Казнь

­­­­­Глава 1

— Сегодня вечером казнят Камиллу Стоунс, — Роберт отхлебнул кофе. Кружка с профилем Шерлока Холмса на миг заслонила его непроницаемое лицо. — Омлет с брокколи великолепен. Спасибо, Аннушка.

Муж говорил ровно, будто диктор, бубнящий прогноз погоды. Ожидается потепление, возможны осадки в виде дождя и мокрого снега, не забудьте взять зонтик.

— Что значит "сегодня"? — Рука с вилкой застыла возле рта Анны-Марии.

— Это значит, что ее казнят сегодня, 19 февраля, в четверг, — Роберт взял тост с апельсиновым джемом и уткнулся в книгу.

— Но это же противоречит закону! — Анна-Мария аккуратно положила вилку на тарелку.

— Да, противоречит, — невозмутимо согласился Роберт, переворачивая страницу.

— Я сама не своя… — Анна-Мария провела ладонями по лицу, словно стряхивая с него липкую паутину. — Я что-то пропустила?

— В шестой пункт о правах человека внесли поправку, — продолжая читать, объяснил муж.

— Кто? — Анна-Мария собрала вьющиеся волосы в узел. Сжала и отпустила.

— Какая разница, — пожал плечами Роберт. — Главное, что одним выстрелом мы убили двух зайцев. Гражданин, отличившийся на службе стране, волен выбирать награду по своему вкусу. Разумеется, официальная формулировка звучит по-иному. Камилла Стоунс выбрала смерть. Это ее право. Какой второй заяц, тебя волновать не должно.

Анна-Мария машинально закатала рукав спортивной кофты-худи. Потерла выпуклый овальный шрамик. След от прививки против ВВГ. Восемь месяцев назад вирус вороньего гриппа едва не выкосил все человечество.

Она ожидала, что Роберт расскажет подробности, но Цвейг поглотил его полностью.

— Ладно, пойдем другим путем, — Анна-Мария нанизала на вилку кусок омлета и встала, чтобы переместиться в "сад раздумий" — место в углу столовой под двумя окнами с массивным кожаным креслом и круглым столиком рядом.

Теплый пол приятно согревал босые ступни. Все в этом доме было сделано руками Роберта. Досуг он предпочитал проводить в мастерской, игнорируя пересуды, и даже сам косил траву. Слава богу, не косой, а то бы их совсем заклевали.

Анна-Мария разделяла мнение мужа-министра. Проблемы начинаются, когда женщина перестает работать по дому и начинает болтаться по салонам и соляриям – и это в лучшем случае.

Она с трудом проглотила кусочек омлета — аппетит пропал. Подтянула ноги, обхватила колени руками и уставилась в окно. Тихо. Не слышен даже лай Малефисенты — соседского кане-корсо. Только страницы шуршат. А ход больших напольных часов в прихожей давно слился со щелчками холодильника.

Анна-Мария уперлась взглядом в затылок мужа. Оба они сидели так, чтобы не видеть дверцы холодильника. Там, среди магнитов с достопримечательностями висел кривой квадрат — его слепила семилетняя Шарлин. Пластилиновые папа, мама и ребенок на картонке. Все с огромными ушами.

— Я же была у Камиллы, — рассеянно произнесла Анна-Мария. — Предложила стать моей компаньонкой. Ты сам говорил, что, если бы она поселилась у нас, ты не был бы против.

Роберт едва заметно кивнул.

— Камилла не глупа. У нее есть вкус. Она, вообще, достойная женщина: умеет держать себя в руках. Домоседка... Шумные компании ей чужды, – добавила Анна-Мария после паузы. Она знала, что именно супруг больше всего ценит в женщинах.

— В список свидетелей казни я внес твое имя, — Роберт, заложив закладкой "Шахматную новеллу", поднялся. — Полагаю, тебе захочется присутствовать, в отличие от меня… Последний раз ты была на людях полгода назад, на похоронах Джессики Макаллен.

— Ты знаешь, почему я никуда не выхожу, — устало ответила Анна-Мария, изучая ногти. За полгода она научилась делать вполне сносный маникюр. Перевела взгляд на портрет дочери — сплошная ходячая проблема.

— Знаю, — Роберт отнес свою тарелку в раковину. — Когда-то надо начинать. То, что Чарли не разговаривает с тобой — не повод хоронить себя в четырех стенах. Так ты поедешь? Ты мечтала отговорить Камиллу умирать. Правда, если женщина чего-то хочет серьезно, то ее и танком не сдвинешь.

— Спасибо, Роберт, я тронута. Даже не буду бросать монетку, — благодарно улыбнувшись, Анна-Мария попыталась свести все к шутке. — Я помою посуду, не беспокойся.

На пути к раковине она задержалась возле портрета Шарлин. Поправила рамку.

Густая черная сажа на веках. Синие волосы, в носу никелированное кольцо. Выставленный вперед указательный палец — идите вы все… На футболке вызывающая надпись:

My body, my choice
Ask again after curfew

— Любовь к синему цвету практикуют психопаты, — отстраненно заметил Роберт, что-то передвигая в холодильнике.

Анна-Мария застыла. Если бы Камилла Клодель вошла сейчас в столовую, она бы выбрала эту позу для "Скорбящей". Вымороженный взгляд. Острые ключицы. Бледная кожа… Идеальная модель.

— Я оплатил Чарли квартиру-студию в Париже, — закончил муж извиняющимся голосом. — Если ей хочется повторить путь Джексона Поллока, я не буду препятствовать.В шестнадцатом году его картину купили за 200 миллионов.

— Да, — кивнула Анна-Мария, пустив воду.

— Казнь состоится в федеральной тюрьме "Оукли". Тебе надо будет только представиться и показать driving license. И, по возможности, не беспокой меня сегодня. Я очень занят в министерстве. Поужинаю в городе и переночую в квартире Чарли.

— Хорошо, — Анна-Мария взяла губку.

— Не садись за руль. Прошу тебя. — сказал Роберт вместо прощания. — Тереза Холл успела соскучиться. Спрашивала, когда ты составишь ей компанию. Кроме тебя, никто так прилежно не слушает ее сплетни, пока она ведет автобус. А лучше возьми такси.

— И ты будь осторожен! — перекрывая шум воды, крикнула вслед жена, но дверь уже закрылась.

Расправившись с тарелками, Анна-Мария навела в столовой порядок. Постелила на стол белоснежную скатерть с белыми стилизованными цветами. Взяла яблоко. Откусила.

Тишину нарушали щелчки холодильника и ход часов в гостиной.

Тук. Тук. Тук.

… А Джесси бы уже хохотала: "Ты что, серьезно? Сидишь, жуешь яблоко, пялишься на портрет этой бешеной и думаешь, куда бы перевесить дурацкий магнит, где у всех у вас уши, как у слонов. Иди бери лошадей, пока дождь не зарядил!".

Но Джесси наложила на себя руки. И яблоко кислое. И до казни — двенадцать часов.

За двенадцать часов можно намалевать дюжину абстракций — каждая миллионов за сорок. Или выкосить траву на лужайке размером с пятьдесят футбольных полей.

Положив огрызок возле фотографии Шарлин, Анна-Мария вернулась в свою спальню. Раздвинула лавандового оттенка шторы. Выглянула в окно. Тишина стояла такая, что уши закладывало. Только на чердаке настырно, как ребенок, который не может уснуть, попискивала птица, которую никто никогда не видел. Птица — предмет вечных споров. Роберт утверждал — это гаичка. Анна-Мария предполагала — это зимний крапивник. Шарлин была уверена — это сойка.

Анна-Мария наморщила лоб: ожидать казни за чтением Фолкнера под возню пересмешницы?

И скрылась в душевой — слушать шум падающей воды… Оказаться внутри, почувствовать себя Ниагарой, куда едут молодожены. Смыть шесть месяцев затворничества…

Рутинные процедуры она проделала на автомате. Все по пунктам знакомого плана — того самого, что помогал справляться с маленькой неусидчивой Шарлин.
Надеть черно-белый костюм с похорон Джесси. К нему — зеленое пальто и высокие сапоги из рыжей замши. И терракотовая сумочка от Marni Juliette small, которая пылится в прихожей. Положить бумажник, сто долларов мелочью, смартфон, носовой платок. Ключи от машины оставить на крючке.

Роберт прав: после того, что она увидит, ей захочется пройтись в одиночестве. Февральский холод загонит в бар. А в баре… Цедить бесконечную рюмку кальвадоса, как ремарковские герои. Его не пьешь, а словно вдыхаешь.

Высушив волосы, Анна-Мария, все еще обернутая в полотенце, как в кокон, сняла с вешалки костюм. В нос ударил казенный запах химчистки. Вполне уместный запах для подвала, где будет проходить казнь. Наверное, там каждый год красят стены заново. Может быть, рядом с прозрачным боксом, где приговоренному к смерти вводят смертельную инъекцию, поставили кулер и стойку с бумажными полотенцами. Комфорт помогает пережить страдания — они пролетают со скоростью пикирующей ласточки.

Джек рассказывал, что раньше моряки, пройдя пять тысяч миль, набивали татуировку с ласточкой, вспомнила Анна-Мария. Символ возвращения домой.

Расчесала непокорную гриву. Закрепила отросшие волосы заколкой-бабочкой. Потянулась за флаконом духов. Передумала. Не стоит.

Мазнула под глазами тональным кремом, открутила тюбик с тушью... Когда ресницы накрашены, в экстремальной ситуации прежде всего думаешь о том, чтобы не заплакать.

Анна-Мария оглядела себя в зеркале еще раз. Критически.

Не годится. Слишком нарочитая элегантность. К тому же, она собралась ехать на автобусе.

Убрав черно-белый костюм в шкаф, Анна-Мария выбрала в гардеробе черные узкие брюки и кашемировый свитер под цвет глаз, переоделась, распустила волосы, автоматически засунув заколку-бабочку в задний карман брюк.

Прошла в спальню дочери. Шарлин едва ли будет против, если мама наденет ее вещи, которыми она так и не воспользовалась. Сапоги со шнуровкой, купленные для верховой езды, сели на ногу так, словно были сшиты для Анны-Марии. Впору пришлась и серебристая куртка с песцовой оторочкой. Дочь отказалась от подарка, сочтя мех пережитком. Блестящая вещица подчеркнула внутренний возраст сорокадвухлетней матери: лет тридцать, а, может, и того меньше.

Из зеркала на нее смотрела… Шарлин. Та самая, с портрета — только без синих волос и среднего пальца. Как там у нее на футболке?

Мое тело, мое дело. Приходите после отбоя.

Модница Кэтлин Марсден из школьного комитета однажды съязвила, что единственный изъян внешности Анны-Марии — отпечаток мысли в карих глазах, оттенка молочная карамель. Сейчас она бы приняла жену министра за "свою".

Дорогая сумка теперь выглядела краденой – словно владелица цапнула ее с лотка в суматохе пятничной распродажи. Когда идешь на казнь, руки должны быть свободными.

Носовой платок — в передний карман брюк. Права, кредитку и пару крупных банкнот — во внутренний карман куртки, в правый боковой карман — смартфон, в левый — pocket change. Даймы, квотеры и пенсы.

Ее бы высмеяла даже Тереза Холл, водитель пригородного автобуса, если бы увидела: жена крупного чиновника носит в кармане мелочь. Но муж и жена Кормаки знали — банкоматы отключаются, карты блокируют, бумага горит. Стабильность, как и дьявол, кроется в мелочах. Роберт учил, что в левом кармане всегда должен позвякивать металл.

Мелькнула мысль позвонить дочери. Может, она еще не спит. Вдруг, на радостях, что отец перевел крупную сумму, она ответит…

Анна-Мария нащупала через прохладную лайкру телефон. Усмехнулась. Скорее всего Шарлин сейчас ищет дорогу к следующему бару. Show me the way to the next whisky-bar. Моррисон спел стихотворение Брехта так, словно сам придумал. А Шарлин, кажется, решила пойти по его дорожке — только бар искать не надо. Она и так знает, где наливают… Попытки привить любовь к чтению посредством рока тоже провалились.

"А я бы не…" — открывая дверь на улицу, Анна-Мария осеклась.

Убийцами становятся. Самоубийцами — рождаются. Как Джесси.

Жена Дэна Макаллена, главы фармацевтической компании M Pharma Oxido Lumen, отравилась в августе прошлого года, когда опасность эпидемии миновала. В гробу она лежала словно куколка — восковая. Ее муж, как писали бульварные газетенки, угрохал уйму денег, чтобы скрыть синюшный цвет ее лица, но бальзаматор перестарался.

Скрип открываемой боковой калитки ворот совпал с неожиданным хриплым карканьем. Анна-Мария вздрогнула и надвинула на голову капюшон. Страшного прошлого лета хватило, чтобы воспетая Хичкоком мистическая птица оправдала свое предназначение — проводник в страну мертвых.

Если на окно тюрьмы сядет ворон — случится чудо, и Камилла Стоунс передумает умирать.

А сама Камилла… ждет ли она чуда?

Анна-Мария обернулась на парадный вход дома. Пожалуй, вдоль дорожки ст;ит посадить австралийские бессмертники. Охровые, оранжевые и темно-розовые. Огоньки в привычном зеленом пейзаже. Будут как маячки.

Новый скрипящий звук вернул ее в реальность. В чердачном окне качался дурацкий красно-желтый клоун. Роберт запрограммировал механизм на десять утра. До того, как шестеренки заржавели, паяц будил соню Шарлин по воскресеньям. Зловещий хохот действовал почище обещаний сводить ее на ярмарку. Туда, где завывает шарманка и пахнет жженым сахаром. Давно же клоун не появлялся…

Десять утра. А в десять вечера упрямая домохозяйка с цветочным именем Камилла очутится в стране мертвых и увидит то, что из живых никто никогда не видел. Камилла — простая полевая ромашка, которую вот-вот сорвут…

— Вы в город, миссис Кормак? — возле Анны-Марии затормозила сине-зеленая машина — оттенка берилла, любимого цвета Роберта.

Карлос. Опытный образец программы как воспитать со всех сторон положительного сына. Одноклассник дочери в средней школе, переживший пубертатный период безболезненно. Лучший ученик. А марка автомобиля — Линкольн. Видимо, у старшего Делано водились деньжата, сказала бы Тереза Холл.

— Да, в город, — подтвердила Анна-Мария дрогнувшим голосом.

Роберт — его кумир. Чтобы быть ближе, отличник подтягивал Шарлин по основным предметам и был вхож в дом, хотя его мама недолюбливала семью Кормаков.

— Прошу, миссис Кормак, — Карлос открыл дверь справа от себя и покровительственно похлопал по сиденью.

В целом, приятный мальчик, правда, одевается как старичок: коричневая кофта поверх рубашки в мелкую клетку. От матери Карлос унаследовал чистую кожу и ровные брови. А гладкие волосы цвета воронова крыла зачесывал, как покойный отец. Под глазами залегли глубокие синие тени, видимо, учится слишком прилежно.

