Марсик, или Корпоратив на Николиной Горе

Память, конечно, штука такая, не всегда ей доверять можно. Особенно если ты вроде как внутренний эмигрант, у которого "паспорт" уже весь в трещинах от "опыта". Я вот кладу руки на клавиатуру. Чувствую холодный пластик. Какие-то странные ощущения. То, что я расскажу дальше — это не протокол, а скорее попытка передать ту особенную атмосферу, которая была в одном доме. Назовем его, допустим, "Монрепо-2". Стоял он, этот дом, вдоль Новорижского шоссе. Там, где сосны почему-то растут не вверх, а больше вширь, как будто им места мало, ну прямо как те богачи, что только и думают о расширении.

На том вечере я был кем-то вроде приглашённого гостя с какой-то полуслужебной ролью – то ли консультант по репутации, то ли просто приятный человек, от которого нет никакого толку. Моя фамилия? Ну, пусть заканчивалась на "-ий", для этих людей это звучало почти как приговор. Я сидел на веранде, там всё было отделано бразильским сланцем, и смотрел, как свет играет в бокале с виски "Глендронах". Про себя я сравнивал это с тем, как соображают присутствующие. И, прямо скажем, сравнение было не в их пользу.

Сам хозяин, пусть будет Олег Викторович Сырников — у него комбинат, который делает что-то такое важное для обороны, и ещё сеть автомоек. Он выглядел как будто его специально выводили: мощная челюсть, такой крепкий кадык, а живот натянут на его амбиции, словно чехол на "Гелендваген". Его жена, дама с лицом, которое будто застыло от постоянных уколов, носила платье, за которое можно было бы целый год содержать небольшой научный городок. Гости там были как на подбор: генерал на пенсии, который говорил в основном матом и какими-то непонятными терминами из ГРУ; потом какая-то известная дама с такими губами, что казались раздавленной вишней; и ещё пара крупных начальников, у которых в глазах был вечный страх перед своим акционером.

И вот тоска там была, скажу я вам, не какая-то английская, с туманом и пудингом. Нет, это была тяжёлая, чисто континентальная тоска, будто смешанная с предчувствием девальвации рубля и запахом шашлыка, который делал нанятый армянин в белом колпаке где-то на заднем дворе.

И вот в эту всю такую продуманную до мелочей обстановку (кондиционеры Daikin там молотили вовсю) вдруг ворвался профессор Гольдберг-Зильберштейн. Он был худой, невысокий, а очки у него были такие толстые, что глаза казались двумя инфузориями, которые мечутся в какой-то жидкости. В петлице его пиджака, который, по виду, сшили ещё при Брежневе, торчала засохшая веточка укропа. Ходили про него слухи, что он непризнанный гений по части звуков в биологии, которого выгнали из МГУ. Якобы за то, что он ставил опыты над голосовыми связками крыс и научил их шептать стихи Маяковского.

Когда на стол поставили севрюгу горячего копчения, а соусник с хреном рядом казался похожим на саркофаг фараона, Гольдберг-Зильберштейн, что-то прожевав, вдруг сказал голосом, похожим на скрип плохо смазанной двери:
— А разрешите поинтересоваться, где ваш Марсик?

Олег Викторович поперхнулся. А его жена, застыв с вилкой прямо у рта, тихо проговорила:
— Профессор, вы про нашего котика? Марсик, этот проказник, наверное, опять спит в моём гардеробе, на кашемире.

— Я научил его говорить, — спокойно и гордо сказал профессор, прямо как Сколково докладывает об очередном своём успехе в импортозамещении. — У него голосовой аппарат просто замечательный. Не кот, а настоящий оперный певец, баритон.

И тут в дверях столовой появился Марсик. Это был не просто кот. Он был такой серый, пушистый, с надменным видом, как у ректора какого-нибудь частного университета, и двигался лениво, словно олигарх, который только что проснулся в понедельник. В его имени — Марсик — слышалось что-то от древнего бога войны Марса, но уменьшенное ласковым суффиксом до размеров плюшевой игрушки. И это придавало ему такой особенный, немного странный шик. Он запрыгнул на пустой стул, обитый светлой кожей (кресло "Савойя", кажется, по 700 тысяч каждое), облизал лапу и уставился на гостей. В его взгляде читался не просто ум, а прямо-таки умение составлять налоговую декларацию за квартал.

— Вы опоздали, — сказал Марсик, и его голос был похож на голос хорошего ведущего корпоративных тренингов, который умеет говорить убедительно. — Пока вы тут ели осетрину, я видел, как Олег Викторович в кабинете разглядывал под микроскопом не финансовый отчёт, а страничку своей бывшей секретарши в той самой запрещённой соцсети. Зрелище, прямо скажу, пикантное, но ничего нового в нём не было.

Наступила такая особая, звенящая тишина, как это бывает в дорогих ресторанах, когда официант случайно роняет поднос с икрой. Олег Викторович начал медленно краснеть, и я с беспокойством подумал о его здоровье – не потому что мне его жалко, а потому что не хотелось бы потом давать показания.

