Промпт на слом

— Три... два... один... В эфире! — выкрикивает ассистент, и студию заливает ядовитый, хищный свет.
Красный глаз камеры впивается в меня, выжигая всё лишнее. Кажется, он видит меня насквозь — всю мою прогнившую, поддельную сущность. Хочется втянуть голову в плечи, исчезнуть, но я лишь выдавливаю жалкую улыбку, комкая под столом мокрый платок.
В круг света вплывает ведущий. На контрольном мониторе он — само совершенство: золотистый загар, фарфоровый оскал. Но отсюда, из кресла, я вижу правду. У него глаза мертвеца, а кожа вокруг них заткана мелкой сеткой морщин, под тяжелым гримом они ветвятся, как корни.
— Сегодня у нас в студии Аксель Грант, — объявляет он, смакуя каждое слово. — Без вины виноватый преступник века. Господин Грант, нам всем не терпится услышать вашу историю. Так сказать — из первых уст.
В зале кто-то заученно, механически смеется.
Меня подташнивает. В глазах рябит: черные мушки перемежаются с какими-то цифровыми линиями. Свет давит на зрачки с такой силой, будто я на глубине океана. Виски ломит от нарастающего гула. Я скашиваю взгляд на таймер: шоу длится сорок пять минут. Прошло всего две. За оставшиеся сорок три меня успеют освежевать заживо. Не буквально, конечно. Хотя в этом мире — кто знает... Я хочу только одного: чтобы титры пошли прямо сейчас.
— Господин Грант, — ведущий подается вперед, — ваш официальный диагноз — шизофрения. Как давно это началось? Когда вы поняли, что мир... изменился?
— Я... — горло сводит судорогой, я сглатываю жесткий комок.
На мониторе мой двойник кривит губы в неприятной, чужой усмешке, хотя я уверен, что моё лицо неподвижно.
— Пять лет назад. Это у нас семейное... Отец вскрыл вены, когда мне было два года. Тот же диагноз. Но я до последнего верил, что проскочу.
Ведущий сочувственно кивает, поощряя продолжать.
— А потом пришла усталость. Дикая, неподъемная. Будто я весь день таскал на спине камни. Мысли стали вязкими. И небо... оно вдруг стало слишком громким. Оно орало на меня — не звуком, а этим невыносимым, ядовитым цветом.
«Что я несу? — вспыхивает в мозгу паническая мысль. — Этого не было в сценарии! Соберись!» Но сознание утекает сквозь пальцы, как песок.
Ведущий хищно цепляется за мою оговорку:
— И что же кричало вам небо в тот день, Аксель? Когда вы вернулись из клиники домой? Вы ведь только-только выписались, верно?
Я украдкой опускаю взгляд на свои руки, стиснутые на коленях. Они в крови. Густой, темной, она заливает линии жизни, пачкает платок. Я в ужасе думаю: как меня вообще выпустили в эфир в таком виде? Это же антисанитарно, это травмирует зрителя!
Дрожащими пальцами пытаюсь оттереть ладони платком, но только размазываю липкую грязь. Вытираю пальцы о брюки, о безупречно белые манжеты рубашки. Схожу с ума? Теперь и рукава в багровых пятнах. Или это просто галлюцинация? Но почему она такая теплая и пахнет железом?
— К тому времени голоса уже не умолкали, — мой голос звучит как из глубокого колодца. — В больнице их приглушили химией. Но дома... дома всё началось снова.
— Почему? Вы бросили таблетки?
— Нет. Пил... Кажется, пил. Просто всё стало бесполезным. Голоса приказывали мне «спасти» их. Жену. Дочку. Я боролся, клянусь... Я любил их больше жизни. И люблю сейчас, но...
— И что же вы сделали, господин Грант? В тот самый вечер?
Его гладкая физиономия плывёт и на секунду становится лицом того самого дежурного врача. Такое же сытое и равнодушное, впрочем, как и любая частичка системы.
- Я... - заикаюсь и борюсь со слезами, - я поехал в клинику. Сам... - мой голос дрожит, я почти физически чувствую холод больничного кафеля под подошвами. Исколотые руки ноют, как будто их уже стянули ремнями, - вечером, когда небо особенно громко кричало. Я умолял их: «Заприте меня! Привяжите к койке, вколите что угодно, только не пускайте домой! Я слышу, как гудят провода, они велят мне спасти их...»
Ведущий вскидывает брови, изображая сочувствие, но в его глазах горит азарт.
- И что вам ответили в клинике, Аксель?
- Сказали, что мест нет, - я силюсь усмехнуться, но губы дрожат, мне приходится их кусать. Зато мой странный двойник вовсю скалится на мониторе. - Что я только что выписался и все показатели в норме. Сказали: примите двойную дозу седативного и ложитесь спать. А завтра приходите на прием - посмотрим.
Я опускаю взгляд на свои руки. Кровь на манжетах теперь кажется мне горячей и жжёт через тонкую ткань рубашки.
- Они вызвали мне такси, - говорю я. - Оплатили за счёт моей медицинской страховки. Какая щедрость, правда? Я ехал и все смотрел в затылок водителю. Вдруг мне и его прикажут убить? Но им была нужна только моя семья.
- Значит, — вкрадчиво уточняет ведущий, — вы вернулись домой, зная, что может произойти?
"Конечно, я знал!" - хочется мне закричать. Но, облизнув губы, отвечаю:
— Я надеялся, что успею уснуть раньше, чем они проснутся во мне. Но когда я открыл дверь, дома было слишком тихо. И эта тишина была страшнее любого крика. Она требовала... завершения.
Теперь ведущий нависает надо мной и разве что не мурлычет, как довольный кот.
- И вы? - ведущий подается еще ближе, и я чувствую запах его дорогого парфюма, смешанный с тошнотворным запахом железа. — Вы вошли в спальню? Что было в ваших руках?
- Я не включал свет, — мой голос становится сухим шелестом, - чтобы небо не подсматривало. Чтобы провода не видели, что я делаю. Я прошел на кухню. Там, в ящике, лежал старый тяжелый нож для мяса. Я взял его и...
Ведущий замирает. В студии воцаряется такая тишина, что я слышу гудение ламп над головой. Или это снова гудят те самые провода?
- Они спали. Лина, моя жена... И Соня.
"Боже, что я несу? Какая Соня? Это же..."
Но ведущий не заметил моей оговорки. Или сделал вид, что не заметил.
- И что вы сделали? - спрашивает он хищно.
Я опускаю голову.
- Я спас их...
- Убили?
- Да, убил.
Тишина в студии взрывается взволнованным шепотом. Зрители - все, как один - шепчут: "Убийца. Убийца".
Я уже не выдерживаю - размазываю кровь и слезы по лицу. И мой двойник на мониторе яростно трёт глаза.
- А потом?
Давлюсь слезами, не в силах произнести ни слова.
- Вы покончили с собой? Выпили уксусную кислоту? Почему вы предпочли такую мучительную смерть, Аксель?
Отчаянно мотаю головой, и мир - снаружи и внутри меня – разлетается хрустальными осколками.
Я ощущаю скользкую бутылку в руках, а потом в глотку мне льется кислота. Сжигает рот, горло, голосовые связки, пищевод, огнем горит в желудке. Я кашляю кровью, корчусь в агонии.
- Стоп! Техническая пауза! - гремит в динамиках голос режиссера, и красные огоньки камер гаснут.
Меркнет теплый свет софитов, сменяясь резким техническим освещением. Зрители, а на самом деле проплаченные статисты, зевают и лезут в карманы за телефонами. А ко мне подскакивает ассистент с планшетом в руке.
- Корда, что б тебя! Что ты лагаешь? Тебе задали вопрос или кому?
Его фальцет бьёт наотмашь, как пощёчина. Я вздрагиваю, хватаясь за горло. Оно целое. Кожа сухая, никакой крови, никакой жгучей химии. Но фантомная боль пульсирует в пищеводе, заставляя судорожно глотать воздух, который кажется слишком пресным после острой уксусной вони.
- Я не лагаю, - бормочу я. - Мне надо помыть руки.
- Что? - ассистент раздражённо закатывает глаза и тычет пальцем в планшет. - Твои заминки стоят нам эфирного времени. У нас контракт с рекламодателями, Корда! Зритель хочет видеть, как ты корчишься, а не как ты «зависаешь» с открытым ртом. Давай, соберись. У нас еще сцена с «раскаянием» в финале.