Анна-Мария села. Откинула капюшон. Тряхнула волосами. Сделала пальцами несколько массажных движений от носа к ушам.

— Хорошо выглядите, — Карлос завел машину и плавно выехал на поселковую дорогу.

— Спасибо, — Анна-Мария расстегнула куртку — в салоне тепло.

И студент приятнее сплетницы. Сиди за рулем Тереза Холл, она бы уже захлебывалась:

…а Джеффри Бентон, сын хозяина автомастерской, поменял колесо у конкурента, к бате ни ногой, а у чужих пожалуйста, угодить старался папаше блондинки Лиззи Марсден, которая в сто пятидесятый раз стала брюнеткой, а Кэтлин, ее чопорная мамаша, опять отиралась средь бела дня возле почтового отделения, когда была смена вертихвоста Адриана Кротти, ни стыда ни совести, и почему у линкольна такой цвет будто его перемазали зеленкой, у старика Бентона не нашлось краски покрасивше, не подумайте чего, ваш муж ездил на похожей, я видела снимок в газете, а куда машина девалась…

— Вы не будете против, если я покурю? — Отточенным движением Карлос вытащил из пачки сигарету.

— Я тебе не мать, Карлито, — ответила Анна-Мария как можно спокойнее.

— Gracias a dios! — Карлос прищурил темные, с поволокой, глаза. — Рядом с вами я чувствую себя…

Он не договорил. Сквозь смуглую кожу лица проступил румянец.

Анна-Мария улыбнулась: знакомая картина. Пока мама натирает церковные витражи, сын тянется ко взрослым женщинам в поисках диалога, которого нет с матерью.

— Как поживает Чарли?

Подбирая слова, Анна-Мария засмотрелась, как водитель, зажав в зубах сигарету, выруливает на шоссе, прозванное местными Вечным Римом из-за самодельного щита "Road Movie-3888" напротив сгоревших декораций для какого-то проходного боевика.

Шоссе пролегало вдоль пустоши, которую пытались использовать под кукурузные поля. То здесь, то там встречались пугала, простирающие к спящему солнцу руки-палки. Указатель оккупировала гигантских размеров ворона. Птица сложила крылья и внимательно следила за тем, что происходит вокруг.

— Ожидает прихода нового Брейгеля, — мрачно пошутил Карлос, тоже заметивший зловещего стража.

Анна-Мария собрала волосы в узел. Сжала. Отпустила. Все дороги ведут в Рим. А если ты в Риме?

— Окажись я в Париже, тоже не нашел бы времени для родных, — Карлос истолковал по-своему нежелание жены своего кумира выносить сор из избы.

Анна-Мария сцепила руки в замок, не сводя глаз с дороги.

— Как поживает миссис Делано? — вежливо поинтересовалась она спустя минуту.

— Миссис Кормак, — выпуская дым прямо перед собой, упрекнул Карлос. — Когда вы пытаетесь копировать мою madre, мне хочется застрелиться…

Анна-Мария понимала, что хочет сказать мальчик. Шарлин была более категоричной — я спрыгну с моста, если вы не… от "не купите айфон" до "не отв;лите от меня".

Но у Карлоса за этой фразой стояло явно другое. Не шантаж, а… усталость.Он слишком много для своих восемнадцати лет знает о смерти — миссис Делано постоянно таскала его с собой по приютам и хосписам.

— У взрослых тоже есть своя жизнь, — осторожно сказала Анна-Мария, стараясь говорить убедительно, чтобы не прозвучало так, словно она оправдывается.
Карлос глубоко затянулся и закашлялся.

По привычке Анна-Мария оглянулась по сторонам — нет ли бутылки с водой. Шарлин всегда помогало переключение с проблемы на дешевый леденец. Съел и порядок. Заметила на заднем сиденье под ворохом эскизов краешек банки фруктового чая. Но в последний момент одернула себя. Карлос — взрослый человек. Он в состоянии позаботиться о себе.

— Вы правы, миссис Кормак. Каждый живет своей жизнью. — Карлос даже не пытался скрыть сарказм. — Когда я уезжал, madre в своем самом пуританском платье слюнявила пальцем телефонную книгу, отмечая, кому бы нанести добро.

Сатанинский смех покоробил Анну-Марию. Лучше бы она слушала о подагре свекра Терезы Холл и его навязчивом желании отыскать того, кто лопает по воскресеньям его гусиный паштет!

— Подозреваю, что сегодня ее жертвами станут те несчастные детишки из вороньего приюта. Вы понимаете, о ком я. Штук пятнадцать сирот, чьи родители умерли, когда разразилась эта чума…

Он сбился. Провел пальцем по ободу руля, будто репетировал речь перед зеркалом.

— Да, вы скажете: юношеский максимализм, гротеск, презрение к эпидемии… или вот еще: он плюет в колодец, из которого пьет. И я догадываюсь, почему вы молчите. Потому что я прав. Я…

— Черт! — внезапно заорал Карлос, резко затормозив и крутнув руль куда-то влево. Пока машину несло, водитель перечислил всех главных демонов ада, расставив их не по старшинству, но по значимости.

Линкольн заглох, и оцепеневшая Анна-Мария так и не узнала, кто следовал за Бельфегором.

Захватив руками волосы, она скрутила их в узел и вновь отпустила. Закрыла глаза. Потерла виски.

… А Тереза, наверняка, уже сгрызла энергетический батончик с клюквой и, держа руль автобуса левой рукой, орудует зубочисткой правой. Левая рука не знает, что делает правая. Рулит и орудует.

Анна-Мария покосилась на побелевшие костяшки пальцев Карлоса, вцепившегося в колесо, как младенец в соску. Безволосые, матовые, как у манекена, кисти. Из таких можно вылепить, что угодно. Рука, качающая колыбель, правит миром, — сказал кто-то. Ему нужна сильная духом женщина, каким бы штампом это ни звучало…

А Карлос в состоянии шока запел.

— Где мои семнадцать лет, на Большой Каретной, где мой черный пистолет, на Большой Каретной, где меня сегодня нет, на Большой Каретной…

Анна-Мария хладнокровно слушала. Если он — скрытый психопат, то лучше тихо ждать, когда он домчит до города. Говорить по возможности меньше и не перечить. Соглашаться с любыми высказываниями. Отвечать односложно.

— Я познакомился с классной русской девушкой. Она научила. У них так склеивались знакомства в девяностых, если я правильно понял и верно перевел, — затараторил Карлос. — Хотите воды?

Не дожидаясь согласия, он перегнулся назад. Разворошил наброски. Вытащил что-то прозрачное. Aqua Vitale. Насыщенная минералами артезианская вода — яркая реклама отбивала охоту пить. Протянул. Анна-Мария взяла бутылку, поблагодарила кивком, открутила пробку и смочила губы.

— Как вы думаете, миссис Кормак, что это было?

— Наверное, заяц, — с деланным равнодушием пожала она плечами. — Кто-то охотится в роще.

— Да ну! — скептически заметил Карлос, все еще сжимая во рту едва тлеющую сигарету. — Сегодня вся страна прильнет к ящикам, чтобы поглазеть на казнь Камиллы Стоунс. Женщины, благодаря которой все мы в добром здравии. Восемь вечера. Канал Hot News. Но их ждет облом!

Он захохотал, обнажив острый, как нож гильотины, кадык.

Хочешь увидеть — плати. Деньги пойдут в "вороний" фонд. Фонд помощи всем, кто попал в сложную жизненную ситуацию. Красивая маскировка, не находите? Смерть — в помощь жизни. Таскайте каштаны из огня чужими руками! Я бы тоже так мог — сдавать туза, когда нужно. Вы можете это как-то прокомментировать, миссис Кормак?

Неожиданный вопрос застал жену министра врасплох. Полгода в изоляции сослужили плохую службу — она почти не смотрела телевизор. А Роберт не хотел расстраивать ее, иначе поделился бы этой крайне циничной новостью… Но, они ведь не пали так низко, чтобы паразитировать на смерти? Напоминает мошенническую схему. Карлос что-то напутал. Либо выдает желаемое за действительное. Либо провоцирует ее. Либо выпускает пар.

Лучшее, что можно сделать — уйти от ответа. И не показывать страха. Страх в глазах жертвы дает ощущение власти.

— Я считаю это неправильным, — твердо ответила Анна-Мария, отворачиваясь к пустым полям. В мертвый зимний сезон они сливались бескрайним белым полотном.

— Жизнь одна, и… — Она инстинктивно ухватилась за меховую опушку капюшона, словно пушистик мог вернуть утерянное равновесие. — Я не понимаю, как можно желать смерти — и другим, и себе.

Уловка удалась. Карлос зацепился за то, что действительно его волновало.

— Вы хотите сказать, что никогда не помышляли о том, чтобы сигануть с Эмпайр Стейт Билдинг? — В его голосе звучала неприкрытая издевка.

Оба подумали об одном и том же: Шарлин. Chiquita, которая могла не только собственного отца, но и отца небесного довести до нервного срыва.

— Никогда ни о чем подобном и не мечтала, — Анна-Мария опустила глаза, трогая кончик носа — не вырос ли он, как у лжеца Пиноккио? — И не чувствую себя ущербной. "Жизнь одна, жизнь — это дар, жизнь" — ее голос окреп, и последнюю фразу они проговорили вместе.

— "здесь и сейчас".

— Поэтому вы мне и нравитесь, — выдохнул Карлос, вытирая лоб.

Теперь он заметил, что уже минуту мусолит во рту потухшую сигарету. Вынул ее, как ребенок клубничную жвачку, и выкинул в окно.

Анна-Мария перевела дух и жадно прильнула к бутылке.

— Россказни о лучшей жизни после смерти наводили на меня тоску уже тогда, когда я носил штанишки с помочами, — признался Карлос. — Только не говорите madre! — Жестом профессионального актера мальчик положил одну руку на сердце. — И о том, что я много курю, тоже.

— Едва ли мы увидимся с миссис Делано до Дня Матери, — мягко ответила Анна-Мария. — А когда увидимся, не думаю, что мы будем обсуждать проблемы наших детей.

Но Карлос уже забыл о своем признании. Сосредоточенно изучая дорогу, словно присыпанную пеплом, он крутил в желтоватых пальцах пачку сигарет. Вытащил новую. Понюхал, постучал ею по пачке — и убрал.Завел мотор.

Линкольн тихо покатил по вечному Риму в вечный круговорот человеческих страстей — в город-миллионник. Теперь город казался копией этого шоссе с его воронами-наблюдателями. На белом их видно за милю — они и не скрывались.

Анна-Мария сунула руки в карманы, зажав левой горсть прохладных монеток, а правой обхватив гладкий корпус смартфона. Монетки — это ее леденцы.

— А вы бы хотели увидеть казнь Камиллы Стоунс? Ваш муж мистер Кормак — важная шишка, у него есть возможности…

Анна-Мария уловила в голосе собеседника серьезность, которая мгновенно рассыпалась в пародию на телеведущую "Горячих новостей".

Все должно пройти на высшем уровне! Событие должно совершиться безупречно!

Ей стало душно.

— Смерть человека они называют событием.— Чеканя каждое слово, страстно, как заправский оратор, заговорил Карлос. — Будто вовлекают в процесс всех тех, кто понятия не имеет о том, что мы однажды умрем. Зачем выставлять напоказ свое уродство? Нас на архитектурном учат прятать некрасивое. Клиенты не покупают то, что мозолит глаза.

Плазма крови Камиллы Стоунс и меня спасла. Я ей благодарен, и на этом баста. Finita la comedia! Я не хочу знать, какого цвета у нее пижама, и продуктом какой косметической компании она умащает подмышки!

Анна-Мария подавила желание позвенеть мелочью — только крепко зажала в кулаке теплые монеты.

— Без свидетелей мы можем только помочиться, — закончил Карлос, выстукивая навязчивый равелевский ритм, и женщина поморщилась — не столько от грубой мужской фразы, сколько от правоты восемнадцатилетнего бунтаря. — Вообще, старик Оруэлл как в воду глядел.

Анна-Мария покосилась на ворох эскизов на заднем сиденье. Аккуратные наброски проектов — и рядом дешевая банка. Линкольн и чай за доллар. Странный он, этот юноша. Возможно, он набивал рот камнями и учился красиво говорить, как Демосфен.

— Уверен, вы не настолько больны, чтобы смотреть, как убива… простите, я сам не понимаю, что несу.

Карлос включил дворники, хотя лобовое стекло было чистым.

— Я внесена в список свидетелей казни Камиллы Стоунс, — Анна-Мария вернула артезианскую воду. — Благодарю, Карлито. Если я тебя разочаровала…

— То это мои проблемы, а не ваши, — закончил Карлос ее мысль. — Уверен, желание увидеть смерть национальной героини вызвано совсем иными причинами, чем теми, которые я себе вообразил.

Его голос обрел ту философскую окраску, которая всегда привлекала ее в нем. Так ей было легче смотреть на него как на равного себе человека, а не на маленького мальчика, который неумело копирует ее властного мужа.

Карлос нарочито зевнул, словно отгораживаясь от мира взрослых. Но тут же, не желая проигрывать, едко заметил:

— А смертница, кстати, ничего, rubia preciosa! И почему она решила умереть? Варя, это моя подруга, говорит, в России на такие вопросы отвечают "Бог дал, Бог взял". Коротко и ясно. А у нас — трансляции, фонды, комментарии…

Он достал сигарету и вставил в зубы. Щелкнул зажигалкой, оставив красно-синий огонек.

— Миссис Кормак, скажите, почему Камилла Стоунс хочет смерти? — Перефразировал Карлос вопрос, и в его голосе появилась новая апатичная интонация. Интонация человека, который думал об этом слишком часто.

— Эпидемия унесла жизни ее мужа и двоих детей, — прикрылась Анна-Мария официальным стилем. — Их любимая собака тоже погибла.

— Неубедительно, — отрезал Карлос, прикуривая. — Должна быть другая причина. Если бы мне предложили хотя бы десятую долю того, что предложили ей… я бы давно купил билет на самолет и умотал в Сибирь. Уверен, я бы договорился с медведями, которые шатаются по их авеню, — это шутка. Проще встретить… Бафомета в рыло!

Он снова несуразно выругался.

— Копы… Черт. Сатана бы их забодал!

Повинуясь жезлу полицейского, он снизил скорость и прижался к обочине. — С чего это вдруг они окучивают этот дорожный аппендикс?

Карлос повернулся к пассажирке и без обиняков спросил.

— Миссис Кормак, только честно: видно, что я курил траву?
Анна-Мария медленно покачала головой. Несмотря на слегка расширенные зрачки, выглядел юноша адекватным. Дерганным, нервным, но адекватным.