Но Марсик не был бы Марсиком, если бы на этом остановился. Он перешёл к другим гостям, действуя так же методично, как коллектор, который обзванивает должников.

Даме с этими самыми филлерами он, немного грассируя (наверное, где-то подслушал уроки сценической речи), процитировал её сообщение, которое она накануне написала своему косметологу в мессенджере:

Ах, Галина, колоть иль не колоть — вот в чём фарш!
Клянусь, ещё укол — и лопнет эта харя.
Но как на тусу мне без новых губ войти?
Ведь там Ахеджакова, сука, будет в паре!

Эта известная дама издала звук, похожий на вой сигнализации, но с места не сдвинулась.

Генералу Марсик зачитал его недавний пост из закрытого чата ветеранов. Там он сравнивал тактическую схему обороны Донбасса с расстановкой фигур в игре "Герои меча и магии III", и вывод был, мягко говоря, не очень.

Но самым главным, апогеем всего, ради чего, я уверен, кот и появился там, стало его обращение ко мне. Он посмотрел прямо сквозь меня, сквозь мой бокал "Глендронах", сквозь мою такую "оболочку" ироничного наблюдателя. И произнёс он это почти без акцента, на таком чистом, немного старомодном русском, какой я помнил ещё по бабушкиным чтениям вслух:

— А вы, голубчик, всё пишете в свой блокнотик. Всё собираете чужие глупости, чтобы оправдать, что сами ничего не делаете. Вы думаете, что вы тут как бы за стеклом, ну, как эта муха-дрозофила? Нет, вы — внутри. Вы — главное блюдо на этом пиру. Просто вас ещё не подали.

Он попал прямо в болевую точку, куда могут попасть только очень близкие или очень уж талантливые негодяи. Я почувствовал, как брелок в кармане — это был ключ от машины, марка которой в этой тусовке была важнее, чем родословная, — вдруг стал невыносимо тяжёлым, будто налился свинцом от стыда.

Ночью, в бильярдной, там пахло дорогим сукном и какими-то заговорами. Олег Викторович, генерал и один из этих топ-менеджеров собрались на тайный совет. Я стоял за портьерой (я всегда где-то за шторкой) и слышал какие-то обрывки фраз.

— Стеклоочиститель? — прогудел генерал.
— Некрасиво, — морщился Олег Викторович. — Слишком много пены останется. Проще вызвать службу по травле насекомых. Ну, типа, кот съел отравленную мышь... Несчастный случай.

Они решали, что делать с тем, кто осмелился содрать с них этот красивый "лак" благополучия. С тем, кто заговорил голосом их собственной совести — той, что давно умерла и похоронена где-то под стоянкой для гольф-каров.

Но судьба, как это часто бывает, всё придумала по-своему, гораздо хитрее. Утром Марсика нашли под кустом гортензии (сорт "Лаймлайт", очень уж капризный). Горло у него было перегрызено очень аккуратно, почти как после операции — так ни человек не сделает, ни яд. Рядом, на траве, покрытой росой, были чётко видны следы лап другого животного. Огромного, худощавого, рыжего.

Это был Васька — дикий кот, который жил в дренажной трубе под забором участка. Без породы, облезлый, с одним порванным ухом — он был настоящим хозяином этого места, будто какой-то древний, земляной бог. Если Марсик был результатом цивилизации, её таким вот изысканным, говорящим ужасом, то Васька был самой природой — молчаливой, грубой и абсолютно неподкупной. Он вылез из своей трубы, словно древний бог из какого-то святилища, и просто задушил своего конкурента по помойке. Даже не зная, что на самом деле устроил какую-то метафизическую расправу.

Профессор Гольдберг-Зильберштейн, когда увидел мёртвого Марсика — своего единственного удачного проекта — не заплакал. Он стоял над серым телом, и веточка укропа в его петлице окончательно обсыпалась, превратившись в голый, жалкий прутик. Он выглядел как человек, которому только что отменили важный грант.

Прошло какое-то время. Я сижу в съёмной квартире в районе "Москва-Сити" (вижу башню "Эволюция", в которой, по сути, так мало эволюции), а за окном идёт снег. Но это не тот пушистый снег из детства, а какая-то серая смесь, будто взвесь выхлопных газов и отчаяния. Я записываю всё это не для того, чтобы опубликовать, а просто чтобы понять: Марсик вообще существовал?

Может быть, это был какой-то массовый психоз из-за некачественной форели? Или, что скорее всего, это просто тонкая метафора, которая родилась в моём уме, разгорячённом от безделья? Метафора той самой гласности, которая в наших краях всегда заканчивается перегрызенным горлом под кустом гортензии.

И всё же, когда я перечитываю этот черновик на экране, иногда замечаю в углу файла мигающий курсор, который почему-то складывается в очертания кошачьего уха. Но я ведь точно знаю, что у моего ноутбука нет таких "пиксельных галлюцинаций". Или всё-таки есть?