Ведущий пьет воду через трубочку, чтобы не испортить грим. На таймере - пятнадцать минут до окончания съёмки. Но эти четверть часа я не выдержу. Не выдержу!
- Отпустите меня! - кричу в отчаянии. - Я больше не могу! Замените меня ботом, голограммой, чем угодно! Я в резонансе! Я сойду с ума - прямо сейчас!
Ассистент кривится.
- Это не я решаю.
Неожиданно за меня вступается ведущий.
- Правда, Хайко, давай заменим его нейронкой? Видишь, человеку плохо. Он всего лишь артист.
- Он не артист, - огрызается ассистент, - он железо, в которое закачали софт.
- Все по местам, - гремит откуда-то сверху приказ режиссера. - Продолжаем съемку! Три, два, один...
Вспыхивают красные глаза камер, и в студии меняется свет.
Я истерически рыдаю, вцепившись в край стола...

Накануне утром я проснулся в лёгкой тревоге. Не знаю, откуда взялось это ощущение. День начинался безоблачно. В большом мансардном окне сияло весеннее небо, а сквозь тонкую щель в спальню затекал свежий воздух, запах распаханных клумб и вчерашнего дождя. Анна рядом со мной сонно дышала, ее светлые волосы разметались по подушке, яркие от солнца.
Я потянулся и погладил ее плечо, с которого соскользнула бретелька ночной рубашки.
- Яничек? - она открыла глаза сразу - как будто включился свет, и тут же зажмурилась, часто заморгала. - Дай поспать ещё две минутки? Хочу досмотреть сон.
Я засмеялся.
- Ладно, соня. Досматривай. Потом расскажешь.
Обожаю, когда Анна пересказывает свои сны. Они у нее всегда такие воздушно-сказочные... Не то что у меня. Мне, по правде говоря, вообще, ничего не снится. Или какая-нибудь ерунда, такая, что и забыть не жалко.
Но Анна распахнула глаза, окончательно проснувшись.
- Ох, Яничек, мы же сегодня Соне парк обещали!
- Ну да, - зевнул я. - Помню. А что, ты что-то другое собиралась делать?
Анна села на кровати, поправляя волосы. Бретелька с ее плеча упала. И не только бретелька...
- К парикмахеру думала заглянуть. Да ну его! Парк так парк! Устроим себе маленький праздник!
Я улыбнулся и приобнял ее - шутливо, а может, и нет.
И в этот момент зазвонил мой телефон.
Отстранившись от жены, я взял с прикроватной тумбочки смартфон и нажал на кнопку "ответить".
- Корда? - говорил Квитчин, мой шеф. - Промпт для завтрашнего шоу придет в одиннадцать. Будь дома.
- Но... - начал я и запнулся.
- Что? - вскинулся Квитчин.
- Ничего, - сказал я поспешно. - Как-то поздновато в этот раз.
- А я при чем? - ответил он раздражённо. - Промпты готовит технический отдел. В общем, ты меня понял, - сказал он и отключился.
- Понял, понял, - пробормотал я, швырнув телефон на тумбочку, и снова откинулся на подушку.
Настроение слегка испортилось. Не то чтобы сильно. Но... я терпеть не мог промпты. А кто их любит?
- Кто это был, Яничек? - Анна улыбнулась, потягиваясь, и солнечный зайчик заиграл на ее ключице. - Опять Квитчин?
- Ну да, - пожал я плечами. - Сказал, что загрузка в одиннадцать. Так что успеем не торопясь позавтракать... Ну и вообще, можно не спешить.
- В одиннадцать? - вздохнула она. - Опять день разбит.
- Ань, ну что я могу поделать? Работа такая. Зато я всю неделю с вами, а не торчу в каком-нибудь офисе с восьми до четырех. Загружу быстро - это пара секунд - и я весь ваш. Успеем и в парк, и мороженое съесть.
- Обещаешь? — она прищурилась и шутливо погрозила мне пальцем. — А то знаю я твои «загрузки». Опять будешь ходить с таким видом, будто решаешь судьбы мира, а на самом деле просто пережёвываешь чужие мысли.
«Если бы ты знала, что именно я пережёвываю», — подумал я, но вслух лишь рассмеялся и притянул её к себе.
Я не рассказывал ей о побочках. Зачем? Чтобы она пугалась каждый раз, когда у меня подёргивается веко или когда я замолкаю на полуслове, прислушиваясь к фантомному гулу в ушах?
Промпты причиняли боль. Но гонорары от «Телемедиа» позволяли нам жить в этой мансарде, в элитном районе, дышать весенним небом и не думать о завтрашнем дне.
Что ж, ради любимых людей приходится чем-то жертвовать, правда?
Устраиваясь на работу, я взял с Анны слово, что она никогда и ни за что не станет смотреть шоу с моим участием. Пусть весь мир видит мой публичный позор - но только не она. И, насколько я знаю, жена ни разу не нарушила это обещание. До остальных же мне не было дела.
- Па-а-ап! Ма-а-ам! Вы проснулись? - маленькие кулачки Сони забарабанили в дверь. - Я уже зубы почистила! И кота покормила! Вы скоро?
- Иду, солнышко!
Анна вскочила - с улыбкой. А я скосил глаза на часы: восемь пятнадцать.
Значит, ещё два часа сорок пять минут безмятежного счастья. А потом... Я только надеялся, что промпт окажется не слишком гадким. Историей какого-нибудь художника-графитчика или уличного музыканта, или безобидного поэта или восточного принца, пусть и с причудами... Что-нибудь такое. Но не политиком - ненавижу политику. Не замученным до полусмерти рабом нейросети. Не храбро погибшим героем. И не каким-нибудь, упаси Бог, извращенцем. Последнее, к счастью, случилось только один раз, и после шоу я полночи отмокал под горячим душем. И даже хотел не продлевать годовой контракт, как раз в тот момент подошедший к концу. Жаль, что я его всё-таки продлил.
За завтраком мои девчонки болтали не переставая. На кухне пахло жареным хлебом и свежим апельсиновым соком. Соня увлеченно рассказывала коту про аттракцион «летающие острова», размахивая ложкой. Анна смеялась, пытаясь поймать салфеткой капли джема, летящие на скатерть, и поминутно спрашивала, не взять ли в парк то или другое. Например, плед? Земля ещё холодная. Или подушку для Сони? Вдруг она захочет спать? Печенье? Термос с витаминным чаем?
Наш пищевой принтер тихо ворковал, выплёвывая на подогретые тарелки ровные кружева белковых оладий — Соня любила, когда они в форме зверей. Я налил себе кофе из старой ручной джезвы. В нашем районе только мы и, может, пара стариков-архитекторов еще баловались натуральным зерном, а не стандартными картриджами "Бодрость".
На краю стола завибрировал смартфон, и на экран выскочило системное сообщение:

[ВХОДЯЩАЯ СЕССИЯ: MINDSHARE]
Пакет: CASE_SC_409 / «АКСЕЛЬ»
Тип: компримированный пакет «зерно» (Архив боли/Аффект)
Статус: Ожидание имплантации (0/100%)
[ВНИМАНИЕ]: Высокий риск речевой деформации и тактильных сбоев. Период распаковки — 24 часа.
[ПРИНЯТЬ] | [ОТКЛОНИТЬ]

- Пап, смотри, мой слон танцует! — Соня ткнула пальцем в оладушек на своей тарелке.
Я улыбнулся ей и привычным движением нажал на "принять".
- Девочки, я на минутку.
Вернувшись в спальню, я достал из тумбочки нейроинтерфейс - массивное устройство в виде наушников, с толстой дугой, из которой выдвигались электроды и Бог знает, что ещё. Кстати, Анна, и в самом деле, считала его обыкновенными наушниками, через которые слушают музыку.
Я надел это чудо себе на голову, и в ушах затикало - пошел отсчёт времени. Потом сухой щелчок, слабый удар электрическим током... Ну, будем говорить честно, не такой уж слабый - и компримированный пакет данных впечатался в мой гиппокамп. Во рту появился знакомый железистый привкус, а перед глазами мелькнула рваная сетка помех.
Все. Я снял наушники и, улыбаясь, вернулся на кухню.
- Готово, милые. Промпт проглочен. Можно ехать.
 
Распаковка файла «Аксель» началась ещё в машине — как обычно, сперва только информационная. Анна уверенно вела наш маленький семейный «Форд» по скоростному шоссе, одной рукой держала руль, другой крутила настройки плеера. Из динамиков тек мягкий блюз, но ей, очевидно, хотелось чего-нибудь драйвового. Обычно я сажусь за руль, но только не в состоянии «загрузки». В такие дни я себе не доверяю. Особенно после того, как чуть не устроил аварию, «прожевывая» личность какого-то нарколептика. Просто впал в сонный ступор посреди автобана, и счастье, что идущие сзади машины успели аварийно затормозить.