Пока один из копов шел к Линкольну, Карлос успел потушить сигарету и ловко вставить ее в неприметный букетик восковых ирисов, воткнутый над лобовым стеклом, выудить из бардачка очки в невесомой оправе и водрузить их на нос, превратившись на глазах в отличника-ботана.

— Оберег от madre, — объяснил Карлос, скорее, для того, чтобы успокоиться. — Купила в церковной лавке за четыре бакса, люблю это слово, оно такое сказочное, — рекс, пекс, фекс, и дело в шляпе. Голубые цветы — самые дорогие, чтобы было в цвет с Линки. Если вы спросите, откуда тачка, я скажу вам, что выиграл ее в покер, а всем вру, включая madre, что выиграл в лотерею. Заметано?

Анна-Мария, закрыв рот ладошкой, молча кивнула. Оберег от… от матери? Синие волосы Шарлин — это тоже… оберег?

Предпочитая общество отца, она и ему не доверяла свои тайны.

— I tuck you in, warm within, keep you free from sin… — едва слышно шепелявил Карлос.

Заполнив собой открытое окно, коп коснулся двумя пальцами фуражки, скользнул внимательным взглядом по салону, попросил права. Пока он сверялся с базой данных, Анна-Мария не сводила завороженного взгляда с треугольной лунки его нательной майки. Белеет в распахнутом вороте черного бушлата, как детеныш кенгуру.

Я тебя укрою, я тебя согрею, я уберегу тебя от…

Спокойно. Сейчас последует вопрос: "А вы кто?". Он ее изучает — куртка молодежная, патлы а-ля Моррисон. Что сказать? Джек однажды на вечеринке представил ее как "крестницу, подкинутую строгими родителями". Идиотская шутка сработала. Вдруг пронесет?

Лакированный прямоугольник вернулся к владельцу. Первый коп махнул рукой — дал отмашку. К машине заковылял второй, с пухлой папкой под мышкой. Важный, неуклюжий — вылитый пингвин.

— Что-то случилось? Браконьеры? — улыбнулась Анна-Мария журнальной улыбкой Vanity Fair. — Я крестная этого будущего архитектора, он везет меня в аэропорт.

Объяснение симпатичной пассажирки удовлетворило полицейских.

— У Макалленов пропала кошка. Синди. — просипел коп, проверявший права.

По тому, как дернулись плечи Карлоса, Анна-Мария догадалась, что он с трудом сдерживает истерический смех.

Уффф… пронесло.

Коп-пингвин, раскрыв папку, вынул лист бумаги и протянул в окно.

Цветная распечатка на плотной бумаге. Темно-голубой фон. Угловатая голова. Развесистые уши. Блестящая шерсть. Зеленоватые ободы больших глаз. Вид независимый и своенравный, как у Шарлин.

Анна-Мария взяла листовку.

— Это Синдерелла, кошка породы "колорпойнт". Исчезла два дня назад из резиденции короля большой фармы Макаллена. — Отрапортовал коп-пингвин. — Кошка стерилизованная, так что шляться по котам исключается.

Анна-Мария видела, что Карлос надулся как мыльный пузырь и вот-вот лопнет от смеха. Она и сама была бы рада посмеяться, если бы не одно "но".

У Макалленов не было кошки. По крайней мере, при жизни Джесси.

— За сведения о ее местонахождении вдовец готов выложить круглую сумму. — закончил коп.

Анна-Мария прикоснулась к своей щеке, словно убеждаясь, что она теплая, и вложила листовку в руки Карлоса. Внизу курсивом адрес Макаллена, а жирным шрифтом — сумма вознаграждения.

— Можно и мне экземпляр? — попросила она, и вновь соврала. — Моя дочь помогает в приюте для животных, возможно, она знает чуть больше будущего Ле Корбюзье. Не обращайте внимания, он немного… смущен. Вчера он стал обладателем престижной стипендии, а сегодня, несмотря на… усталость, уже взял заботу о крестной в свои руки.

— Да, конечно.

Коп достал новый листок, сунул в окно, захлопнул папку и, козырнув, удалился.

— Счастливого пути! — попрощался сиплый, обходя Линкольн и что-то говоря в рацию.

— Goodbye, Sandman! — Карлос незаметно помахал ему ладошкой. — Пока-пока, песочный человечек!

Выждав, когда коп отойдет на безопасное расстояние, Карлос скомкал объявление об исчезновении кошки и швырнул на заднее сиденье. Завел машину.

Рванул с места, забрызгав грязью обочину трассы.

Анна-Мария сложила портрет Синди и убрала в карман. Она ожидала, что Карлос отнесется к сообщению о вознаграждении с должным вниманием. Денег, что Дэн Макаллен готов был выложить за кошку, с лихвой хватало на билет в Сибирь.

Вот она — цена "благотворительности"!

Сколько раз говорила она себе: "Не принимай беды чужих людей близко к сердцу! У тебя есть свои близкие. Роберт и Шарлин".

И Джек, которого она не видела двадцать лет. И… Камилла Стоунс, которую она мечтала спасти.

Анна-Мария судорожно глотнула воздух. Карлос молча подал ей бутылку с Aqua Vitale, словно научился молчать тогда, когда слова не нужны.

— Столько шума из ничего! — сплюнул он в окно, когда Линкольн отъехал на приличное расстояние. — Комедия в духе Вильяма. Но забавно. Чтобы граждане "свободного города" — он снова начал кривляться — не чувствовали себя нищими, им предлагают вариант заработка. Ха! Да я знаю пару контор, где любую Мурку перекрасят хоть в розовую пантеру! Прибыла в Одессу банда из Амура… — затянул он.

— Я догадалась, что это любимая песня твоей русской подруги, — отбросив формальности, холодно сказала Анна-Мария. — А под ворохом набросков лежит три килограмма героина, и как законопослушный гражданин, ты везешь их в отдел по борьбе с наркотиками, чтобы сдать и получить медаль. Но я никому не скажу.

Он попытался улыбнуться, но губы не слушались.

— Я скажу, почему я еду на казнь…

— Пусть ваш секрет остается с вами, миссис Кормак, — побежденным голосом перебил Карлос. — У меня вчера был плохой день. Варя не вышла на связь. Я не знаю, что думать. Вы же знаете Россию… помните, они отключили ютьюб и скайп? Я… я прошу прощения.

— Тебе не за что извиняться, Карлос, — Анна-Мария не заметила, что копирует жесткий голос мужа, привыкшего командовать. — Живи так, будто у тебя никогда не было никакой Варвары. И каждый раз навек прощайтесь, когда уходите на миг. Баллада о прокуренном вагоне. Ее написал поэт Кочетков. Когда твоя подруга объявится, ей будет приятно, что ты знаешь не только гангстерские песенки и смотрел не только киношки с Аль Пачино.

Но, кажется, она перестаралась… По остекленевшему взгляду Карлоса было заметно, что он в полном смятении. Фрустрирован, говоря канцелярским языком. Тревога за девушку, марихуана и жесткое осознание его неверного представления о себе — в глазах взрослой женщины он по-прежнему ребенок.

Ничего, он придет в себя. Латинский темперамент отца должен уравновеситься нормандской сдержанностью матери.

Он — взрослый юноша. Покер — не так страшно. Великий изобретатель Никола Тесла в молодости играл в карты и мечтал работать в России. Главное, чтобы эта его Варвара не оказалась мошенницей. Неизвестно, будет ли она рада этому сокровищу, у которого есть только один талант — оставаться ребенком там, где в нем должен бы проклюнуться мужчина.

Анна-Мария достала сообщение о пропаже Синди, вспоминая, где она могла видеть похожую кошку. Ответ пришел меньше чем через минуту.

Комната отеля ЦКЗ, где после подавления эпидемии ВВГ содержалась Камилла Стоунс. Книги. Альбомы. Краски. Пейзажи. Возле кровати на тумбочке овальная фотография оттенка "сепия".

В центре — сама Камилла в платье с оборками. По правую руку высокий небритый блондин с затравленным взглядом. У его ног овчарка с высунутым языком. Слева насупленный мальчик лет семи с игрушечной гранатой. Рядом с ним девочка с полураспущенной косичкой.

Анна-Мария вспомнила детали.

Дети — распаренные, словно пробежали без остановки целую милю. Девочка прижимает к груди пеструю кошку породы "колорпойнт". Улыбается только Камилла. Остальные участники семейного портрета выглядят так, словно их принудили позировать для общего кадра. Видимо, этот неудачный снимок был лучшим.

У Кормаков сохранилась одна-единственная фотография, где они втроем. Уличный фотограф щелкнул в "Диснейленде". Роберт с трехлетней Чарли на руках, перемазанной, как чертенок. Обхватив дочь левой рукой, правой он нащупывает в кармане талон на парковку. Анна-Мария с удрученным выражением лица. Никто не знает, что Шарлин измазала грязной сандалией ее белую юбку, — фотограф обработал снимок в фотошопе.

— Дальше мне в университетский городок, — нарушил молчание Карлос. — Я сегодня тусуюсь с ребятами, которые считают признанного гения Северного Возрождения Дюрера отстоем. Мне вообще везет на…

Он повернулся к ней всем корпусом.

— … на людей. А, можно я буду иногда… ну, если однажды вы согласитесь выпить со мной кофе в "Старбаксе", я буду счастлив.

Анна-Мария, очнувшись от воспоминаний, увидела, что Линкольн катит по магистрали Пайн-Стрит, рассекающей город надвое. Она рассеянно кивнула.

Но о поездке не пожалела. Она поняла, почему исчез Джек — он испугался ее мощи. Женской мощи, перед которой власть мужчины бессильна. Он просто исчез, как испаряются на солнце капли дождя…

… Никто не знает, чего ей стоило пережить расставание. И Анна-Мария была уверена, что никому и не надо об этом знать. А если вдруг — ну вдруг, ну вдруг, ну, вдруг! — Джек появится в ее жизни и задаст серьезный вопрос "как…", она задаст вопрос встречный: "А как ты считаешь, этот светло-коричневый свитер мне идет?" и улыбнется ироничной улыбкой.

Никто не знает, зачем женщины красят ресницы, когда им плохо.

Чтобы не расплакаться.

— Спасибо, что подвез, Карлито, — скомканно поблагодарила она. — Высади меня через двести ярдов у торгового центра. Я как раз собиралась присмотреть занавески для ванной. — Соврала она так правдоподобно, что сама поверила в эту ложь.

Собственно, занавески и, правда, можно было сменить. Все в этом доме можно было сменить. И заставить Роберта снять с чердака этого идиотского клоуна.

Хватит.

Хватит клеить то, что невозможно склеить.

Карлос не стал ничего уточнять. Просто подрулил к стоянке и коротко попрощался, вернув себе меланхолично-сосредоточенный вид прилежного студента. Он задержался, пропуская череду автомобилей, и Анне-Марии пришлось нырнуть во вращающиеся двери торгового центра, как в полынью.

Глава 2

Посетителей торгового центра встречали большие напольные часы, выполненные под старину. Латунный маятник мотался, как подвыпивший гуляка, и… шуршал.

Шуршание. Так коготками скребут поутру воробьи. Так подбирается к горлу тошнота… Анна-Мария отошла в сторону, чтобы не мешать движению.

Рядом — отдел для туристов: шары с запаянными внутрь достопримечательностями, шкатулки, штампованные статуэтки из гипса и керамики, мини-фонтаны с подсветкой. Эффектные вещицы, чья прелесть длится меньше, чем рабочее время батарейки. А потом не знаешь, куда бы их сплавить.

Засунув руки в карманы, Анна-Мария засмотрелась на выточенную из дерева ветряную мельницу, медовый цвет которой напомнил ей…

— Вам помочь, мисс?

Ее деликатно тронул за рукав куртки пожилой охранник в синей рубашке с криво пришпиленным бейджем "Лесли".

"Любовь к синему цвету практикуют психопаты", — вспомнились слова мужа.

Если мир можно объяснить через цвет, то он не распадается.

А медовыми были пряники, которые они с Шарлин купили на рождественском базаре перед эпидемией — и съели все до крошки, такими вкусными оказались эти имбирные "человечки"! Год назад, а кажется, что прошло сто лет… Она моргнула, отгоняя наваждение, и мельница снова стала мельницей.

— Мне нужен кошачий поводок, — соврала Анна-Мария. — Стильный и надежный.

— Второй этаж, мисс, — монотонно подсказал Лесли. — Прямо по проходу до конца, и налево. "Все для Пусси". Эскалатор за вашей спиной.

И только сейчас Анна-Мария услышала гудение лестницы.

Конечно — она в классическом молле: два уровня, пальмы в кадках, центральный фонтан. Да вот же он! Внутри нелепого ромба бассейна.

— Спасибо, Лесли, — поблагодарила Анна-Мария, задержавшись возле воды.

Малышка в красном пальто, опираясь на бортик, заглядывала в глубь. Пухлый, как пончик, пальчик показывает на подсвеченную оранжево-зеленым водную рябь. Приоткрытые розовые губы шевелятся.

Анна-Мария прислушалась:

— Шалтай-Балтай сидел на стене, Шалтай-Балтай свалился во сне…

Поднимаясь наверх, Анна-Мария догадалась, что вызвало приступ тошноты, граничащий с ощущением, что тебя поджаривают как оладью.

Белесый маятник часов. 12.00. Восемь часов до казни. За восемь часов в супермаркете можно заработать 12 долларов. Столько же они заплатили за четыре пряника. День Человеческого Труда.

Сойдя с ленты эскалатора, Анна-Мария с опаской глянула вниз: с высоты второго этажа казалось, что водяной ромб заполнен кровью. "Вы хотите сказать, что никогда не помышляли о том, чтобы сигануть с Эмпайр Стейт Билдинг?", вспомнила она вопрос Карлоса.

Глубоко вздохнув несколько раз, Анна-Мария направила мысли по руслу, которое всегда держало ее на плаву — помощь другим.

Выстроить разговор с Робертом так, чтобы тот предложил младшему Делано какую–то работу. Любую. Проект летней оранжереи, например.
На заработанные деньги Карлос сможет слетать в Сибирь и пожить там некоторое время. Любовь по интернету и в реальности – разные вещи.Варвара может оказаться прыщавой и толстой.

Настойчивая малышка махала ей ладошкой. Улыбнулась, прижав пальчик к губам — когда добилась, что ее заметили. Анна-Мария помахала в ответ, поддержав ее игру — теперь они "сообщницы".

Не оглядываясь по сторонам, Анна-Мария дошла до магазина "Все для Пусси". Переступила порог. Звякнула музыка ветра. Ветер…

В тот июньский понедельник две тысячи двадцать пятого года ветер тоже дул, но не такой сильный, как предсказывали синоптики. А к Стоунсам приехала единственная родственница Рита. То ли кузина Камиллы, то ли троюродная тетя. Камилла оставила детей на попечение супруга и упорхнула в парк Восточного Округа "расслабиться".

