне, к Марсу — а приходится заново открывать собственную планету.
— Так даже правильнее, — сказал Андрей Волков. — Сначала научиться жить на Земле. Потом уже лететь к звёздам. Иначе история повторится.
Корабль нашли в сухом доке на южном побережье Южного острова. Это был старый научно-исследовательское судно «Дискавери», построенное ещё в двадцатых годах, крейсерская скорость — пятнадцать узлов, автономность — три месяца. Цунами повредило корпус, но не разрушило его полностью.
Волонтёры — бывшие судостроители, механики, инженеры — работали день и ночь. Сваривали пробоины, чистили двигатели, восстанавливали навигационное оборудование. Мишель Рейес лично проверяла каждый узел.
— Он не красавец, — сказала она, спускаясь по трапу. — Но он доведёт нас до Австралии. А там — посмотрим.
Кроме «Дискавери», в экспедицию включили два меньших корабля — для разведки и связи. Вся флотилия получила общее имя: «Артемида-3».
Экипаж основного судна составили тридцать два человека. Среди них — четверо астронавтов. Джеймс стал командиром миссии. Мишель — старшим штурманом. Андрей — главным по радиационному контролю и связи. Сая — судовым врачом.
Адмирал Кэррингтон оставался на Южном острове — он должен был координировать действия с базой и готовить приём экспедиции в случае возвращения. Но на прощание он крепко обнял каждого из четверки.
— Вы — наша надежда, — сказал он. — И не только моя. Эмили просила передать вам свою детскую игрушку — кролика. На счастье.
Сая взяла потёртого плюшевого кролика и улыбнулась сквозь слёзы.
14.
Последний вечер перед отплытием. Костер на берегу. Джеймс, Мишель, Андрей и Сая сидят рядом, глядя на тёмную воду пролива.
— Четырнадцать лет назад мы смотрели на Землю с орбиты, — сказал Джеймс. — Видели, как она умирает. А теперь мы смотрим на неё с берега и не знаем, что осталось.
— Может быть, ничего, — ответил Андрей. — Может быть, одни руины. И радиация.
— Но мы должны увидеть своими глазами, — добавила Мишель. — Чтобы рассказать детям. Чтобы они знали, к чему приводит ненависть.
Сая погладила плюшевого кролика:
— Мы назвали миссию «Артемида-3». В честь богини охоты. Но теперь она будет богиней мира. Да поможет нам кто-нибудь на небесах.
— Или на Земле, — поправил Джеймс.
Утро было холодным, но ясным. Солнце — всё ещё бледное, но уже ощутимо греющее — поднялось над восточными холмами. «Дискавери» и два малых корабля стояли у временного пирса, готовые к отплытию.
На берегу собрались сотни людей. Дети махали руками. Старики крестили уходящих. Адмирал Кэррингтон с повзрослевшей внучкой, девушкой-красавицей Эмили стоял в первом ряду. Эмили держала самодельный плакат: «Вернитесь!»
Джеймс Холлидей поднялся на капитанский мостик. Взял микрофон.
— Жители Новой Зеландии! Выжившие! Мы уходим на север — узнать, что стало с остальным миром. Мы не знаем, что найдём. Может быть, пустыню. Может быть, смерть.
Он перевёл дыхание.
— Мы назвали этот корабль «Артемида-3». Первая «Артемида» летала вокруг Луны без людей. Вторая стала свидетелем конца света. Возможно, третья станет миссией возрождения. Да поможет нам Всевышний, Вселенная, и память о тех, кого мы потеряли.
Он повернулся к пульту управления судном.
— Полный вперёд.
Двигатели зарокотали. «Дискавери» медленно отчалил от берега. Люди на пирсе закричали, замахали руками. Кто-то плакал. Кто-то пел.
Сая стояла на палубе, прижимая к груди кролика. Андрей проверял дозиметр — фон был в норме. Мишель прокладывала курс на карте — сначала до Перта, потом вдоль южного побережья Австралии, потом на север, к развалинам Сиднея, а дальше — в неизвестность.
Джеймс Холлидей смотрел на горизонт. Там, за линией воды, лежал старый мир. Мёртвый или живой — они скоро узнают.
— Что ждёт нас впереди? — спросила Сая, подходя к нему.
— Сожжённые континенты Северной Америки, Европы, Евразии. Китай, арабские страны, Персидский залив, Ормузский пролив — откуда всё началось. Мы должны узнать участь руководителей стран — участниц ядерного апокалипсиса.
Но судя по тому, что за четырнадцать лет оттуда куда они отправились не было никаких вестей, ни работающей связи, ни даже примитивной «голубиной», как в Библии после потопа, — их ждала мраморная пустыня. Выжженная ядерным оружием, смытая цунами, политая радиоактивными дождями, замороженная ядерной зимой.
— Но мы всё равно должны узнать, — сказала Сая.
— Должны, — кивнул Джеймс. — Чтобы будущие поколения знали. Чтобы такой катастрофы больше не повторилось.
Корабль набирал ход. Берег таял в дымке.
Миссия «Артемида-3» началась.

Эпилог
Что ждало команду, в которую входила та самая легендарная четвёрка? Какие открытия? Сожжённые континенты Северной Америки, Европы, Евразии, Китая, арабских стран, Персидского залива — да, всё это предстояло увидеть своими глазами. Но это уже другая история — история возрождения, трудного, горького, полного неожиданных встреч и не менее горьких потерь.
И, может быть, однажды, пройдя через пепелища и руины, человечество вновь поднимет глаза к звёздам. Но теперь — с миром в сердце.
Конец первой части. Продолжение следует.