За окном тянулись раскисшие весенние пейзажи, сады в зеленоватой дымке и частные «умные» коттеджи — недостижимая для нашей семьи роскошь. А в голове у меня, факт за фактом, разворачивалась история этого несчастного психа.
Аксель Грант. 34 года. Профессия: архитектор-реставратор. Диагноз: прогрессирующая параноидная шизофрения с эпизодами деперсонализации. Причина оцифровки: завершенный суицид после совершения тяжкого преступления.

Архитектор? Ну, неплохо. Это значит, чертежи, красивые здания, чувство пропорций. Это я смогу отыграть изящно. Жаль, конечно, что чокнутый. Проникаться чужим безумием, да еще в такой солнечный, мирный день, совсем не хотелось. Ладно, а что там за преступление?
В момент обострения болезни получил отказ в госпитализации. Результат: двойное убийство (жена, Лина Грант, 29 лет и дочь, Яна Грант, 6 лет) под влиянием императивных галлюцинаций. Последующий суицид. Причина смерти: химический ожог внутренних органов (уксусная кислота).
Господи! Этот чертов Аксель убил ребенка! Я как наяву увидел перед собой Яну Грант, живую и веселую, почему-то в карнавальном костюмчике какой-то букашки, с проволочными усами-антенами на голове и прозрачными крылышками за спиной. Светлые волосы до плеч, озорная улыбка. Чем-то похожа на Соню.
Я с усилием сглотнул – неприятный железистый вкус во рту усилился. Да, очень похожа. Лицо другое, но вот его выражение... И глаза, как у Сони – серо-голубые.
И еще смерть выбрал такую грязную... «Намаюсь я с этим промптом», - мелькнуло в голове, пока наш форд выруливал на стоянку «Ярусного парка».
Стоило нам запарковаться, как Соня выскочила из машины и вприпрыжку побежала к кассам. Ее желтая курточка пылала на солнце, прозрачный радужный шарфик развевался на ветру, словно крылышки за спиной. Сам того не желая, я представил на ее месте Яну. Наверное, та малышка тоже ходила с родителями в этот парк – или какой-то другой, но похожий. Я пока еще не сумел выцепить из файла, где жила эта несчастная семья, в нашем городе или где-то еще. Но таких техно-парков по стране – пруд пруди.
Я смотрел на свою дочь, и меня вдруг захлестнуло чувство страшной, невыносимой утраты. Такое, что я на мгновение задохнулся. Конечно, это начинало распаковываться эмоциональное «зерно» в моем мозгу. Я почти физически ощущал, как оно ворочается у меня в голове – черное и скользкое, почему-то я представлял его себе именно таким – и медленно тает, источая яд.
«Она тоже радовалась... Так же бежала к кассам, весело напевая, так же... Стоп! – приказал я себе, кусая губы. – Та девочка, Яна – чужая. Ее, конечно, жаль. Но она давно мертва, как и ее убийца. А твоя дочь жива и счастлива. Хватит ныть, все хорошо. Осталось потерпеть чуть больше суток. И тебе позволят выплюнуть эту дрянь».
- Яничек!
Я так глубоко нырнул в свои мысли, что не слышал, как жена что-то настойчиво говорит. И уже тянет меня за рукав.
- Что, Ань? Прости, задумался.
- Я говорю, мы ведь забыли плед?
- А, нет, я положил в машину. Сейчас принесу.
Лучше бы и не приносил. Полосатая накидка, видимо, давно не стиранная, воняла уксусом и странной химией. Я вручил его жене – от резкого запаха мутило, и привкус крови во рту усиливался.
Мы купили билеты и вошли в голографический сегмент Ярусного парка, сразу за центральной аллеей. Я любил эту волшебную иллюзию и, скажу честно, сам радовался, как ребенок, когда удавалось выбраться сюда с семьей. А уж видеть восторг Сони – и вовсе было сплошным удовольствием. Радостно пискнув, она понеслась по дорожке, показывая на светящихся рыб, плававших в воздухе между опорами мостиков. Прямо над извилистой тропинкой вращались прозрачные кольца. В траве мерцали крошечные зверьки, а над круглым куполом павильона с мороженым покачивались в небе розовые облака – не настоящие, разумеется, а программные, парковые, слишком красивые для обычного весеннего дня.
Анна шла рядом, держась за мою руку, — с распахнутыми от восхищения глазами, как Алиса в Стране чудес. В общем, все было, как всегда во время наших прогулок... но... Сначала мне показалось, что это обычная побочка. Что после «загрузки» у меня слегка плывет зрение. Но чем дальше мы шли, тем сильнее меня царапало странное чувство: голографические фигурки висели в воздухе как-то неправильно. Я не мог сообразить, что где находится, и терял опору под ногами. Эти разноцветные рыбки – они где? В трех шагах от меня? В каком-то другом измерении? Или наклеены на прозрачное стекло прямо над моим лицом? И облака над павильоном как будто не уплывали в глубину неба, а лениво скользили по нему, как плохо пригнанные декорации.
Один из светящихся зверьков юркнул Соне под ноги, и я вздрогнул. Он не пробежал по плитке, а словно перелистнул поверх нее отдельный слой. Страна чудес как будто сломалась – вроде бы осталась прежней и в то же время изменилась до неузнаваемости.
Я остановился. Анна что-то сказала мне, но я не сразу понял что. Перед глазами на мгновение дрогнула арка аттракциона «Джунгли»: оплетавшие ее лианы потускнели, праздничные гирлянды погасли, и под ними проступил блеклый каркас из линий, цифр и каких-то служебных меток — так быстро, что я не успел ничего разобрать. Маленькие, размером с ладонь, голографические колибри распались на радужные пиксели. Потом картинка снова собралась, стала безупречной. Только теперь я уже не мог отделаться от мысли, что парк не просто украшен голограммами. Он был ими зашит. И швы начали расходиться.
- Янек, ты какой-то бледный, - Анна с тревогой заглянула мне в лицо. – Идешь, как будто по канату. Что с тобой? Ты нормально себя чувствуешь?
- Чудесно, - улыбнулся я и стиснул ее руку – живую и теплую. На мгновение стало легче. А потом чувство неправильности накатило с новой силой. – Может, пойдем на «летающие острова», - предложил, сам не зная зачем. - Сегодня здесь как-то...
- Как?
«Слишком тонко...» - подсказал женский голос позади меня.
Я обернулся. Трое мальчишек, лет десяти-двенадцати, показывали пальцами на парящего над синтетическим газоном золотого дракона, и о чем-то возбужденно спорили. Но едва ли кто-то из них обращался ко мне, а поблизости больше никого не было.
- Не знаю, - я беспомощно пожал плечами. – Пошли, а?
Гигантская магнитная платформа, покрытая синтетической травой и разбросанными здесь и там обломками камней, подплыла почти нам под ноги. Другие - такие же, чуть крупнее или мельче - неторопливо дрейфовали между ярусами парка. Анна потянула меня за руку, и я непроизвольно шагнул вперёд. Платформа мягко спружинила под моими кроссовками - и взмыла вверх, над вершинами деревьев, вдруг показавшимися очень маленькими и далёкими, над голографической страной, над цифровым каньоном в кричаще ярких пятнах альпийских цветов.
- Мам! Пап! Мы летим! - восторженно кричала Соня, прижимаясь лбом к пластиковому ограждению.
Я вцепился в поручень. Голова кружилась. Я, конечно, понимал, что падать некуда, но тонкая пластина под нами вибрировала, а снизу давила бездна.
"Все развалится, - вкрадчиво шепнул мне в ухо уже знакомый женский голос. - Конструкция не выдержит такого веса. Смотри, швы расходятся..."
Я посмотрел вниз, но вместо цветущей горной долины увидел чертеж в разрезе. Земля превратилась в топографическую карту с отметками высот, а копошащиеся на ней люди - в безликие векторы движения.
Поручень под моими ладонями взмок, сделался холодным и скользким, словно его только что вымыли. Кажется, одно неверное движение - и он вывернется, как змея, вырвется, и я улечу в ад.
Наверное, я застонал сквозь зубы, потому что Анна рядом со мной беспокойно зашевелилась и накрыла мою руку своей.