Женщины принесли с собой кофе и снеки, расположились на скамейке… съели по штуке. И тут к ним подлетели две испуганные девочки. Двенадцать, может, тринадцать лет. Нежный возраст. Возраст, когда во взрослых еще верят, как в Санта Клауса. В руках у одной притих слеток вороны. Перепачканный птенец выглядел, мягко говоря, неважно.

Бездетная Рита сразу сказала, как отрезала, что птица — не жилец, и возиться с ней не ст;ит. А Камилле этот детский взгляд хорошо был знаком.

Взгляд, который взрывает мир. Взгляд, который давит на кнопки машины воспоминаний. Эти воспоминания начинают завывать и ничем не заглушаются.
Воспоминания, после которых не хочется жить.

"Пожалуйста, сделайте что-нибудь. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… Он не может умереть!"

Камилла Стоунс принесла вороненка домой.

Через два дня заболела младшая дочь, через день — сын. Через три дня — муж. Через восемь дней, один за другим, умерли все члены семьи, включая овчарку. Все, кроме Камиллы. Выходит, и кошки, которая есть на общей семейной фотографии Стоунсов. О ней газеты не писали.

Возможно, кошка спряталась, а потом потерялась.

… Рита скончалась спустя двенадцать дней, девочки — спустя четырнадцать. 30 июня было объявлено чрезвычайное положение. 1 июля Камилла Стоунс сдала первую плазму крови. Чтобы превратить ее в вакцину, понадобилось меньше четырнадцати дней. Врачи работали на износ. К началу августа эпидемия была полностью остановлена.

Но если бы Камиллу Стоунс не взяли под охрану, ей бы не дали житья — антитела, обнаруженные в ее крови, погасили не только ВВГ. Оказалось, выжившая — носитель совершенно нового гена F432, "управляющего" гипоталамусом.

Гипоталамус — отдел мозга, отвечающий за выработку гормона стресса кортизола.

А вот здесь начались загадки. Что только не писали в интернете! Среди всего информационного мусора чаще всего запрашивали методику "Похудение для всех".

И так как разгадки не было, о Камилле Стоунс быстро забыли. Мало кто знал, что она осталась жить в небольшом отеле при ЦКЗ.

Роберт поделился с женой закрытой информацией.

Из его рассказа она узнала, что Камилла Стоунс была единственным человеком на земле, который ни разу в жизни не испытывал сильного страха. Даже болезни детей она воспринимала без особых потрясений. Она с одинаковым выражением лица обрабатывала разбитые коленки и рубила мясо.

Конечно, в воздухе повис вопрос: а возможно ли создание лекарства нового поколения — лекарства против страха? И Дэн Макаллен был самым заинтересованным человеком. Но, видимо, кто-то свыше не разделил мнение фармацевтического магната, поставив на чашу весов желание Камиллы Стоунс. Желание умереть перевесило.

Сегодня в восемь часов вечера ей введут смертельную инъекцию, и мечта человечества о жизни без стрессов навсегда канет в Лету.

На фоне предстоящей казни, сообщение о пропаже Синди, кошки породы "колорпойнт", казалось детским лепетом. В стране ежегодно пропадают сотни тысяч людей…

Неужели кошка Макаллена Синди — та самая кошка, которую дочь Камиллы прижимала к груди?

— Вам помочь?

Анна-Мария едва подавила испуганный крик.

Из-за ширмы выступила продавщица. Девчушка — вылитая Лиззи Марсден. Блондинка, которая перекрашивалась в брюнетку "мильён раз" — если верить Терезе Холл. Бежевая футболка с логотипом черной кошки и прямая классическая юбка удивительно ей шли. Хлюпающий нос был прикрыт розовой бумажной салфеткой.

— Извините, голова раскалывается, и я тут дремлю потихоньку.

— Все в порядке, — Анна-Мария приложила руку к груди и чуть наклонила голову. — Мне нужен кошачий поводок. Любой. Только без кристаллов от Сваровски. Главное – надежность.

Продавщица провела покупательницу к нужной полке и дала пару минут на ознакомление, отлучившись. А когда вернулась, огорошила нестандартным вопросом:

— Вы смотрите на красный?

Анна-Мария встретилась с зеленоватыми глазами девушки. Безмолвная связь длилась мгновение, но мысль пронеслась, как ласточка. А что будет, если она скажет правду?

Я просто смотрю. Смотрю и думаю: зачем я здесь? Я собираюсь купить поводок, который мне не нужен. Я еду смотреть, как умрет женщина, которая мне чужая. Я смотрю и думаю, как мне вернуть дочь.

— Ммм… и на поводок тоже, — уклончиво ответила Анна-Мария. — А как к вам обращаться?

От ласковой улыбки девушка расцвела, и внезапно Анна-Мария поняла, что нет у нее никакой матери. Или была. Давно. Этот взгляд… поэтому жена министра ни разу не посетила "вороний приют". Ей хватает своих скорбей.

— Розмари Мэнси, мэм, — продавщица чуть наклонила голову влево — как любопытный воробушек, который рассчитывает прыжок, чтобы запрыгнуть на столик уличного кафе за крошками.

Затем Розмари быстро-быстро заговорила, давая товару забавные характеристики. Она отсоветовала брать "этот красный, и не потому что он бросается в глаза, а потому что, если ваша киска не вылазит с улицы, его надолго не хватит".

Чтобы сделать девушке приятное, Анна-Мария рассчиталась за самый дорогой поводок — холодным стальным цветом напоминавшим наручники.

Пока Розмари возилась с кассовым аппаратом, Анна-Мария мысленно к ней обращалась.

Что заставило бы вас бросить важные дела и помчаться к матери? Ответ я знаю: ничего. Вы нашли бы тысячи причин, чтобы не сдвинуться с места ни на дюйм. Нет, вы бы прошли три фута, чтобы купить в аптеке… леденцы.

Когда Розмари протянула покупку в фирменном пакете, Анна-Мария заметила на ее запястье тонкий шрам, прикрытый часами.

Пожелав мисс Мэнси скорейшего выздоровления, тем же путем она спустилась на первый этаж.

Напольные часы показывали половину первого. Лесли заигрывал со щекастой рыжей девушкой в белом колпаке и темно-зеленом фартуке. Возле входа с лотка продавался стандартный завтрак: кофе и сэндвичи. И только теперь Анна-Мария поняла причины своего внезапного недомогания — голод. Она так и не притронулась к омлету брокколи.

— Все в порядке, мисс? — голос охранника вынырнул откуда-то сбоку. — Купили, что хотели?

Флиртуя, Лесли не забывал смотреть по сторонам. Кивком он показал на подарочный пакет в ее руках.

Анна-Мария посмотрела на упаковку. Бело-розовая, с игривой надписью: "Все для Пусси". А внутри — поводок цвета холодного оружия. Как это по-взрослому — прятать наточенные зубы за мармеладными щечками!

"Страх начинается там, где милые пантеры скалят острые клыки" — всплыла в памяти цитата из модного бестселлера. Когда-то этот мем про милых пантер казался глубоким. А теперь это штамп, растиражированный массовой культурой на кружках-монолитах.Когда страха слишком много, он теряет смысл. А там, где нет смысла, там… спасение?

— Мисс, у вас все хорошо? — наклонился к ней Лесли. — Купили поводок?

— Да, купила. — Анна-Мария широко улыбнулась, откидывая волосы назад.

— Вы впервые в "Тешке"? — подалась вперед рыжеволосая. — Тешка — это торговый центр.

— Да, — улыбнулась Анна-Мария, устремляясь к выходу.

— При покупке двух кофе — значок "Я люблю Тешку" в подарок! — в спину ударило абсурдное, балаганное…

Пальцы уже сжали ручку двери, когда в кармане завибрировал телефон. Анна-Мария задержалась. Медленно вытащила смартфон. Взглянула на дисплей.
Роберт. Он предупредил, чтобы она не беспокоила его. Что-то случилось? Шарлин очнулась в камере жандармерии?

Что угодно, лишь бы была жива. Что угодно — беременность, депрессия, несчастная любовь, сломанный хребет… только бы была жива. Только бы она была жива.

Юркнув во вращающиеся двери, Анна-Мария спряталась под козырек неприметной кофейной забегаловки — рыбы-прилипалы "Тешки".

Следом вышла высокая блондинка со стрижкой каре. Rubia Preciosa, сказал бы Карлос Делано. За руку она вела девочку в красном пальто. Девочка смешно переваливалась, как маленький утенок. Подмышкой она важно тащила большую коробку с прозрачным окошком.

Анна-Мария приняла звонок и поднесла трубку к уху.

— Не отказалась от поездки в "Оукли"? — не здороваясь, спросил Роберт каким-то придушенным голосом. Возможно, его привычный мягкий баритон искажали помехи.

— Нет, — ответила она коротко, касаясь пальцами холодной зернистой облицовки стены.

— Обстоятельства изменились буквально в последний момент. Количество свидетелей казни ограничили до четверых человек. Заинтересованных, так скажем. Доктор Элистер Гордон, эпидемиолог. Сиделка Лина Ломбардо. Представитель защиты Джек Уиллброу, адвокат. И ты. Тебе надо заехать в филиал управления за спецпропуском. Он будет ждать тебя в канцелярии.

— Я поняла, Роберт, — ровно ответила Анна-Мария, колупая стену.

Муж что-то сказал, но она не расслышала.

— Пропуск необходимо получить в канцелярии, — повторил Роберт.

— Да, я поняла, — повторила она, как заведенная. — Ничем особенным я не занята. Купила, — она заглянула в бело-розовый пакет — занавески для ванной.

Джек Уиллброу. Когда-то он сделал ей предложение руки и сердца, а потом… исчез. Интересно, Роберт в курсе, как звали того негодяя? Она никогда не рассказывала мужу о прошлом в подробностях.

— На все возможные и невозможные вопросы я отвечу дома. До вечера следующего дня. — Роберт помолчал. — Казнь — дело нелегкое. Но в чем-то гуманнее, когда ставят укол, а не заносят над головой топор.

Роберт еще что-то говорил, но Анна-Мария, отвернувшись от снующих посетителей, не слышала.

Джек Уиллброу. И жили они долго и…

Жизнь — не сказка. Может, отказаться, пока не стало поздно? В конце концов, желание Камиллы Стоунс это ее желание, и противоречит оно только здравому смыслу. Анна-Мария тоже хотела умереть, когда Джек исчез из ее жизни. Эту пустоту заполнил Роберт. Но, почему… так он знает или не знает?

— Джек Уиллброу, кстати, развелся. — В голосе Роберта послышалась усталость.

Не дожидаясь ответа и не попрощавшись, он отключился.

Знает, — так даже лучше. Сколько воды утекло…

Анна-Мария отделилась от стены. На ватных ногах поплелась сквозь строй машин к стоянке такси. Возле компактного кроссовера земляничного цвета высокая rubia preciosa вытирала грязь с игрушечной коробки. Рядом с белым самолетом в руках насупилась малышка в красном пальто.

— Какая же ты неловкая, Дженни!

Кусочек чужой жизни. Знакомое раздражение. Возможно, мама Дженни купила подарок крестнику или сыну подруги.

— На Марокканскую площадь, — велела Анна-Мария водителю-сирийцу.

Практичнее и быстрее было бы доехать прямиком до филиала, но Анна-Мария Кормак выбрала длинный окружной путь.

Движение всегда успокаивало ее.

Однажды Роберт сделал ей роскошный подарок — утром на самолете до Майами, в Майами — лимонный пирог, вечером — домой. К другому пирогу, которому отдавала предпочтение Шарлин — из слив сорта мирабель. Как же это было давно…

Выгрузившись возле скульптуры довольной эфиопки и ее "домашнего питомца" — не менее довольного ягуара, Анна-Мария спустилась в подземный переход, замедлившись возле витрины с недорогими детскими игрушками.

Вечный неунывающий Микки-Маус. Безмятежная Русалочка-Ариэль с грациозно изогнутым хвостом. Мишки Тедди. Последние сидели в рядок, словно присяжные. Шарлин вполне могла быть дочерью Джека — судя по ее безрассудному поведению…

— Вам помочь? — от формально вежливого голоса Анну-Марию замутило, как полчаса назад в "Тэшке".

Отрицательно покачав головой, она двинулась к слепящему прямоугольнику выхода, унося с собой спицу в сердце. Нет, конечно, Шарлин не может носить фамилию Уиллброу — сроки не совпадают. Это всего лишь эффект телегонии. Неважно, что это лженаука.

На автобусной остановке с телефоном возле уха съежилась лохматая девушка. Ноги в сетчатых колготках. В руке тлеет сигарета.Вид богемный. Художница или новеллистка. Первое впечатление — отбившаяся от стаи гусыня. Неважно, что белого в одежде ничтожно мало — кокетливая кружевная полоса из-под черной юбки.

Анна-Мария опустилась на скамью рядом, положив фирменный пакет "Все для Пусси" на колени. Вытянула ноги. Неразношенные сапожки немного натерли пальцы левой ноги. Хорошо бы в "Оукли" выдавали тапочки, мелькнуло в голове. Цинизм — как спасательный круг… Почему бы нет? Главное, чтобы работало.

Интересно, а Джек сильно изменился?

Но Роберт… почему Роберт не исключил ее из списка свидетелей? Он мог что-нибудь придумать. Солгать. Его прочат в "Верховные Жрецы". Зачем ему пятно на репутации? Устоять будет сложно… Нет, опускаться до вопроса "почему" она не станет. Ни с тем, ни с другим. Действие первого все же называется коротким словом "струсил". Он получил развод. 52 — возраст, когда еще…

— Я не могу выкинуть его из головы, — горько всхлипнула в трубку растрепа.

Вечное женское, о котором хорошо сказала русская поэтесса Цветаева "Мой милый, что тебе я сделала?". Цветаева тоже не захотела жить.

Анна-Мария поднялась, купила в автомате энергетический батончик с миндалем, протянула "подруге непризнанного гения":

— Возвращает хорошее настроение.

Девушка кивнула в знак признательности, но сигарету на сладости не сменила. Анна-Мария положила батончик на ее колени.

— Спасибо, — ответила девушка и снова заговорила в трубку. — Нет, не тебе. О;кей, до скорого, Нави. "Зеленка" ползет.

Художница или новеллистка развернула обертку и вгрызлась в отсвечивающий мягкой охрой орех.

Городской автобус с широкой зеленой полосой, с маршрутом по кольцу, как только не называли! Был он и "Шреком" и "Динни Рексиком" и "крокодильей задницей"…

Автобус и, правда, по-черепашьи медленно вывернул из–за баннера, на котором красотка, одетая в слепяще белые бюстье и шортики, рекламировала курсы йоги. Анна-Мария пропустила случайную попутчицу вперед и заняла место невдалеке от водителя, с вороньим профилем индейца и потертым образком святого Христофора на панели. Девушка в черной юбке с белой каймой вышла за одну остановку до филиала управления министерства внутренних дел.

В полукилометре — студенческая коммуна. Анна-Мария подумала о Шарлин. Подумала о Карлосе. Паршивые овцы всегда под присмотром. Не замечая, что они под присмотром. Или замечают — и бунтуют ровно настолько, насколько позволяет Большой Брат Багз Банни…

Призраком растрепа поплыла вдоль шоссе походкой замужней женщины, твердящей: с милым рай в шалаше. Даже с пустыми руками она выглядела так, словно тащила за собой повозку с домашним скарбом.

Вместе с Анной-Марией вышла пожилая мексиканка в пальто из верблюжьей шерсти и желтом платке. Прихрамывая, поковыляла прямиком в управление. Без вывески и флага на фронтоне, — оно походило на хоспис.

На входе мексиканка предъявила пропуск и, пройдя металлодетектор, растворилась в сизом сумраке коридора с табличкой "Только для персонала".
Охранник, от которого пахло детским сиропом, узнал в Анне-Марии жену министра. Спросил, как поживает "милая девочка". Та, что не–помню–на–каком–параде спряталась внутрь космической ракеты.

— Хорошо, что все хорошо, — он удовлетворенно кивнул, услышав стандартный ответ. — Канцелярия на втором этаже, миссис Кормак, — напомнил он, выходя из конторки. К его ботинку прилип кусок детского пластыря с дельфином.

В приемной Анна-Мария получила заламинированный пропуск со своей фотографией и мифической должностью "помощник адвоката". Повертев документ-однодневку в руках, она спрятала его в пакет "Все для Пусси" и вышла на воздух, чувствуя спиной, что кто-то следует за ней.

Дышит в затылок, как во второсортном ужастике.

Оглядываться она не собиралась — ни к чему выдавать свой страх. К тому же, она спускается по лестнице министерства внутренних дел…

На улице таинственный преследователь резко ее обогнал и открыл калитку, пропуская вперед густым, тягучим голосом — слишком знакомым, чтобы притвориться, что она слышит его впервые.

— Прошу, мадемуазель!

Джек Уиллброу.

Джек.

Джекки…

Хэмингуэевский свитер с воротом, кожаная куртка, могучие плечи. Волосы совсем светлые. Улыбка и чертики в глазах — те же, что двадцать лет назад.

— Предупреждая объяснения, скажу, что ты молодец. Свитер, купленный в "Drake s", свидетельствует о твоем безупречном вкусе в одежде. Грубоватая элегантность. Любовь к приключениям. Винтажный шик и дорогая простота.

Проговорив экспромт на одном дыхании, Анна-Мария прошла в калитку, стараясь не смотреть ему в глаза… а крысы, которые ушли вслед за парнем из Гамельна, чтобы сигануть в реку, видели только спину своего убийцы.

Джек опять ее обогнал, преградив путь.

— Мне тоже тебя не хватало, — он моментально выбросил из медового тенора дурашливые интонации.

Анна-Мария отвела глаза.

— Я живу один, вернее, с двумя попугаями, которые мечтают о кошке, — он показал глазами на пакет из "Пусси".

Она молчала.

— Далековато живу, и — принципиально езжу на мотоцикле, и люблю скорость, и… казнь перенесли на девять.

Анна-Мария наморщила лоб. Сделала вид, что раздумывает, неожиданно вспомнив один из перлов трехлетней Шарлин.

— Ты считаешь, что я сяду на твой кото–бото–мото?

— Меня давно никто не держал за талию, — серьезно ответил Джек и, взяв ее за руку, повел к стоянке.

— Джек, ты не можешь вот так… — громко возмутилась Анна-Мария, не делая попытки вырваться.

— Ты птичку напугала, — Джек показал пальцем в небо.

— … делать… — лепетала Анна-Мария.

— Я уже делаю это! — заметил он по-деловому.

— Трайумф Фракстон двенадцать сотен эр, — Джек показал на единственный среди автомобилей мотоцикл с одиноко висящим шлемом. — Абсолютный хит! В прошлом году у меня был Индиан Скаут Боббер, но я его разбил.

Наверное, Джек ожидал, что она воскликнет: "Слава богу, ты — цел!", но у Анны-Марии перехватило дыхание.

У нее меньше минуты, чтобы принять какое-то решение. Любое решение.

Пути назад может и не быть.

По ту сторону барьера — красно-желтый клоун в чердачном окне. По эту сторону барьера — неизвестность. В которой нет… Шарлин. Барьер — Джек.

Анна-Мария нащупала в левом кармане спасительную медь. Признать, что ты для дочери "женщина, которая меня родила" или продолжать казнить себя за все, что случилось?

— Думаю, защитная фольга от инопланетян придется тебе впору, — Джек протянул шлем с глубокой царапиной на левом виске.

Принимая ее бездействие за согласие, он осторожно надел шлем ей на голову. Поправил, чтобы ничего не давило. Аккуратно затянул ремни под подбородком.

— Так, остался багаж, — он забрал из ее рук бело-розовый пакетик, мельком глянув содержимое. Не выразил ни единой эмоции.

— Все отсеки забиты, — он показал на мотоцикл. — Упаковка нужна?

Она отрицательно помотала головой.

— Окей. — Джек вытащил пропуск и отливающий сталью поводок. Документ отдал ей. Поводок убрал в карман. Пакет установил на капот ближайшего соседа — черный Лексус.

Его вопрос Quest ce quon attend pour еtre heureux? решил дело.

Анна-Мария уселась на заднее сиденье Фракстона и обхватила Джека за талию.

"Последнее, что я буду делать, это утруждать себя угрызениями совести", — сказала она себе, когда Джек набрал скорость.

Тяжеловесное предложение помогло ей сбросить чувство вины перед… всем, что осталось позади.

Они мчали по пустой трассе RM–3888 на первой космической скорости — как по Вечному Риму с его белыми безжизненными полями и редкими дорожными столбами. Иллюзия, что смерть можно победить скоростью, крепла. Если жизнь "здесь и сейчас", то смерти не может быть в принципе.

На развилке Джек свернул в Спарклинг-Редж, недорогой загородный поселок. Увеличил скорость еще, выжимая из Фракстона максимум возможностей. В ушах свистел ветер, щеки обжигало, и это было так здорово!

Явись сейчас на дороге искуситель и предложи вечное мгновение за душу, Анна-Мария не стала бы торговаться.

А искуситель не заставил себя ждать долго. Вернее, искусители. Копы.

Джек заметил их издалека. Плавно снизил скорость и затормозил — не дожидаясь, что их остановят.

Анна-Мария ахнула.

Те же самые полицейские, что останавливали Линкольн Карлоса и раздавали листовки о пропаже кошки Синди. Один будто сросся с черной папкой подмышкой, а второй так и не застегнул бушлат. Судя по унылым лицам, оба думали только о заправке в "Старбаксе".

Из рации в патрульной машине трещало: "…квадрат семь… не обнаружен… повторяю…". Шипение. Помехи. Треск. "…квадрат семь… не обнаружен… повторяю…".

Анна-Мария попыталась убрать руки с талии Джека, однако он аккуратно накрыл их своими ладонями. Сжал. Отпустил. Вытащил из кармана адвокатское удостоверение:

— Что у вас случилось, офицеры?

— У мистера Макаллена пропала кошка, — отчитался коп-пингвин, открывая папку. — Синди. Порода "колорпойнт".

При ярком дневном свете он выглядел изможденным. Красные сеточки на глазах от бессонницы.

Джек взял листовку. Бегло просмотрел. Вернул обратно. Иронично прокомментировал:

— Киска сбежала не вовремя. Сегодня все заняты казнью Камиллы Стоунс.

— Да, сэр. — уныло согласился коп. — Мы с Джеральдом совсем здесь продрогли.

Ветер рванул листовку из рук, но полицейский ловко поймал ее на лету. Убрал в папку. Подул на красные руки и уставился на Анну-Марию.

Над полем, громко каркая, пронеслась стая ворон. Где-то вдалеке прогудел поезд.

— В газетах написали, что казнь можно будет увидеть по телевизору. — Коп в расстегнутом бушлате приблизился к мотоциклу. — На "Горячих новостях". Платно. Тысяча монет — многовато.

— Похоже, вы, приятели, вывернули бабушкины чулки и купили билеты в первые ряды! — насмешливо отозвался Джек.

— Деньги пойдут на благотворительность, — объяснил Джеральд, запахивая бушлат. — Мы с Томми заплатили вскладчину.

Коп с папкой вяло кивнул — видимо, действовал под давлением напарника.

— Снимите, пожалуйста, шлем, мисс, — обратился Джеральд к Анне-Марии.

Она подчинилась.

Внимательный взгляд просканировал ее с головы до ног... Колючие глаза уперлись в обручальное кольцо.

— Добрый день, офицер, — улыбнулась Анна-Мария. — Я опоздала на самолет. Вы можете позвонить моему крестнику, будущему Ле Корбюзье, и убедиться в моей правоте.

Достав из куртки смартфон, она разблокировала его. Зашла в контакты. Нашла номер Шарлин. Нажала вызов. Протянула полицейскому.

— Но скорее всего мальчик спит, как сурок. Вчера он перебрал, вы же видели.

Джеральд молчал, решая, верить ли словам этой женщины. Переводил взгляд с известного адвоката на "крестную" студента. Раздумывал. Смартфон он не взял.

— Обещаем, что, если встретим Синди, сообщим немедленно… — ухватилась она за последнюю соломинку, и если бы не Джек…

— У нас годовщина, приятель, — он вытащил из кармана стальной поводок и помахал им. — Ты ж понимаешь, таких как она, следует держать на коротком поводке! Пыталась улизнуть во Флориду…

Джеральд криво усмехнулся. Томми кашлянул.

— Клянусь честью, офицер, если нам попадется эта гулена, я пожертвую подарком, чтобы охомутать ее. Кошку.

Джек еще раз помахал кошачьим поводком.

— А Синдереллу я бы поискал на городской свалке в паре миль отсюда — там крысы живут. Кушать-то ей захочется. Вариант беспроигрышный.

Томми огляделся на полицейскую машину. Джеральд засунул руки в карманы.

— Прости, брат, но в наши сегодняшние планы входит посещение совсем другого места… — Джек сжал руку своей спутницы, ища поддержки.

Ловко же он воспользовался ситуацией! Скажи она "нет", обнаружится, что она — Анна-Мария Кормак, а ее муж — министр…

Джек, пожалуй, никогда еще не заходил так далеко.

Она улыбнулась всем троим по очереди. Джеку досталась самая нежная часть улыбки, которая ясно давала понять: ничто за пределами спальни ее не интересует.

— Офицеры… — Анна-Мария сделала театральную паузу, на мгновение превратившись в великую Элизабет Тейлор, сыгравшую царицу Клеопатру. — Мы с мужем спешим…

— Возьмите листовку на всякий случай, — коп-пингвин протянул яркий листок адвокату.

— Не стоит, Томас, — отказался Джек. — Способность запоминать ненужные вещи по-прежнему со мной.

Коп козырнул. Пожелал счастливого пути. Отошел, освобождая путь.

"Значит, ты помнишь, что делал мне предложение…", — Анна-Мария послала Джеку мысленный сигнал.

Джек сошел с мотоцикла, и вновь помог ей надеть шлем. Пока он возился с ремнями, копы сели в машину и покатили в сторону Вечного Рима.

— Во, дебилы! — засмеялся Джек. — Какая нафиг платная казнь? Они с Луны, что ли, прилетели?

— С планеты Ка-Пекс, — глядя, как стелется дым от выхлопной трубы полицейской машины поддержала Анна-Мария. — Собирают теперь на обратный билет.

Одной загадкой стало меньше — Карлоса, как и других, ввели в заблуждение. Действительно, верх цинизма — превращать смерть человека в шоу.

— Двигаемся? — Джек завел Фракстон.

Она молча кивнула.

Набрав скорость, Джек повернулся и что-то прокричал. Что — она не расслышала. Нежно повернула его голову — смотри на дорогу, мистер Running-with-the-speed-of-light. Разбиться я не хочу. Только не сегодня.

Глава 3

Джек заглушил мотор и потер уши.

— А миссис Теплый Шарфик из телеящика уверяла, что после обеда начнется Великое Таяние!

Он сошел с мотоцикла, разминая ноги. Помог сойти Анне-Марии. Расстегнул ремни шлема, снял, закрепил на сиденье мотоцикла. Окинул рукой бескрайнее белое пространство.

— Добро пожаловать в Тортугу!

— Какой воздух… — прошептала Анна-Мария, заводя руки за спину. Напрягла мышцы и снова расслабила. Сделала несколько шагов по хрустящему снежному настилу. Обвела любопытным взглядом бунгало с низкой крышей и стену сосен за ним.

— Я пару лет выцеливал этот домик на отшибе, — с ленцой произнес Джек, облокачиваясь о Фракстон и вынимая из кармана пачку сигарет.

— Ты же не возражаешь. — Не дожидаясь согласия, он вытащил сигарету и прикурил.

— Это был не вопрос… — голосом редактора-монстра Миранды Пристли сказала Анна-Мария, и оба рассмеялись.

— Кури, конечно. С чего мне быть против?

— Воздух здесь райский, — он взъерошил волосы. — Из других плюсов запах хвои. Он офигенный, когда сыро. Как тебе?

Он кивнул на дом.

Бунгало с облупившимися ставнями. На крыльце замерли резиновые сапоги. На веранде плетеное кресло-качалка с ворохом красно-зеленого.

— Какое-то нездешнее место, — Анна-Мария подошла к калитке, которая держалась на честном слове. — Будто твой кото-бото-мото перенес нас во времена Дикого Запада.

Джек самодовольно улыбнулся.

— Ты раньше не умела врать так складно, что поверил даже я. А меня сложно провести.

Анна-Мария разбросала снег носком, выбивая мелкий гравий.

— Так сложились обстоятельства, — ответила она тоном, не оставляющим сомнений: темы, граничащие с адюльтером, она обсуждать не намерена.

— Я понял, — улыбнулся Джек прежней терпеливой улыбкой, словно напоминая, что он не идиот, а всего лишь временами не умеет сдерживаться.

— Джек… — обернулась она.

— Я люблю тебя, Джек.

Он выбросил сигарету.

— Но я замужем.

— Я понял, — кивнул он. — Ты меня любишь, и ты замужем.

Он подошел и толкнул калитку.

Анна-Мария неуверенно вошла внутрь. Остановилась. К дому вела узкая бетонная дорожка. Летом по бокам должно быть растут одуванчики.

Джек дернул сломанный замок.

— Не починил, потому что здесь воровать нечего.

— Это ты думаешь, что здесь нечего воровать, — рассеянно ответила Анна-Мария, обозревая двор.