- Ты что, Яничек? Посмотри, какой вид!
Я поднял глаза. Небо над парком не было больше бирюзовым, с лёгкими розовыми облачками. Собственно, оно, вообще исчезло, а вместо него мерцала гигантская серая сетка рендеринга, за которой ворочалось Нечто - огромное безглазое чудовище из нулей и единиц. Оно лениво пережевывало реальность. Не злое - а всего навсего прожорливое.
И в этом механическом аду Анна и Соня светились двумя крошечными, невыносимо нежными огоньками. Похожие на бабочек, присевших на край работающей бетономешалки.
Живые, такие живые... Но бездна уже начала их оцифровывать, вытягивая краски, съедая душу и превращая ее в пустую голограмму.
"Неужели ты это позволишь?" - спросила незнакомая женщина рядом со мной.
Да нет, это не она, конечно, спросила. Она и головы не повернула в мою сторону.
Я уже не сомневался, что это - резонанс. И надо немедленно что-то делать, пока я окончательно не свихнулся.

Я тронул Анну за плечо – кажется, чуть крепче, чем хотел, потому что она вздрогнула и невольно отпрянула.
- Нам пора, - выдавил я, и собственный голос показался мне чужим, словно трансляция с задержкой в долю секунды.
Жена удивленно взглянула на меня. В ее глазах, еще живых и теплых, серо-голубых, как у нашей дочери, отражалась серая сетка неба.
- Уже? Яничек, мы же только поднялись! Соня еще не видела пещеры с кристаллами...
- Пожалуйста! – взмолился я, почти силой потянув ее к выходу с платформы, когда та коснулась следующего яруса. Анна только и успела, что поймать ладошку Сони – и мы трое очутились на твердой земле. – Мне плохо. Ань, правда. Мне нужно... лечь.
Я старался не смотреть на дочь, потому что ее край ее силуэта теперь мерцал. Светлая прядь волос то и дело распадалась на пиксели, превращаясь в тонкие линии – в схематический набросок.
«Да что же это такое? Неужели ее забирают?» – молнией пронеслось в голове.
Я, как мог, пытался подавить лезущий из всех щелей бред, повторяя про себя, что он не мой – но это мало помогало.
Мы почти бежали к стоянке. Весенний воздух парка вонял жженым пластиком и уксусом. Небо над нами снова сделалось бирюзовым, но теперь какого-то резкого, ядовитого цвета. И оно... орало.
Втиснувшись на переднее сидение рядом с Анной, я с облегчением закрыл глаза и не открывал их всю дорогу до дома.
Мысли неслись, как скаковые лошади по ипподрому – то рысью, то галопом – и у меня никак не получалось их остановить. Может, вырвавшись из техногенного кошмара Ярусного парка, я сумею взять себя в руки? Надежды на это было мало. Я чувствовал, что эмоциональный файл еще не раскрылся до конца. А когда он раскроется – не рухну ли я в черное безумие? Мне хотелось вскрыть себе голову ножом, стеклом, гвоздем – чем угодно – и выцарапать проклятое «зерно» из своего мозга. Если бы только это было возможно! Но навязчивые картинки то и дело вспыхивали перед глазами. Кухонные ножи Анны... Они острые, очень острые. Ими удобно разделывать мясо. Но могут ли они проткнуть череп? Это же кость, а кости невероятно прочные.
Наверное, и Акселю Гранту мерещился когда-то подобный выход – разодрать свой испорченный мозг, лишь бы не совершить непоправимое. Жаль, что он так не сделал – тогда и Квитчин вряд ли бы заинтересовался его историей, и не вкатил бы мне сегодня утром этот чертов промпт.
Дома Анна настойчиво пыталась уложить меня в постель, предлагала позвать врача, но я отнекивался. Я очень люблю своих девочек, но в тот момент мне нужно было остаться одному и самостоятельно разобраться со своим состоянием.
- Ань, кажется, я подцепил какой-то вирус, - я с трудом удерживался, сидя на стуле в кухне и щурясь от слишком яркого света. – Озноб такой, что зубы стучат. И в висках молотит.
Меня и правда трясло, как в ознобе, и прошибал холодный пот. Так что я почти не врал.
- Ох, Яничек, я же говорила, оденься теплее! Апрель, холодно! – она приложила обжигающе горячую ладонь к моему лбу. – Температуры вроде нет, но ты весь липкий.
- Идите, погуляйте, - я с трудом сглотнул железистую слюну. – И зайди в аптеку, купи чего-нибудь ударного от гриппа. И лимон к чаю. А мне надо просто отлежаться в тишине. Час-полтора, не меньше.
- Ты точно справишься? – с сомнением спросила Анна.
Я кивнул, и она засуетилась, собирая расстроенную Соню на прогулку. Дочка канючила, что не успела посмотреть «каменные цветы», как она называла кристаллы.
- Ложись сразу под два одеяла, - посоветовала напоследок жена и ушла спасать меня от простуды, не зная, что от промпта «Аксель» в аптеках лекарств не продают.
Как только дверь за ними закрылась, я перестал играть роль «простуженного». Улыбка сползла с лица. Я вскочил, чуть не поскользнувшись на композитном полу, и бросился в гостиную, к секретеру. Выворачивал ящики, вышвыривая на пол старые счета, квитанции и рисунки Сони, пока не наткнулся на синюю папку с логотипом «Телемедиа» в виде стилизованного глаза.
Я помнил, что в договоре было что-то про нейрорезонанс. И, вроде бы даже предписывалось отменить шоу и отправить носителя на экстренную очистку сознания. Кажется, параграф 8.4: «Форс-мажорные обстоятельства». Я понимал, конечно, что черта с два Квитчин отменит завтрашнюю съемку, если только не ткнуть ему в нос контрактом. Хотя и тогда вряд ли... Но что мне оставалось делать?
Я вытряхнул листы на пол. Они разлетелись веером, хрусткие и безжалостные, слепящие почти нестерпимой белизной. Я упал на колени, перебирая их, ища глазами нужный параграф.
Увы, мой зараженный мозг уже не способен был воспринимать обычный печатный текст. Буквы не просто плыли, они перестраивались в чертежную графику. Засечки у «Т» превратились в двутавровые балки, а буквы «О» теперь напоминали сечения вентиляционных шахт.
Контракт перестал быть договором об эксплуатации моей несчастной памяти — он сделался планом этажа какого-то футуристического здания.
Я смотрел на страницу и видел не «Права и обязанности сторон», а лабиринт коридоров. Печатные строчки выстроились в ряды одинаковых окон в многоэтажке, за каждой из которых пряталась темнота.
Я перевернул лист, надеясь, что на обороте реальность еще держится, но там было еще хуже. Мелкий шрифт примечаний превратился в россыпь меток для фундамента. Вместо контракта с компанией «Телемедиа» я держал в руках генеральный план своей собственной гибели.
Кое-как затолкав обратно в ящик бесполезные бумаги, я бросился в ванную. Швырнул на пол одежду, включил горячую воду. Потом - ледяную. И снова горячую, почти кипяток. Контрастный душ обычно помогал мне прийти в себя, я надеялся, что поможет и на этот раз.
Вода обжигала и казалась настоящей. Я стоял под тугими струями и тёр кожу мочалкой изо всех сил, словно пытаясь содрать с себя вместе с эпителием подсадную личность. В шуме воды не слышались голоса, а пар скрывал от глаз и сетку рендеринга, и любые галлюцинации. Я и правда поверил в какой-то момент, что Аксель Грант захлебнулся, растворился в мыльной пене и ушел в сливное отверстие.
Даже в голове как будто прояснилось, и я выдохнул с облегчением: "Пронесло".
Вылез из душа, вытерся махровым полотенцем, и надел пижаму. Кошмары не возвращались, и резонанс затих, обратившись в едва различимый гул на периферии сознания. Не до конца распаковавшееся "зерно" ощущалось теперь как маленький черный обмылок, застывший в ядовитой пене. Оно больше не таяло, и я постарался о нем забыть - хотя бы до завтрашнего утра.
Вечер прошел в блаженном тумане. Вернулись мои девочки, принесли фрукты, витамины для меня и пакет с лекарствами. Чтобы успокоить Анну, я послушно выпил жаропонижающее и съел нарезанный дольками и посыпанный сахаром лимон. Я даже смог поиграть с Соней в настольную игру, и её волосы больше не распадались на пиксели. Мы поужинали, и я заснул первым, едва коснувшись головой подушки.
Но в три часа ночи я открыл глаза и долго не мог сообразить, где нахожусь и что случилось. Мне что-то снилось: какие-то чертежи, схемы, провода и арматура внутри бетона, техногенный бред в Ярусном парке... Или это был не сон? Я лежал на спине, уставившись в потолок. В темноте мансардное окно светилось тусклым серым светом, слишком ярким и гладким для ночного неба, похожее скорее на экран, чем на окно. И на этом странном фоне тускло мерцала едва видимая паутина - бесконечные координатные оси, которые вчерашнее чудовище растянуло над домом, а может, и над всем городом.
За окном выл ветер и что-то отчётливо скрипело. Наверное, деревья? А может, это проседал фундамент? Бог весть, кто и когда строил это здание. Но когда-нибудь оно наверняка развалится, на свете нет ничего вечного. Так почему бы и не сегодня? Не сейчас, не в эту минуту?
Я прислушивался к агонии фундамента и боялся пошевелиться. Рядом, отвернувшись к стене, спала Анна... А может, не Анна? Откуда мне знать, если я не вижу ее лица? У моей жены волосы как будто светлее? И дыхание не такое громкое? Эта... неизвестно кто... дышит, как машина - громко и слишком равномерно.
"Янек, не сходи с ума, - одернул я себя. - Кому ещё быть в твоей постели, как не жене?"
Осторожно, стараясь не толкнуть любимую, я встал и вышел на кухню. Налил себе стакан воды из-под крана - мерзкой, химической, пахнущей не то мылом, не то стиральным порошком. Она обожгла горло, как кислота.
- Видишь? - вкрадчиво спросил до тошноты знакомый голос.
Я резко обернулся, но, разумеется, за моей спиной никого не было.
- Что я должен увидеть?
- ... внимательнее... - прошелестел голос, словно вырастая из шёпота ветра.
- Что?
- Посмотри внимательнее.
Я растерянно огляделся, понимая, что веду себя глупо - стою посреди ночи босиком на холодном полу кухни и разговариваю с каким-то призраком.
И тут я увидел их. Магнитная подставка для ножей на стене светилась как приборная панель. Каждый нож, обведенный четким контуром с указанием длины лезвия и угла заточки.
- Инструмент для демонтажа, — шепнул невидимый собеседник прямо мне в ухо. - Скоро они понадобятся. А пока - возьми. Почувствуй, какие они приятные...
Я сорвал их все со стены, побросал в ящик стола и задвинул его, подпирая стулом. Сердце больно колотилось о ребра. Уже через пять минут я стоял у этого ящика и снова доставал их. Зачем? Аксель Грант во мне требовал инспекции. Я должен был убедиться, что ножи достаточно острые и не подведут, если что.
Если что?
Да кончится когда-нибудь эта ночь или нет?
Я обернул ножи полотенцами, каждый отдельно - у Анны этих вышитых тряпок целый набор - и спрятал в духовку.
Выпил воды, от которой меня чуть не стошнило. Достал ножи, развернул, любуясь, как на лезвиях играет лунный свет, и убрал в морозилку.
А в окно, ухмыляясь, смотрела Бездна.
Будильник прозвонил ровно в семь – пропел весело и бодро, сухим синтетическим голосом, который показался мне скрежетом пилы по металлу. Я не спал. Я просидел остаток ночи на полу в кухне, уставившись на холодильник со спрятанными в нем ножами. Сквозь сталь и ткань они горели ярко-красными векторами, нацеленными в сердце дома.
Первым из гостиной вышел кот, потерся, мурлыча, о мои ноги. Я испуганно оттолкнул его и поднялся. Суставы отозвались сухим хрустом, словно в них насыпали бетонной крошки.
На пороге кухни появилась Анна. В желтом утреннем свете она выглядела прозрачной. Я видел тонкую сетку сосудов под ее кожей, но промпт Акселя превращал их в микросхемы.
«Она уже не человек, - шепнул мой внутренний голос. – Смотри, система проросла в нее. Она оцифрована. Ты опоздал».
- Яничек, - Анна улыбалась мне, щурясь от солнца, - Ты чего так рано? Тебе же к десяти.
Ее голос доносился до меня словно сквозь воду – приглушенный и какой-то размытый. Я смотрел на нее и видел не любимую женщину, а несовершенную конструкцию, которую надо немедленно демонтировать, чтобы она не мучилась в тисках этого фальшивого мира.
Я ничего не ответил. Боялся сморозить какую-нибудь нелепость и перепугать жену до полусмерти.
Отсутствия ножей на стене она не заметила. Я решил достать их из холодильника и повесить на место, когда вернусь с шоу. Если, конечно, вернусь.
- Соня еще спит, - добавила Анна, зевая.
Это было как удар под дых. Файл «Аксель» тут же загрузил в мою измученную голову чертеж детской комнаты. Размеры окна. Кровать. Угол наклона стены.
«Яна тоже спала», - отозвалось эхом.
В висках пульсировала боль, а рот как будто прополоскали концентрированной кислотой.
Я схватил сумку и выскочил из квартиры, даже не поцеловав своих любимых девочек. Я бежал из дома, как из заминированного здания, которое вот-вот взлетит на воздух.
В лифте я старательно отводил взгляд от зеркала. Отражение в нем пугало. Я узнавал его и не узнавал. Со вчерашнего вечера оно осунулось, побледнело, как у мертвеца – не лицо, а страшная маска. Глаза горели лихорадочным, «электрическим» блеском. Губы кривились в странной и как будто чужой гримасе.
Когда я вышел на улицу, город встретил меня «орущим» небом. Сияющая бирюза заливала горизонт, но за ней я отчетливо видел шевеление серой бездны. Бездна ждала меня и в студии «Телемедиа». Она приготовила для меня свои пыточные инструменты: кресло, софиты и камеру, которая заглянет мне прямо в мозг, чтобы выпить последние капли того, кто когда-то звался Янеком Кордой.
Я не рискнул сесть за руль. С руками, сведенными судорогой, и глазами, видевшими сквозь асфальт силовые линии и подземные кабели, я бы не проехал и квартала. Поэтому я вызвал беспилотное такси. Машина мягко подкатила к тротуару – белая, гладкая капсула, словно обкатанная морскими волнами. Внутри пахло антисептиком и чужим потом. Я забился в угол заднего сидения, стараясь не касаться прозрачного пластика окна.
Мимо проплывал город, чудовищный, уродливый, вывернутый наизнанку. Здания расслаивались, бетон превращался в серую, клубящуюся дымку, обнажая арматурные скелеты. Рекламные голограммы над дорогой мерцали битыми пикселями. Реклама шла и по внутреннему монитору такси – ее я видел почти отчетливо. Какие-то шампуни, туристические фирмы, «умные» дома, анонсы телепередач.
«Телемедиа» - знакомый логотип заставил меня вздрогнуть, и тут же следом на экран выскочила надпись:
«Эхо-камера: голоса из пустоты».
«Сегодня в студии: архитектура безумия. Что на самом деле произошло в доме Грантов?»
Через мгновение буквы растаяли, и с монитора на меня взглянуло мое собственное искаженное отчаянием и страхом лицо.
Я крепко зажмурился.
Автомобиль двигался плавно, без рывков, ведомый идеальным кодом. Он вез меня на казнь.
Такси остановилось у серого монолита «Телемедиа». Я вышел в липкую тишину парковки, чувствуя себя голым под прицелом десятков камер наружного наблюдения.
В павильоне номер четыре царил привычный хаос. Суетились техники, ассистенты, под ногами, как змеи, вились провода, так и норовя обхватить меня за лодыжку и больно ужалить. Брезгливо переступая через них, я искал глазами Квитчина, но тот, вероятно, уже удалился в свой «аквариум», то есть, в аппаратную наверху.
Меня утянула в гримерку Белла, новенькая в нашей команде, и принялась колдовать над моим лицом, замазывая тональным кремом бледность и припудривая болячки на губах.
- Ты, похоже, сегодня в ударе, Янек, - робко пошутила она, стараясь казаться развязной. – Выглядишь как маньяк-шизофреник. Я тебя даже немного боюсь.
Но мне было не до шуток.
Выскользнув из гримерки, я поймал за руку Хайко, ассистента режиссера.
- Слушай, я не могу выходить. У меня резонанс, я опасен. Что-то идет не так, я чувствую... импульсы к агрессии. Замени меня на симуляцию, у нас же есть «зеро-болванки»!
Но тот взглянул на меня как на чокнутого, каким я, собственно, и был.