В глубине сада мангал и два складных стула. Брошенная тачка, из которой тянется почерневший кустик. Вдоль изгороди зеленеет можжевельник с темно-сизыми ягодами. За домом потрескивает снежная корка.

Порыв ветра качнул ветку можжевельника, и вслед за ним послышался глухой звук, словно мелкий град по сухой земле — это осыпалась горсть прошлогодних ягод. Откуда-то неуловимо потянуло дымком, будто в доме был растоплен камин.

— А если бы ты была мелким воришкой, что бы ты здесь стибрила? — задал Джек провокационный вопрос.

— Я еще не была внутри, — уклонилась от ответа Анна-Мария. Не говорить же: Тебя, Джек! Это и без слов ясно.

Она сделала несколько шагов по слежавшейся траве, в проплешинах которой чернела земля. Засунула руки в карманы. Холодные медяки напомнили: стабильность — в мелочах. Или в мелочи…

Где-то далеко-далеко завыл койот — настырно, как будильник.

— Отягчающие обстоятельства как снежный обвал, — грустно сказал Джек ей в спину. — Но, как показывает практика, все может измениться. Ок, беру тайм–аут до лета. Приглашаю на барбекю. Возражения не принимаются. Фиксирую: я давно не отмечал дни рождения, а ты, помнится, обожала весь этот праздничный балаган — шарики, колпаки, хлопушки, ленточки…

Анна-Мария сжала монетки в кулаке так, что хрустнула кость.

Она-то обожала всю эту праздничную дребедень, а папа с дочкой — нет. Роберту хватало ума притворяться, что он в восторге от этой суеты, а вот Шарлин… В свой четырнадцатый день рождения, иглой циркуля она выпустила воздух из всех шаров.

В ушах Анны-Марии до сих пор стояло негромкое, неумолимое "пш–ш–ш!", и с каждым звуком что-то сдувается в ней самой.

Шарлин хлопала невинными глазками: "Я всегда хотела услышать, как ранним воскресным утром лопается сто тыщщщщ шариков!".

С тех пор, чтобы не раздражать Роберта, дни рождения стали тихими: кафе, пицца, никаких сюрпризов.

— Я примирился с тремя вещами в жизни, — в смехе Джека чувствовалась горечь. — Не будет продолжения сериала "Спрут". Не будет поезда на Луну. И раз в год на мою Тортугу не будут бессмысленно тратиться средства.

Буря с лица Анны-Марии перебралась в сердце. Она все еще стояла к Джеку и спиной и думала, думала, думала…

Допустим, Роберт даст ей развод. Допустим, Джек сделает еще одно предложение, но как все это будет выглядеть в глазах Шарлин? Она и от отца отгородилась — того, кто был ее кумиром.

Вой койота сменил деловитый, настойчивый стук дятла по коре. Казалось, он вбивает гвозди в их общее прошлое.

На куст можжевельника села яркогрудая птичка. Укрепившись на упругой зеленой ветке, она клюнула крупную темно-сизую ягодку. Клюнула раз, два, три, и так увлеклась, что людские голоса не помешали ее обеду.

— Я и енотов тут прикормил, — приглушенным голосом сказал Джек. — Девочки любят енотов.

"Девочки любят енотов". Даже если в короткую фразу Джек не вложил того, что услышала Анна-Мария, три простых слова решили все дело: он не против, чтобы здесь иногда гостила ее дочь.

— Чего только девочки не любят! — облегченно выдохнула Анна-Мария и повернулась к Джеку — все еще выдыхая. — Давай не будет мешать кушать странствующему дрозду.

— А я думал, это синяя птица, — засмеялся Джек. — Когда в Гималаях я катался на лыжах, то упал и ударился о сугроб. Травма оказалась несерьезной, на память остались только поврежденные зрительные нервы.

В этом и был весь Джек: ли шутит, то ли серьезен. Человек без прошлого и будущего. Человек "здесь и сейчас".

Анна-Мария рассмеялась и поняла — если Джек будет рядом, она переживет что угодно. Вопрос — как сделать так, чтобы он всегда был рядом. Но правила его игры она приняла: не думать о будущем, а жить сейчас. Чего мы ждем, чтобы быть счастливыми?

— Исковое удовлетворено. Прошу в зал, — пригласил Джек.

Поднявшись по скрипучим ступенькам, они попали в сумрак веранды. Запахло табаком и чем-то сладковатым — так пахнет бабушкин кекс с корицей.

— Hic sunt leones, — нащупывая над притолокой ключ, Джек показал на миску с размокшим хлебом. Потом на кресло-качалку.

— На веранде я работаю летом. Красно-зеленый плед — мой старый приятель. В нем завелась моль, поэтому он на морозе. Свод законов и курительная трубка охраняют его от злых духов.

Распахнув дверь, Джек переступил порог первым. Протянул ей руку из глубины жилья и, по обыкновению, не удержался от шутки:

— Первобытные мужчины, пропуская первобытных женщин вперед, проверяли, есть ли в пещере хищники.

— Опять ты со своими шуточками! — Засмеявшись, она приняла его руку.

Терпкий запах специй. Она потянула носом. Кинза? Зира? Барбарис?

— Это кинза, утром я сварганил плов. Думаю, заправиться нам не помешает перед… — Он запнулся. — Что бы ни происходило, я голоден, как царь зверей. Помочь тебе снять одежду?

Анна-Мария кивнула. Джек подошел вплотную, взялся за замок курточки, потянул вниз… и… Заметил ли он, что заметила она — большая прихожая вдруг сузилась до размеров черного ящика-самописца, где хранились все их невысказанные мысли.

Анна-Мария покраснела, и Джек убрал руки.

— Я запомнил: ты замужем, и ты меня любишь.

— У тебя здесь столько интересного!

Раздевшись самостоятельно, Анна-Мария подула на руки и уставилась на выложенный черно-белой плиткой пол — местами потрескавшийся, но вымытый до блеска.

— Я включу печку, — кажется, Джек тоже был рад ненадолго исчезнуть.

В мягком свете торшера с яблочно-зеленым абажуром прихожая оказалась картинкой из журнала.

"Здесь живет путешественник-романтик".

У стены — старый комод с латунными ручками, перекрашенный в серо-голубой цвет. На комоде нераспечатанные письма, прижатые морскими раковинами. Коллекция из кристаллов горного хрусталя. Два фотоаппарата, один с трещиной на корпусе. Над комодом — зеркало в простой деревянной раме, в котором отражается вешалка-стойка, с ярким желтым дождевиком и шлемом мотоциклиста.

Рядом низкая скамья из антикварной древесины. Внизу кроссовки для бега. Наверху потертый кожаный портфель, на нем связка ключей с брелоком в виде боксерской перчатки. Анна-Мария подошла ближе, чтобы разглядеть плакат на стене — коллаж из картин художника Нормана Роквела, популярного в пятидесятые.

Забавные картины из жизни американцев. В центре самая крупная — завороженные Луной мальчик и девочка. Вокруг, как лепестки цветка, картинки поменьше. Мальчик с перебинтованным пальцем, который раскрашивал красной краской домик, напомнил Анне-Марии Джека.

— А как тебе вот это произведение искусства?

Джек положил руки ей на плечи и повернул к выходу.

— Смотри вниз.

Анна-Мария повиновалась.

Коврик для ног с мотоциклом. Так по-детски…

— Мило, — она смущенно улыбнулась. — А где твои попугаи? Спят?

— Я их выпустил, — пожал плечамиДжек. — To fly or not fly, this is a question… Зачем я вообще взял их в оплату за услуги одному обанкротившемуся агентству? Наверное, добрый. Декарта бы я оставил, он так прикольно каркал! Мыслю, значит не существую. Но его вторая половина с такой укоризной смотрела на его… отходы жизнедеятельности, будто спрашивала: а кто тогда оставляет этот shit?

— Птицам положено жить на свободе, — едва переводя дух от хохота, согласилась Анна-Мария. — Покажешь свою берлогу?

— А ты сама не исследуешь? — удивился Джек. — Это время я могу потратить на приготовления к обеду. Салфетки с позолоченными кольцами, фамильное серебро, тяжелые медные канделябры… ну, чтобы… ну, ты понимаешь, что я хочу сказать.

— Джек, — вздохнула Анна-Мария. — Я уже поняла, что голова — твое больное место, поэтому признаюсь тебе в страшном грехе…

Джек в позе защитника, ожидал… приговора? Анне-Марии стало смешно. Он так и не научился различать, когда она шутит, а когда серьезна. Она шутит, когда ее отпускает… шок или смущение.

— Некоторые люди с возрастом умнеют, а некоторые… — она запнулась, вовремя вспомнив мем из сериала про чудаковатого профессора, — а некоторые остаются детьми до самой смерти.

Она прикусила язык…

Через несколько часов смертельная инъекция оборвет жизнь Камиллы Стоунс, и мысли переключились автоматически. А может, сработал защитный механизм.

А что будет, если Камилла Стоунс чудом останется в живых? Ей ведь не дадут покоя и в самом потаенном уголке земли! По популярности она перещеголяла и Битлз, и Достоевского, и Синатру, и Мадонну.

Тела ее близких еще не остыли, а она уже позвонила в Центр по Контролю Заболеваемости и скупыми, расчетливыми словами рассказала о случившемся.

Моя семья мертва, и мне кажется, что человечество в опасности. И, кажется, я знаю выход, как остановить эпидемию, которая вот-вот начнется из-за того, что я проявила слабость.

Возможно, в разговоре с врачами, она опустила последние слова, но Анна-Мария услышала от нее именно эту фразу. Камилла Стоунс казнила себя за слабость…

— Некоторые остаются детьми до самой смерти, — напомнил Джек. — И сейчас одна маленькая девочка стоит на пороге моей берлоги в полной растерянности. Будем решать проблемы по мере их поступления. Заходи. Не бойся, я рядом.

Гостиная была намного больше, чем можно было ожидать от обычного бунгало. И в комнате был настоящий камин! С чугунной решеткой, запасом дров в металлической корзине. Перед ним — груда подушек, на них пульты, а на полу — шкура белого медведя.

Подушек вообще была целая уйма. Они едва умещались на огромном диване, который буквально тонул в их мягкой россыпи: фиолетовых, красных, оранжевых, полосатых, золотистых…

Одну стену полностью занимал шкаф с большим телевизором, забитый книгами и пластинками. На другой стене раскинулась карта мира, утыканная разноцветными флажками. А под ней — стол, заваленный бумагами.

Возле дивана на журнальном столике из толстого стекла на грубых деревянных ножках стопка юридических журналов, чашка с давно остывшим чаем и ноутбук с наклейками на крышке: российский флаг, надпись I survived the 00s, смешная рожица и черным по желтому Indian Scout Bobber Sixty.

— Ну, как тебе? Не сильно перегружено?

— Впечатляет. И выбивает из колеи, — Анна-Мария обвела рукой пространство комнаты. — Кажется, что нет продуманности, потому что за каждой вещью видна история. Они давят. Они привлекают. И мешают увидеть все целиком. Для этого надо время…

Она приблизилась к шкафу с книгами.

Шпионские романы, классика, английская поэзия…

Анна-Мария почувствовала спиной присутствие хозяина и нервно рассмеялась. Ее легкий смешок он истолковал по-своему.

— Я не буду извиняться. Я такой, какой я есть, а ты — замужем. И ты меня любишь. Одно я знаю точно: окончание любой драмы должно быть оптимистичным.

— Я… — Анна-Мария смутилась. — Я догадалась, почему ты исчез, Джек. И если ты появился в моей жизни, чтобы снова исчез…

— Но в кухню-то можно? — Он провел тыльной стороной ладони по лбу. — Все вещи в этой комнате, да и в остальных — можно трогать, брать, нюхать.

— Спальня справа, ванная слева, — крикнул он уже из кухни.

… Все, что осталось за кадром их непрожитых отношений, Анна-Мария не могла вот так, с ходу, впитать в себя.

Она присела на диван и, разворошив подушки, нашла книгу. Раскрыла.

Евгений Онегин. Роман в стихах, написанный великим русским поэтом Пушкиным. Кое-где строки подчеркнуты красным, кое-где переведены на английский.

"Я к вам пишу, чего же боле, что я могу еще сказать. Теперь я знаю, в вашей воле, меня презреньем наказать…", — прочитала Анна-Мария и покачала головой.
Чересчур обнаженная фраза странной русской героини. Бедняжка решается выразить свои чувства на бумаге и первой признается в любви разочаровавшемуся дворянину.

Они с Робертом смотрели постановку на Бродвее — муж едва высидел до конца, проклиная администрацию театра за запрет пользоваться нетбуком. А жена министра думала о том, что никогда бы не смогла признаться в любви первой.

Никогда не говори никогда.

Двадцать минут назад она сделала это.

… К финалу "Онегина" Роберт успокоился и вернулся домой в благодушном настроении. Пока Анна-Мария возилась на кухне, отец и дочь искали в интернете русские варианты ее двойного имени.

Машенька и Аннушка.

О первой писал Набоков, вторая стала ключевой фигурой в романе "Мастер и Маргарита". Дура, пролившая на рельсы масло. Из-за ее неуклюжести погиб человек.

Анна-Мария улыбнулась легко, будто уже умерла, глядя с небес на дорогие ей лица, и перелистнула внушительное число страниц.

"Но я другому отдана, я буду век ему верна", — прочла она в конце.

Дикое общество!!! — ремарка Джека с тремя восклицательными знаками, чуть стершаяся, а на другой странице — продолжение.

1 век = 100 лет. Через 101 год совместной жизни — нарушение клятвы. Вполне допустимо.

— Можешь прилечь… — Джек появился словно из ниоткуда. В рубашке цвета слоновой кости. В руках что-то синее.

— Нет, боюсь, что усну, — покраснела она. — А из столовой пахнет так соблазнительно… — Она зажмурилась. — Пойдем, покажешь геральдические лилии на своих фамильных салфетках.

— Хочешь — переоденься.

Он протянул футболку с логотипом известного лондонского бренда одежды Drake s. Белый лев на синем фоне.

— Я носил ее в Токио, когда жил там… однажды… — Он сделал паузу. — Изучал язык переговоров. Каничува, саёнара. Что-то из них goodbye, что-то из них hello. Только жизнь в Азии мне не покатила — слишком много у японцев ограничений.

— С тех пор я наел… мышцы. Подожду в столовой. — Джек тактично удалился.

Анна-Мария осторожно тронула кожу под веками. Не мешает привести себя в порядок, смыть тушь. Она слишком потрясена, чтобы плакать. Она слишком устала, чтобы… чтобы бояться, того, что может произойти дальше.

Не зная расположения комнат, она переоделась в гостиной, надеясь, что Джек подглядывает. Пусть увидит ее такой, какая она есть. Той девочки, с большими ореховыми глазами и ресницами длиной в полдюйма, больше нет.