- Заменить тебя за десять минут до мотора? Да Квитчин нас в фарш перемолет и на ужин съест! Ты хоть понимаешь, сколько стоит рекламный блок? Садись в кресло, Корда. И не вздумай сорвать эфир – иначе тебе конец.
Напрасно я бился в закрытую наглухо дверь, пытаясь достучаться хотя бы до кого-то. Все были поглощены предстоящей съемкой, и меня никто не слушал.
Техник водрузил мне на голову тяжелые наушники – студийный «нейроинтерфейс» - и по экрану его планшета побежали графики моей мозговой активности.
- Ник, - прошептал я, уже ни на что не надеясь. – У меня фоновый резонанс. Ты же видишь. Надо что-то делать. Я себя не контролирую.
- Терпи, - буркнул он, не отрывая взгляда от экрана. – После съемок почистим. Квитчину нужен высокий «индекс искренности». Сейчас у тебя именно то, что надо.
Я шел по подиуму к освещенному кругу, словно по колено в воде. На сетчатке глаза то и дело вспыхивал красный свет – интерфейс «пристреливался» к моим нейронам, проверяя глубину погружения.
«Все правильно, - шептал голос у меня внутри, и словно чьи-то ледяные пальцы сжимали мои безвольно повисшие руки. – Мы сейчас все им объясним. Мы покажем, где расходятся швы...»
Я сел в кресло. Кожа сидения обожгла холодом, словно между ней и телом не было ткани брюк. Ведущий, великолепный Маркус Ленц, сидевший напротив, поправил микрофон и подмигнул мне – под слоем грима его лицо распадалось на графики и диаграммы.
- Готов, Корда? – донесся из динамика в ухе голос Хайко. – Ну, поехали!
В полутора метрах от меня вспыхнул красный глаз камеры. В этот самый момент чёрное «зерно» промпта, разогретое ослепительным сиянием софитов и моим ужасом, наконец лопнуло – и личность Акселя Гранта затопила мой разум. Она расправилась в теле, как рука в чужой перчатке, а я, настоящий, остался скулить в углу, полностью потерявший контроль и не способный уже ни на что повлиять.
Наверное, поэтому все, что происходило потом, я помню фрагментарно.
Помню, как сквозь рыдания говорил что-то, отвечая на вопросы Маркуса. Его довольную ухмылку. Очевидно, мое унижение казалось ему забавным. Помню, как плакал, кричал и каялся в том, чего не совершал. Как признавался в убийстве собственной дочери - Сони, и, действительно, видел ее, как наяву, с перерезанным горлом, на залитой кровью постели. А рядом - нашего кота, которого она все ещё обнимала уже мертвой рукой.
Помню, как погасли софиты, и в студии включилось рабочее освещение, и кто-то толкал мне в руку бумажный стаканчик с минералкой, а кто-то снимал наушники с моей головы. А потом в туалете меня буквально вывернуло наизнанку, и горло горело так, словно его и в самом деле выжгло уксусной кислотой.
Не знаю, сколько часов прошло, прежде чем я, совершенно измученный, постучался в техническую комнату к Нику.
- А, Корда, - откликнулся он. - Ты был бесподобен. Квитчин в экстазе. Говорит, это был чистый яд. Твой лучший перформанс.
- Бога ради, - взмолился я. - Сними с меня эту гадость!
- Ты о чем? - удивился Ник. - А, о файле? Послушай, Янек, сейчас все терминалы заняты — Квитчин приказал немедленно монтировать тизеры. Твое «зерно» уже деактивировано системой, остальное — просто эхо. Пойди, выпей кофе, через пару часов само выветрится. У меня смена закончилась.
- Ник, - я чувствовал, что ещё немного, и разнесу вдребезги всю его аппаратуру, или начну кусаться, или... не знаю, что сделаю. - Это резонанс! Я вижу мир глазами этого психа! Я стал им, я сам как будто спятил! Резонанс не выветрится просто так! Нужна глубокая чистка!
Ник устало потер лоб.
- Не выдумывай, Корда. Для глубокого резонанса нужна общность анамнеза. Ты — здоровый парень без судимостей. Аксель — шизофреник-убийца. Между вами пропасть.
— У него была дочь! — почти выкрикнул я. — Шесть лет. Как моей Соне. Этого мало?!
Ник устало покачал головой.
— У половины наших артистов есть дети, Янек. Это не фактор синхронизации, это просто совпадение данных. Ты профессионал. Тебе платят за то, чтобы ты «входил в образ», а не путал его с реальностью.
- Мне нужно в клинику, - почти простонал я.
- Ну так поезжай туда, я при чем?
Я ещё секунду стоял перед ним, надеясь, что он хотя бы поднимет глаза. Что скажет: «Ладно, подожди, сейчас что-нибудь придумаем». Но Ник уже отвернулся к монитору.
За тонкой перегородкой монтажной, кто-то пустил мой голос по второму кругу — сорванный, захлёбывающийся, чужой. Потом раздался смешок. Я не стал слушать дальше и вышел на стоянку. Прохладный вечерний ветер ударил мне в лицо. Он не пах ни кровью, ни уксусом — только выхлопными газами и весенней сыростью. Я жадно глотал этот чудесный воздух, и фантомная боль в горле постепенно стихала.
Небо над четвертым павильоном быстро темнело – обычное серое и скучное небо с лёгкими кучевыми облачками, подсвеченными по краям закатной краснотой. Никакой сетки рендеринга, никаких символов и чертежей.
"Ник прав, - убеждал я себя, садясь в такси. - Это просто откат. Психика не железная, она доигрывает сценарий по инерции. Все хорошо. Сейчас приеду домой, увижу Аню, и все встанет на свои места".
Дома все тоже казалось странно нормальным. Я бы даже сказал, оглушительно нормальным, как бывает после яркого и громкого фейерверка, когда петарды отгорели, и мир снова нырнул в темноту и тишину. Анна не задавала вопросов — она знала, что после «Эхо-камеры» я бываю выжат досуха. Она просто поставила передо мной тарелку с горячим супом и налила чай. Соня уже спала, и в квартире царил тот самый уютный покой, о котором я мечтал весь день.
Я даже смог улыбнуться, чувствуя себя водолазом, слишком долго пробывшим на глубине и теперь мучительно привыкающим к нормальному давлению.
— Всё хорошо, Яничек? — тихо спросила Аня, перехватив мой взгляд.
— Да, — ответил я, и мой голос почти не дрогнул. — Просто устал.
- Тяжелый день?
- Очень, - кивнул я, мельком скользнув взглядом по стене.
Ножей в подставке не было.
Я заснул мгновенно, едва коснувшись подушки. Без сновидений. Без чертежей. Без Акселя.

«Пора», - шепнул мне в ухо знакомый голос, и я подскочил на кровати. Комната почти не изменилась, она казалась спокойной и мирной: ни кодов, ни чертежей на потолке. Но все стало пугающе другим, и я сразу понял: он снова здесь. Стоит, невидимый, у изголовья постели и смотрит на меня. Аксель Грант никуда не ушел. Он просто ждал, когда я расслаблюсь, чтобы нанести последний удар.
- Что ты хочешь? – спросил я шепотом, чтобы не разбудить Анну.
Впрочем, она дышала так механически, что едва ли ее можно было разбудить. Она не проснется, даже если перерезать ей горло ножом. В лунном свете, заливавшем спальню, лицо моей жены казалось застывшей гипсовой маской.
«Они все еще в морозилке, - подсказал Аксель Грант. – Ждут. Иди и сделай это. Заверши проект».
Или это все-таки не он? Я уже не понимал, кто со мной говорит, но медленно, как в кошмарном сне, откинул одеяло. Мои руки больше не были моими. Они двигались с точностью манипулятора, уверенно и плавно. Я встал и, не включая света, пошел на кухню. К холодильнику. Туда, где в морозилке, среди льда, ждала сталь.
Конечно, они были там. Холодные, острые, как бритва, послушно отразившие нестерпимо яркий лунный свет, как только я освободил их от ненужных больше тряпок. Самый большой нож так удобно лег в ладонь, что словно сделался продолжением моей кисти. Я сжал пальцы на его рукоятке... Несколько мгновений я смотрел на него с улыбкой, поворачивая то так, то эдак, пуская лунные зайчики на темные стены кухни... И – отшвырнул от себя, как ядовитую змею.
Выскочив в коридор, я схватился за смартфон, пытаясь отыскать в поисковике номер психиатрической клиники. Цифры перед глазами слегка расплывались, но все же я мог их разобрать. Вот только... история повторялась? Сейчас мне скажут, что мест нет. Что надо выпить валерианки и лечь спать, а я пойду на кухню, подниму нож с пола и совершу непоправимое.
Трясясь так, что палец едва попадал по экрану, я все-таки сумел набрать номер Квитчина.
- Кто это? – ответил его сонный, слегка испуганный голос после десятого гудка.
- Это я, - ответил я, путаясь в словах. – То есть, Янек Корда. Шеф, я в тяжелом резонансе. Не контролирую себя. Я сейчас пойду и сделаю то, что сделал этот чертов Грант. Убью свою жену и дочь.
- Корда, ты знаешь который час? – возмутился Квитчин.
- Шеф, ради Бога, помогите! – взмолился я. – У меня в руке нож. Я не владею собой. Что мне делать? Позвоните в клинику, куда угодно. Опишите это как производственную травму. Пусть за мной пришлют машину. Сделайте что-нибудь! Вы же понимаете, это будет настоящий скандал.
Последнее слово, кажется, подействовало, потому что в тоне Квитчина появился металл.
- Так, Корда. Брось то, что у тебя в руке – нож там или что... - Я невольно взглянул на свои трясущиеся руки – в них ничего не было. - ... и выходи на улицу, к подъезду. Дверь за собой захлопни. Ключи не бери. Это приказ. А я сейчас позвоню в больницу. За тобой приедут.
Дверь за моей спиной захлопнулась с тяжелым, резким звуком – как щелчок нумератора в съемочном павильоне. «Снято». Моя жизнь осталась там, за стальной перегородкой, вместе с моими любимыми спящими девочками, со всем, что мне было дорого. Я выставил себя вон, как неисправный и опасный механизм.
Я взглянул вниз, в черный колодец лестницы, внизу которой, возможно, ждала помощь... а может, и нет. Но не стал спускаться, а вместо этого вскарабкался по чердачной лестнице туда, где тускло светилось окошко люка, и выбрался на крышу.
И очутился в лесу антенн – острых, как иглы, высоких, почти в мой рост. Но в лесу грязном, замусоренном. Под ногами валялись какие-то трубы, куски арматуры, тряпки и даже чьи-то резиновые сапоги. Вероятно, там что-то ремонтировали, и бригада рабочих еще не успела убрать за собой эту грязь. А с небес смотрела, стекая на крышу серебряной водой и почти касаясь ободком одной из игл-антенн, огромная, низкая луна.
Она не просто светила – она дребезжала, усиливая в моем мозгу и без того чудовищный резонанс, шелестела голосами всех тех, кого оцифровала «Телемедиа».
- Привет, Янек, - сказала луна.
Я задрал голову. От безжалостно яркого света слезились глаза, и я с трудом различал на сияющей поверхности кратеры и горные хребты – черты ее лица.
- Это ты со мной говорила?
- Я, - ответила луна. – И с Акселем тоже. Но он оказался слабаком. Ты – не такой. В тебе есть нерв. Ты все сделаешь правильно.
- Да, - выдохнул я, почти ослепленный ее невероятным блеском.
- Пойми. Я тебя не заставляю. Я просто хочу как лучше. Ты ведь понимаешь?
Я кивнул, и правда, уверенный – она хочет как лучше.
- Ты же видел, как устроен мир? - спросила она. - Его изнанку?
Я шагнул к краю крыши, чуть не споткнувшись о кусок ржавой трубы. Резиновый сапог, валявшийся на пути, показался мне чьей-то оторванной конечностью, но это уже не имело значения. В мире луны не было смерти - только деинсталляция.
Город внизу гудел, распавшийся на множество черных кубов и параллелепипедов, между которыми пробегали острые огни-искры. Сверху он выглядел как гигантская микросхема и вибрировал на низкой, утробной частоте.
Вообще-то, дом наш четырёхэтажный, окружённый такими же невысокими строениями, и с крыши можно увидеть разве что внутренний дворик с мусорными бачками и кустами сирени. Но у меня словно открылось второе зрение. Под уютной оболочкой реальности я узрел её страшную суть.
- Ты понял, да? - спросила луна. - Под тонким слоем белковых молекул всегда гудит бездна. Вы ходите над ней, как по хрупкому льду. А потом лёд - раз и проваливается. И все.
- И все, - повторил я.
Да. Именно это и случилось со мной.
- Она высасывает ваши силы, таланты, саму жизнь. Система, Янек. Она вас перемелет. Уже перемалывает. Тебя, твою жену, твою дочь.
- Что же делать? - спросил я беспомощно.
- Ты знаешь что.
Я и в самом деле знал. Ножи остались в квартире, разбросанные по полу кухни. Но вокруг блестели металлические обломки, осколки стекла, железные прутья. Я подобрал с крыши острый кусок шифера. Приставил его к собственному горлу и... прыгнул вниз.
В последний миг перед тем, как оттолкнуться от края, я вдруг ясно, без всяких промптов, ощутил запах апельсинового сока и жареного хлеба. Настоящий. Живой. Мир распахнул за моей спиной прозрачные крылья. Я не падал — я выходил из кадра. Впервые за последние два дня я не ощущал во рту вкус железа и уксуса. Остался только холодный ветер и бесконечная, долгожданная тишина.

Но нет, тишины не случилось. А вместо нее - страшный удар, боль, треск ломаемых веток и костей, крик Анны и вой сирены. Я упал в кусты, что немного смягчило падение. Обломок шифера не проткнул мне горло, а улетел куда-то в сторону. Но, конечно, парой синяков и царапин я не отделался, и собирать меня пришлось долго.
Два месяца я провел в стерильном боксе, где меня лечили не только от последствий падения, но и от глубокого инвазивного резонанса. Система не позволила мне деинсталлироваться так просто — врачи заштопали тело, а техники подлатали нейронные связи, чтобы я снова мог приносить прибыль.
Из больницы я вышел с парой уродливых шрамов на бедре и дичайшим, до судорог, до рвоты - страхом перед загрузками.
Охотнее всего я бы расторг договор, но неустойка плюс штрафы, плюс больничные расходы... - в целом, сумма получалась такой, что выплатить ее мы с Анной смогли бы, только продавшись в рабство каким-нибудь нейросетевым корпорациям. С тем, чтобы потом сидеть в боксах и 24/7 писать программный код или ещё что-нибудь.
До окончания моего контракта оставалось три с половиной месяца, но отработать их я должен был до последнего промпта.
Мне удалось убедить Анну, что падение с крыши произошло из-за внезапного приступа лунатизма, никак не связанного с работой. Иначе она бы просто не отпустила меня в студию. Но у меня-то выбора не было.
Для меня последующие недели превратились в растянутую во времени казнь. Любой промпт, даже самый безобидный, вызывал тошноту, только появляясь на экране. Наушники нейроинтерфейса превратились в орудие пытки. Перед загрузкой меня знобило, в студии пересыхало во рту, а после эфира я ещё долго не мог отделаться от ощущения, что в голове кто-то остался. Работал я аккуратно, почти механически, без прежней легкости, считая дни до окончания контракта.
Дома старался держаться как ни в чем не бывало, но по ночам часто просыпался и прислушивался — дышит ли рядом Анна, спит ли Соня, тихо ли в квартире.
Я понимал, что долго так не выдержу, но терпел из последних сил.
Наверное, и со стороны моя паранойя была заметна, потому что коллеги перешептывались за спиной. А за две недели до конца срока со мной впервые поговорили начистоту.
Я стоял на техническом этаже четвертого павильона, вжавшись спиной в стену. Здесь в курилке всегда пахло жженым пластиком и озоном. Только что закончилась очередная съёмка. В этот раз мне достался какой-то полоумный шахматист, слышавший музыку в цветах. Не самый гадкий кейс, но и от него меня мутило.
Я отчаянно пытался исторгнуть из головы чужую личность, и не прислушивался к разговору, пока не услышал свое имя.
- А Янек-летун, кажется, решил красиво хлопнуть дверью, - раздался хриплый голос Марка, второго ассистента. - Спорим, красиво не получится?
Марк стоял у перил, пуская дым в серый студийный потолок. Рядом с ним, на ящике из-под кабелей сидела гример Белла. Она не подняла глаз, сосредоточенно ковыряя заусеницу на пальце.
Тут же, примостившись на краю стола, Ник листал какой-то технический журнал.
- Ага, - подтвердил он. - Шеф нас всех считает своей собственностью. А на Янека у него были большие планы.