В кухне она гениально поддержала его игру в "аристократа".

Потрогав шероховатую бумажную салфетку, Анна-Мария серьезным тоном знатока оценила:

— Настоящий лен.

— Квадратная форма тарелок бесподобна… я мечтала о таких.

— Синий тебе идет, — Джек указал на один из стульев, спиной к выходу.

Умелый ход. Чтобы она не видела, как он исчезает и появляется.

— Квадратные тарелки бьются плохо.

Анна-Мария села за стол, принюхиваясь к плову, исходящему чувственными пряностями. Джек ее соблазняет…

— Квадратные тарелки не подводят! — уточнил он.

Она легонько рассмеялась, почувствовав вдруг необыкновенную невесомость. Будь ей двадцать, а не сорок два, она бы поделилась своими ощущениями немедленно — как раньше.

На ее смех Джек не отреагировал. Вернее, он открыл дверцу холодильника и рассеянно спросил, хочет ли она имбирное пиво. Она отказалась жестом руки, вдруг осознав, что пропасть между ними — слова, которые каждый понимает по-своему. А истина барахтается в ловушке неуверенности и страха. Страха сказать не то.

Не быть непонятыми, а не быть услышанными. Страх, который разъединяет…

— Темнеет, — зевнул Джек, включая висящую над столом лампу с абажуром.

От теплого света небольшая кухня ожила, как стекляшки в повернутом калейдоскопе. Черная пантера на календаре сощурилась янтарными глазами. Горшок с поникшим базиликом на подоконнике вздохнул, требуя воды. Морковь на разделочной доске придвинулась к лимону. Магниты из разных стран сгрудились, выставив вперед знакомое название "Trans-Siberian Express".

— Вкусно. — съев больше половины, похвалила Анна-Мария. — Ты — великолепный кулинар. Без шуток. Я не умею льстить, ты же знаешь…

Он приподнял брови, будто не соглашаясь, и предложил добавку.

Анна-Мария, отказавшись жестом, спросила:

— А скажи, Джек… Эта книга, роман в стихах, она на русском… Ты был в России? И на холодильнике магнит с названием знаменитого поезда.

Джек пригладил пятерней волосы, откинулся на спинку стула и забарабанил пальцами по столешнице.

— Мне очень интересно... Конечно, если это касается чего-то личного, то я не буду настаивать.

— Да нет, — он похлопал себя по карманам. — Не против, если я выкурю сигарету здесь?

Она помотала головой.

Джек на минуту вышел, вернувшись с прозрачной пепельницей. Отошел к плите, сложив ноги восьмеркой. Вздохнул. Затянулся.

— Лучше бы я рассказывал сказку про мальчика Бобби, который любил деньги, — сказал он. — Предупреждаю, история очень грустная. У тебя есть выбор — отказаться.

— Нет, — Анна-Мария отодвинула тарелку и приготовилась слушать.

— Хорошо. — Джек на минуту закрыл глаза, будто проговаривая речь мысленно. — Однажды у меня было убитое настроение — меня наколол один тип. Мы с ним добывали алмазы в Южной Африке. Чтобы развеяться, я пришел в турагентство. Там мне предложили прокатиться на транссибирском экспрессе через всю Россию.

В купе моим соседом был один старый еврей. Он ехал на этом поезде примерно по тем же причинам, что и я. Он любил одну русскую девушку, которая умерла по его вине. Он много о ней рассказывал, всего не упомнишь. Больше всего меня зацепил вот такой эпизод. Он произошел до того, как они познакомились.
Джек выдержал паузу. Опустил сигарету в пепельницу, наблюдая, как она обугливается.

Однажды этой девушке понравился один чувак, который обожал получать запакованные подарки. Чуваку важен был не сам подарок, а именно факт, что он разрывает подарочную бумагу. Она решила его завоевать, упаковав какую-то рождественскую безделушку в семь коробочек, и каждую оклеить бумагой.

Коробочки были нужны как матрешки — одна в одну. Девушка искала по всему городу. До Рождества считанные дни. Ударил мороз градусов под тридцать. И тут ей улыбается удача. Из отдела косметики на мусорную площадку возле главного универмага выбрасывают партию просроченных товаров.

И вот здесь случилось событие, которое никто не понимает. И тот еврей не понял. И я не понимаю.

Джек полил базилик, вернулся к плите, закурил новую сигарету и продолжил.

— Увидев гору кремов и духов, она радуется — судьба на ее стороне. И семь штук коробочек она верняк отыщет.

"Танки грязи не боятся", русское выражение про лупить напролом. Скажу коротко. Мороз минус двадцать пять. Коробки вмерзлись в снег. В рукавицах неудобно. Она снимает их и справляется с задачей за сорок минут. А ночью оклеивает коробки нарядной бумагой отмороженными, негнущимися пальцами.

Джек замолчал.

— И что же? Объект ее мечтаний оценил этот жест? — Анна-Мария смотрела на Дежка широко открытыми глазами.

— Конечно, не оценил. И стал ее чураться.

— И чем все закончилось?

— Разрывом. В нем девушка винила себя — она косо наложила скотч на коробки — пальцы-то не гнулись… вот и не понравился подарок.

Джек включил вытяжку и достал третью сигарету.

Пока он курил, Анна-Мария смотрела то на него, то на свои ухоженные руки. Внутри нее что-то оборвалось. Ее руки: маникюр, обручальное кольцо с бриллиантом… Руки, никогда не знавшие холода.

Затушив окурок, Джек сел обратно за стол:

— Окей. А потом на одном мужском сайте она поделилась своей историей и спросила у мужиков, что она сделала не так. Она хотела знать причины.

— И… что? — замерла Анна-Мария, не смея пошевелиться.

— Ей сказали, что она дура. Надо было купить красивое белье и устроить стриптиз.

Он отвел глаза.

В кухне повисла гробовая тишина. Анна-Мария слышала, как громко стучит ее сердце. Или это стучали часы в гостиной? Тук. Тук. Тук. Она перевела взгляд на магниты, потом на зловещие глаза пантеры. Сколько же в этой стране боли и нелепости!

Теперь Анна-Мария начала понимать, почему Карлос уцепился за Варю. Жертвенность. Коня на скаку остановит, в горящую избу войдет… Мороз минус двадцать пять. Голыми руками вытягивать коробки из снега… а ведь Джек спросит, как бы поступила она. Тут и думать нечего — сделала то же самое.

— Я в тупике, — медленно произнесла Анна-Мария. — Не знаю, что сказать.

— И я тоже не знал, что сказать. Дура? Вроде да, и вроде нет. В общем, мурашки по коже. Я понимаю того чувака, любителя подарков. Их обоих — и рассказчика еврея тоже. Он говорил, что она притягивает как магнит, но с ней страшно. Вот и Камилла Стоунс из того же теста. Женщина, не знающая страха — пугает.

— Джек, раз ты упомянул Камиллу, — Анна-Мария взглянула на электронные кухонные часы. — Скоро нам ехать. Скажи, что тебя с ней связывает? Ты ее адвокат?

— Нет, — Джек пожал плечами. — Долго рассказывать. Прости, кроме подозрений и разрозненных сведений у меня ничего нет. А я предпочитаю делиться фактами. Я знаю, что Камилла Стоунс и Джессика Макаллен не были знакомы, но чувствую, что они как-то связаны.

Он встал.

— Давай выедем пораньше? Мне всегда лучше ждать на месте, если нужно ждать.

— Я бы хотела умыться.

— Конечно. Кстати, в "Оукли" барахлит отопительный котел, и зал смерти может быть духовкой. Так что, оставь футболку, на всякий случай. Вдруг в свитере тебе будет жарко? Перепады температуры на фоне эмоций и все такое…

Она молча кивнула и тоже встала. Взялась за тарелки.

— Пусть стоят, где стоят, — остановил ее Джек. — У меня нагреватель тоже не в порядке. Сейчас в кране только холодная вода.

Он поморщился.

— Можем по дороге заскочить в аптеку за ватными дисками и какой-нибудь водичкой.

— Нет, спасибо, я справлюсь, — как робот ответила Анна-Мария. — А почему умерла та девушка? Ты сказал, по вине еврея. Он же ее лю…

Она прервала саму себя.

— Мне надо переодеться, — ушел Джек от ответа. — Помнишь, где ванная?

Она рассеянно кивнула.

Заткнув раковину, Анна-Мария наполнила ее до краев холодной водой. Погрузила руки, вспоминая эту сумасшедшую русскую. Она пожертвовала своими руками ради шанса. А если бы речь шла о большем? Ответа не было.

А умереть она могла от разлуки. Сердце от этого тоже останавливается.

Руки заломило…

Анна-Мария, аккуратно смыла тушь. Рассматривая себя в зеркале, вытерла лицо. Синяя футболка Джека с белым львом. "Любовь к синему цвету практикуют психопаты". А в африканских легендах лев — посланник богов.

И… спица в сердце, застрявшая там в подземном переходе на Марокканской площади, исчезла.

Расчесавшись, Анна-Мария вышла из ванной и совершенно спокойным голосом сказала:

— Я готова.

В прихожей Джек подал ей шлем:

— Вечером ветер холодный… Скажи, Ани, — он впервые за целый день назвал ее по имени. — А ты бы смогла поступить так, как поступила та русская?

— Возможно, да. — Она не стала говорить однозначно, что да, именно так бы и поступила. — Но, думаю, не стала бы искать причины провала.

— Русские идут до конца. Но я другому отдана, я буду век ему верна! — Процитировал он строки из "Евгения Онегина" уже на веранде. — А как ты думаешь, если бы Татьяна Ларина доверилась мужу, он бы ее отпустил?

— Я не знаю, Джек. Это слишком рискованно, — честно ответила Анна-Мария.

— Вот поэтому в нашей жизни чудеса происходят только в книгах.

Он старался на нее не смотреть.

— Джек, — Анна-Мария прикоснулась к его руке. — Все будет хорошо. Я все расскажу Роберту утром.

— Да, — как-то отстраненно ответил Джек, а в его глазах промелькнул настоящий ужас.

Молча они вышли за калитку.

— Все хорошо? — уточнил Джек, проверив, что Анна-Мария крепко сидит в седле.

Она кивнула — шлем мешал говорить.

— Сейчас 17.28. Прогноз миссис Теплый Шарфик подтвердился — к утру мы проснемся в Венеции. — Джек надел запасной шлем. — Поедем через заброшенную станцию. Этот участок любят дальнобойщики — ни копов, ни буржуа на крутых тачках. Домчим до "Оукли" минут за тридцать.

Он завел мотоцикл, газанул и устремился в сторону соснового заслона. Пока Фракстон не влился в поток грузовых фур, они ехали в полной темноте.

Подсвеченный фарами мокрый асфальт казался рекой забвения. Неоновые вывески заправок, мужские силуэты с бумажными стаканчиками, остатки снега на обочинах шоссе сменялись со скоростью кинопленки. А мысли Анны-Марии крутились вокруг одного: чего испугался Джек?

Ответ пришел, когда Фракстон замер у железной дороги, пропуская товарный состав. Над путями висел баннер с пропавшей кошкой Синди. Ее гигантская черно-рыжая лапа словно управляла поездом, а обращенное к темному небу ухо казалось вселенским передатчиком.

Муж, зная, кто такой Джек Уиллброу, первым завел разговор о ее присутствии на казни. Джек, зная, что она жена министра, потащил ее к себе в бунгало. Вывод был очевиден: Роберт решил развестись. Так, чтобы виноватой стороной оказалась жена. Дебют Андерсена во плоти… Ловушка, где жертва слишком поздно понимает, что она — жертва. Но зачем такая сложная схема? Анна-Мария любое известие принимает без истерик. Она — за мирное сосуществование.

А Синди, сверля зелеными глазищами, вещала безмолвным мяуканьем, что Шарлин поставила условие — я вернусь домой, если там не будет этой… "женщины, в которой я жила девять месяцев".

— А зачем ты купила поводок? — поинтересовался Джек, обернувшись.

Она пожала плечами.

— Я понял, это не мое дело, — усмехнулся Джек. — Будем думать, что тебе не хватает на мороженку у Тиффани! Макаллен расщедрился — пять тыщ баксов за "шубу для Барби!".

Анна-Мария согнулась от хохота. И товарняк грохотал в ночи: барб–р–р… убра–р–р… за–рубар–р…

— Пока, киска! — Джек помахал всесильной Синди рукой в черной перчатке и рванул дальше, сделав короткую остановку возле указателя "Federal Penitentiary Oakley – 1 mile".

— Если ты не против… — он вытащил из кармана кошачий поводок и слез с мотоцикла.

Сделал стальную петлю и намотал на указатель так, что она удачно вписалась в букву "О".

— Как ты думаешь, Ани, похоже на обручальное кольцо? — задал он провокационный вопрос, зная, что Анна-Мария промолчит — шлем мешал говорить. — Завтрак у Синди…

Сел обратно, завел мотор. Медленно покатил туда, где в ярком свете прожекторов угадывались уродливые очертания федеральной тюрьмы. И набрал скорость, только когда Анна-Мария крепко обхватила его руками. Как будто зажала в кольцо.

Глава 4

Парковка федеральной тюрьмы "Оукли" была забита, и Анна-Мария сразу оценила преимущество мотоцикла. Фракстон без помех занял место на крохотном пятачке с табличкой For bikes only.

Где-то хлопнула дверца — глухо, как выстрел. Из приоткрытого окна темно-серого Доджа доносился монотонный голос.

…кто-то сказал когда-то давно, что людям свойственно убивать тех, кого любишь…

Анна-Мария пригляделась: водитель спит. И бубнит, видимо, аудиокнига.

…когда у тебя во рту пистолет…

На заднем стекле колышется игрушка — желтый петух с красными шпорами.

… осталось жить не более десяти минут...

— Нам туда! — Джек показал рукой на длинное двухэтажное строение из кирпича, с высаженными вдоль окон деревьями. — До казни еще пара часов, так что сможешь спокойно попить кофе в "солнечном Майами".

Анна-Мария удивленно подняла брови.

— Это зона отдыха для посетителей, — объяснил Джек, вынимая пачку сигарет. — Мягкие диваны, автоматы с кофе, фикусы, окна до потолка…

Они пересекли въезд с турникетом, оказавшись рядом с каменным крыльцом, перила которого заканчивались двумя гипсовыми богинями правосудия с отвалившимися носами.

— Когда лет двадцать назад сгорел городской суд, — Джек с наслаждением затянулся. — Администрацию тюрьмы переделали под юридические нужды. Тюремная верхушка переехала в здание поменьше. Да так там и осталась, сплавив оборудование для казни в архивный подвал. Бумажки заняли все правое крыло, а в левое спихнули практикантов.

— Странно… — неясно, о чем сказала Анна-Мария. — Хорошо, я не буду задавать никаких вопросов. Все, что мне надо знать, найдет меня само!