- Что такое? - забеспокоился я. - Вы о чем, вообще?
Марк медленно обернулся. В его глазах я увидел странную смесь жалости и брезгливости, какую испытывают к породистому псу, попавшему под грузовик, но чудом выжившему.
- Смелый ты парень, Корда, - он сплюнул на бетонный пол. - Или совсем дурак. Квитчин в бешенстве, что ты отказался продлевать контракт. Никто не говорит "нет" хозяину "Эхо-камеры".
- Формально он не может меня удержать, - возразил я. - Я не раб. По закону имею право уйти.
- Формально - нет, - подтвердил Ник. - А как пришлет тебе под конец "промпт на слом", так и доказывай, кто ты. Некому будет доказывать.
- А этот "Аксель", значит, был не "на слом"? - возмутился я, но по хребту уже бежал неприятный холодок.
Я никак не мог взять в толк, шутят они или нет.
- "Аксель" был ошибкой, - сказал Ник. - Несчастным случаем.
- Я чуть не убил свою семью!
Техник развел руками.
- Ну да. Мы, конечно, сваляли дурака. Надо было внимательнее отнестись к твоим жалобам. Но никто не собирался тебя ломать. Квитчин тебя всегда ценил, кстати. За артистизм. Ты даже рыдаешь на камеру красиво. А это не каждый умеет. Зрителям, видишь ли, нужна эстетика. А не просто наматывание соплей на микрофон.
Белла хихикнула, но я даже не посмотрел в ее сторону.
- А этот промпт, - подхватил Марк, - от него ты или в окно выйдешь, или... - он ухмыльнулся.
- Или что?
Они молча переглядывались, избегая смотреть мне в глаза.
- Ребята, это не смешно! - разозлился я.
- А никто и не смеётся, - пожал плечами Марк. - Так уже было один раз. Так что мой тебе совет, Корда, продли контракт по-хорошему. Пока не поздно.
Я продолжал расспрашивать, но добился только того, что Ник в сердцах бросил:
- Решил – уходи. Может, и пронесет.
Я тоже очень на это надеялся. А через два дня меня вызвал к себе Квитчин.
Принял он меня почти ласково. Сам встал из-за стола, указал на кресло, даже спросил, как я себя чувствую. На нем был светлый пиджак, от которого пахло кофе и дорогим одеколоном.
— Янек, — сказал он мягко, сцепив пальцы на столе, — мне, правда, жаль, что ты решил уйти. Такие люди, как ты, нам не каждый день попадаются. С тобой было непросто, не спорю, но сотрудничество получилось редкое. Очень результативное.
Я молчал, не зная, что сказать.
— Мы довольны тобой. Я лично доволен. Ты умеешь проводить материал через себя так, как другие не умеют. Это дар. А может, - он тонко улыбнулся, - передумаешь?
Дрожащей рукой я вытер холодный пот со лба.
— Я просто хочу спокойно доработать и закончить контракт, — сказал я.
— Разумеется, — кивнул он. — Именно так я это и вижу. По-человечески, без лишних драм. Ты закрываешь срок, мы красиво расстаемся. У тебя остается хорошая рекомендация, у нас — благодарность за отличную работу. Все в выигрыше.
Он говорил так гладко, что я почти поверил. Может, ребята просто хотели меня попугать? Хотя зачем?
Я уже стоял в дверях, когда вдруг понял, что не смогу уйти, не сказав главного, того, что мучило меня все это время, и обернулся.
— Шеф... вы можете как угодно относиться к моему решению. Но мои жена и дочь ни в чем не виноваты.
Я ждал недоумения или хотя бы вопроса.
Но Квитчин только слегка прикрыл глаза. Как будто понял сразу. Как будто ждал этих слов.
И после короткой паузы сказал:
— Хорошо, Янек.
И больше ничего. Ни удивления, ни раздражения, ни вопроса, что я имел в виду.
Я вышел из его кабинета с таким чувством, будто только что положил шею на плаху — и получил в ответ вежливое обещание, что топор будет острым.
Две недели пролетели как в лихорадке. Я не продлил контракт. Коллеги больше не заговаривали о «промпте на слом», и Квитчин больше не вызывал меня для разговора. Я решил принять последний файл, каким бы он ни был. Пережил «Акселя» - переживу и это, подбадривал себя, в глубине души все-таки надеясь, что промпт окажется чем-то нейтральным, а не орудием убийства, не жестокой местью шефа. Да и деваться мне было, по-правде говоря, некуда. Зато если выдержу – стану свободным.
И все-таки перед последней загрузкой я пошел на хитрость, чтобы удалить из дома жену и дочку.
- Ань, съездите к маме на эти выходные, - предложил я. - Соня так просилась к бабушке, поиграть в настоящем саду, поесть яблоки с дерева, а мне нужно сдать финальные отчеты по закрытию контракта. Я буду много работать, буду дерганый, не хочу, чтобы вы это видели. Сделайте мне подарок — отдохните за городом, а в понедельник я буду уже полностью ваш. Навсегда.
Жена взглянула на меня с недоумением. Но я настаивал – и она согласилась.
В субботу утром я покормил кота и занес его соседке – под каким-то дурацким предлогом, а сам заварил себе чаю, но пить не смог. Сделал только два глотка и закашлялся. О том, чтобы приготовить какой-то завтрак, я и не думал – прекрасно зная, что сейчас кусок в горло не полезет. А потом просто сидел, положив смартфон на край стола, а рядом с ним – наушники-нейроинтерфейс, и ждал.
Ровно в одиннадцать часов телефон завибрировал и на экран стало медленно выползать системное сообщение:
Промпт №0-EX
Код: «Сингулярность боли»
Тип сессии: ретроспективная интеграция
Архивный сектор: «Нижний мир»
Я нахмурился.
Ни имени. Ни возраста. Ни биографии. Только ниже, сухо и безлично:
Донор: Узел №402-Б
Статус: деактивирован после 22 лет эксплуатации
Слово «эксплуатации» ударило по нервам сильнее, чем должно было. Я провёл пальцем по экрану.
Восприятие времени: дисторсия
1 минута реальности = 1 месяц в Сети
Суммарный загружаемый опыт: фрагментарно компримирован
Эквивалент: не менее 1100 лет субъективного времени
У меня пересохло во рту.
Эмоциональный фон: хроническая агония высокого регистра
Отсутствие концепции “тишины”
Отсутствие концепции “покоя”
Базовое состояние: “певчий резонанс”
Я перечитал последнюю строку дважды и всё равно не был уверен, что понял её правильно.
Следующий блок выглядел уже не как описание, а как приказ.
Инструкция для носителя:
Забыть физическое тело.
Ты — вибрация.
Ты — ток.
На этих словах я отдернул руку от телефона, как будто обжегшись об экран.
Текст дрогнул. Несколько строк смазались, поплыли, собрались снова.
Интегрировать память о 8000 циклов рассвета, воспринятых как изменение напряжения в цепи.
Принять знание: твоя единственная ценность — чистота высокого звука.
Если ты замолчишь, тебя сотрут.
Я почувствовал, как в горле поднимается знакомая металлическая горечь.
Ниже было предупреждение. Оно горело другим цветом.
Внимание системы:
Критическая масса вторичной скорби
Возможен эффект “Липкого Кода”
Личность донора не имеет точки выхода
Отсутствует концепция “дома”
Отсутствует концепция “семьи”
При попытке деинсталляции возможен разрыв эго-контура носителя
Я долго смотрел на эти строки, не в силах оторваться.
Потом увидел внизу экрана статус.
Режим Override: доступен
Статус: ожидание ручного подтверждения
А под ним — две кнопки.
[ПОДТВЕРДИТЬ]
[ОТМЕНА]
Я смотрел и смотрел, не понимая, что это – человеческий файл или машинный? И что этот промпт сделает со мной?
Я мог отклонить его – и ввергнуть свою семью в бездонную долговую яму. Мог принять – и, возможно, погибнуть. Оставался, наверное, еще и третий путь – прямо сейчас поехать в студию, броситься в ноги Квитчину, молить его о продлении контракта и отмене вот этой, последней экзекуции. Но я знал: уже поздно.
Мой палец завис над кнопкой:
[ПОДТВЕРДИТЬ].
«Я выплыву, - сказал я себе. – Плавал, умею... Если не ради себя, то ради тех, кто за моей спиной. Ради Ани. Ради Сони... Да и луна – на моей стороне...»
Я принял промпт. Потом надел на голову нейроинтерфейс.
И отправился в ад.