— Ты умница! — Джек откинул голову назад и выпустил дым в небо. Вздохнул. — Хочу август, хочу настоящий живой огонь… Хочу считать звезды и… ни о чем не думать!

Не зная, что ответить, Анна-Мария ворошила сапогом прошлогодние желуди.

Джек выбросил окурок, вытащил из кармана удостоверение и махнул в сторону массивной двери. Взбежал на крыльцо: "Сезам, откройся!", приложил документ к двери и незаметно ее отворил.

Анна-Мария прошла первой, помня его слова о троглодитах, которые, пропуская даму сердца вперед, проверяли, есть ли в пещере хищники, — и с трудом осталась серьезной.

Ее расслабленное состояние не ускользнуло от охранника с лицом постаревшего Пиноккио, которому Джек и Анна-Мария предъявили пропуска.

— В тюрьме забываются только дураки, — буркнул он, внимательно изучая оба документа. Казалось, его разочаровало, что они составлены верно. Вздохнув, вернул их. Деревянным движением показал на лоток:

— Выкладываем. Телефоны. Ключи. Металлические предметы. В корзинку.

Горка квотеров, пенсов и даймов произвела на него впечатление.

— Все норм, Тайлер, — вступился Джек. — Она обыграла меня в вышибалу! Так что легко раскусит твой знаменитый карточный фокус, где правильная карта всегда одиннадцатая по счету!

Тайлер зыркнул на Джека гиеной.

— Слава Деве Марии, что надоумила меня сделать из указателя арт-объект! — шепнул Джек, когда они миновали металлодетектор. — А то представь, каким бы дебилом я выглядел, когда б вытащил из кармана кошачий поводок! Да еще, как наручники, по цвету.

— Джек, — едва выдавила Анна-Мария, — я тебя умоляю, перестань шутить! Я уже не могу больше смеяться…

— Я тебя выматываю, как в боксе, — ухмыльнулся Джек. — Люблю, когда ты веселая… Да понял я, что сейчас не место и не время! — предупредил он немой вопрос в глазах. — Я ж не виноват, что меня прет.

— Хэлло, Хелена!

Та, кого он приветствовал, молодая женщина в растянутом свитере и размазанной вокруг губ помадой, лениво шаркала шваброй по светло-коричневому линолеуму.

— Здравствуйте, мистер Уиллброу, — неприветливо отозвалась она, вытаскивая изо рта комок жевательной резинки. В резком свете плафонов браслет из скрепок на ее запястье выглядел неожиданно стильно, почти кинематографично.

Обогнув нерадивую Хелену, Анна-Мария и Джек свернули в зеленый коридор. Вдоль стен тянулся ряд одинаковых кресел. Парочка рабочих в оранжевых комбинезонах стали новой мишенью для остроумия Джека.

— Алоха, алоха, мандаринки! — он легонько щелкнул по синей бейсболке тощего, уткнувшегося в глянцевый мужской журнал.

А его напарнику, усатому крепышу с невменяемыми глазами, который цедил из банки колу, доверительно прошептал:

— Для таких как ты, дружок, каждую среду в бывшей тюремной прачечной проводят собрания.

Анна-Мария, изо всех сил сдерживая смех, смотрела в пол — глаза выдают веселье сразу.

Рабочий с колой кисло прогундосил, что им еще не заплатили сверхурочные.

— Бухгалтерия закрыта, мальчики, — Джека и Анну-Марию обогнал хриплый голос миловидной мулатки в форме охранника. — Несите свои задницы домой!

— Привет, Анжела, — поздоровался Джек. — Молот во всеоружии!

— Добрый вечер, мистер Уиллброу, — улыбнулась Анжела, обсасывая взглядом Анну-Марию. — Вы умеете набирать команду!

Джек рассмеялся. Анна-Мария покраснела. Анжела подняла вверх большой палец, который, при встрече с раскорячившейся Хеленой плавно опустился вниз.

— Ты с ней еще познакомишься, — пообещал Джек, когда Анжела ушла далеко вперед. — Если она спросит сколько тебе лет, отвечай: о возрасте не говорят ни с пацанами, ни с кисками.

— Джек… — на последнем дыхании просипела Анна-Мария. — Скажи, что сделать, чтобы ты перестал шутить?

— Или называй меня "Джекки" или просто терпи.

Анна-Мария предпочла последнее.

Коридор закончился тем самым "солнечным Майами" — просторным холлом с кофейным автоматом, столиком с двумя креслами и диванами с выцветшей велюровой обивкой. Один сторожил сон клерка в помятой рубашке, сопевшего с приоткрытым ртом. Второй диван с тоской ожидал, когда коп с расплющенным боксерским носом и толстыми губами закончит смаковать лимонад, и перестанет давить его старые пружины.

Кофейный автомат, пока пожилая женщина в строгом костюме жала на его стершиеся кнопки, фыркал как кошка. У женщины дрожали пальцы, и она постоянно промахивалась. Джек подался, чтобы помочь, но зазвонивший в кармане телефон его отвлек.

Он подвел Анну-Марию к свободному дивану, показал на него: "Садись", — и положил руку на плечо, отдавая в трубку распоряжения:

— От парковки следуйте по указателям до двери с латунной табличкой "Архив тюрьмы Оукли". На входе предъявите пропуск. После металлодетектора поверните налево, по зеленому коридору до конца. В холле ваш маяк — кудрявая шатенка в серебристой курточке и ковбойских сапогах, это моя…

— Буду через минуту! — переключаясь, отрывисто ответил Джек кому-то еще, тут же возвращаясь к первому собеседнику:

— Напоминаю, мисс Ломбардо, что, если с Лисом Гордоном вы все еще в ссоре, то прошу мозг мне не выносить!

Джек отодвинул трубку от уха, закатил глаза к потолку и, морщась, объяснил:

— Это свидетели казни, сиделка Лина Ломбардо и эпидемиолог Элистер Гордон. Если придешься ему по душе, он станет для тебя Лисом.

Анна-Мария прохладной ладошкой накрыла руку Джека и посмотрела снизу вверх, вложив в короткий взгляд максимум информации:

Все в порядке, я со всем разберусь. Не трать на объяснения время, делай свои дела. Федеральная тюрьма не место для сантиментов.

И все же ей было приятно, что Джек объяснил, как здесь все устроено, вложив в указания щепотку человечности и юмора.

— Когда познакомишься с мисс Ломбардо, веди ее через турникет в раздевалку — комнату, возле которой дышит на ладан хилая пальма, такая же высокая и костлявая, как эта italiana bisbetica. Лучше меня о ней сказал Китс: "Младая дева мучилась дотоле, пока не истощился цвет ланит".

Анна-Мария, стараясь не привлекать лишнего внимания, тихо рассмеялась в кулак.

— Если ты, Ани, в ее вкусе, она будет ездить тебе по ушам на тему, как ловко надула ее Камилла Стоунс. Далее. Лис Гордон. И раз меня понесло в поэзию…

Джек запустил руку в волосы, массируя голову.

— Больное место! — напомнил он, обреченно глядя на дисплей телефона. Рявкнул в трубку: "Я же сказал, что сейчас буду!" и продолжил скорее веселить своего "помощника", чем читать краткое руководство по "тюрьмоустройству".

— Характеристику Лису лучше поискать у Блейка: "такому бедняжке не место в раю". Главное, не поддерживать его разглагольствования. Тогда он вянет и начинает говорить по существу. Если ты выяснишь причину размолвки эскулапа и сиделки, я буду тебе очень признателен.

Теперь техника. Видишь кофейный автомат, который только что перестала насиловать царица Савская? Тетя обожает загадки и всегда все знает. Если она тебя спросит, "кто вы Джеку Уиллброу", смело говори, что ты его совесть.

Анна-Мария едва не засмеялась в полную силу.

— Здесь желательно не смеяться, но полегоньку хихикать можно, — предупредил Джек. — Но я не закончил про автомат. Этот, в пяти ярдах от нас, имеет дурную привычку проглатывать монеты и не реагировать на холодные пальчики. — Мимоходом он взял руку Анны-Марии. — У железяки сенсор перегревается. Есть еще один "щелкунчик", в другом крыле, но тот в ремонте. Хотя, те два дятла в оранжевых комбинезонах наверняка его починили.

— Этого достаточно, — вставила Анна-Мария.

— Я на всякий случай, — повторил Джек и снова рявкнул в ожившую трубку: "Сейчас буду!".

— Дамская уборная на втором этаже. Это всё. Встретимся в адском подвале. Чтобы туда попасть, покажешь пропуск дядьке с большим пузом. Если не пропустит, назови пароль "Я знаю, где живет Кэндимен". Не переживай, к бабушке Искре без тебя я не войду! Я ушел по делам. Не скучай.

Чмокнув ее возле губ, Джек умчался. А минуту спустя его место заняла надменная брюнетка с яркими губами в ажурном лазуритовом платье.

Анна-Мария догадалась, что это сиделка Лина Ломбардо. Они виделись мельком в комнате отеля ЦКЗ, где жила Камилла Стоунс.

Через руку перекинуто пальто. На плече объемная сумка а-ля Jane Birkin, в ушах крупные серьги с камнями. Сапфиры, оправленные в золото. И тот же "перцовый" запах. Смесь сочного лимона и прохладной лаванды.

Джек точно описал ее, а от себя Анна-Мария добавила бы, что девушке диета не нужна. Что-то другое пряталось за жаром ее выступающих ключиц. Что-то, тщательно скрытое под нарочито броским макияжем, будто итальянка пришла не в дом смерти, и даже не в ночной клуб, а в храм Астарты, дабы принести жертву богине мщения.

Она смотрит на нее, Анну-Марию, и будто не видит.

Черные глаза мечут молнии. Крылья носа раздуваются, как капюшон кобры. Сильные гибкие пальцы мнут золотую цепочку-змейку, будто она глиняная заготовка.

Сочтя за лучшую тактику говорить, как можно меньше, Анна-Мария, опустив фамилию, коротко представилась. Однако, Лину Ломбардо провести было сложно.

— Вы жена Роберта Кормака, — уверенно произнесла она, после того, как назвала себя. — Я помню вас. В августе вы приходили к этой твари.

Эмоциональный перегруз и утомление от смеха перестроили восприятие Анны-Марии.

Тварь.

Лина Ломбардо назвала Камиллу Стоунс, национальную героиню, тварью… Способность молниеносно перестраиваться в экстремальных ситуациях пришлась как нельзя кстати. Анна-Мария посмотрела на ситуацию глазами хорошего адвоката — он никогда ничего не упускает и никому не верит на слово — Библия всех божьих созданий называет тварями.

Оборвав нить разговора, она предложила пройти в комнату, где можно раздеться и привести себя в порядок.

Лина Ломбардо нервно провела худой рукой по бронзовой щеке, словно проверяя, не проступает ли сквозь теплый цвет та яростная холодность, с которой она произнесла последнее предложение.

Женщины встали, пересекли холл, прошли через вертушку и без труда отыскали нужное помещение. Было видно, что кадку с чахлой пальмой поставили возле стены для того, чтобы прижать вздувшийся линолеум. Сама дверь в раздевалку, как и две двери напротив, опознавательных знаков не имела.

— Здесь что, никаких кодовых замков? — возмутилась Лина, толкнув дверь: заперто.

Анна-Мария легонько отодвинула девушку в сторону и постучала.

Через мгновение послышался звук отодвигаемой щеколды. Им открыла Анжела, мулатка из коридора, плотная женщина с шапкой курчавых волос. В расстегнутом вороте рубашки часть татуировки. Рука с молотком и надпись, которая обрывается: I m the one who kno…

— Проходите, дамы, — женщина-коп помахала рукой возле носа. — Здесь вы можете оставить одежду и поправить макияж.

Лина Ломбардо первой устремилась к черной блестящей вешалке, где висело два старомодных зонта. Кинув объемную сумку на потертую скамью, привинченную к полу, она повесила пальто и резким, как пила, голосом спросила:

— Вы будете нас обыскивать?

— Это называется "досмотр", — с небольшим сожалением отозвалась Анжела, надевая прозрачные перчатки. — Кто вас знает, красотки… Может, в лифчиках у вас заточки!

Анна-Мария, снимая куртку, захихикала. Повесив ее рядом с модным пальто сиделки, прошла на середину комнаты. Расставила в стороны руки и ноги, как учили в школе выживания.

Едва сканер Анжелы дошел до бедер, Лина бросила колкое замечание:

— Надеюсь, влагалище вы не будете исследовать?

— Этим занимается мистер Цербер, — невозмутимо ответила Анжела, скользя сканером по ногам Анны-Марии ниже. — Теперь повернитесь спиной… Вытащите из заднего кармана, что там лежит.

Анна-Мария показала заколку-бабочку.

— И? — В ожидании объяснения Анжела похлопывала носком ботинка по засаленному полу.

— Это подарок для Камиллы Стоунс, — мгновенно нашлась Анна-Мария.

— Подарки "барашкам" запрещены. Либо надо было передавать раньше через федерального представителя.

— Я знаю, где живет Кэндимен! — выпалила Анна-Мария, рассмешив женщину-копа.

— Вы крепко попали под обаяние мистера Спящего Вулкана, — понимающе улыбнулась мулатка. — Ладно. Хотите, оставьте в шкафчике, хотите — оставьте в кармане. Вам все равно не удастся ее передать. Я закончила. Теперь — вы, знойная сеньорита.

Кивком головы и плавным движением руки Анжела высказала то, на что некоторым понадобилось бы несколько слов.

Ближе, мисс Кобра на взводе. А вы, мисс Само Терпение, можете вон в том углу взять детские салфетки, а то в уборной только спиртовые, для дезинфекции.

Благодарная Анна-Мария взяла пачку одноразовых Moony из коробки возле раковины, над которой вместо зеркала висела цветная картина. Кто-то прилепил ее на жвачку. Ветка дерева с висящим апельсином, на боку которого влажнеют крупные капли воды. Через весь фрукт ярко-синяя подпись: "Hangover".

Анна-Мария, усмехнувшись, переложила в карманы брюк смартфон и мелочь. Пригладила руками шевелюру и вышла, закрыв дверь. Но ворчливый голос итальянки проникал сквозь стены.

— Аккуратнее, пожалуйста! Здесь у меня шишка!

Анна-Мария рассмеялась и потрогала пыльный пальмовый лист. Значит, Мистер Спящий Вулкан? В яблочко! Джек мог взять в руки фен, повертеть, удивиться — и фен, решив, что он уже достаточно погудел в этой жизни, замолкал навсегда.

Анна-Мария распечатала пачку муни — ладони испачкались. Вытирая пальцы, вдруг вспомнила ту русскую, что выдирала из снега коробочки голыми руками.

Наверное, она вытерла бы и грязное растение. Загадочная русская душа. А, может, практичность. В журналах писали, что в эпоху перестройки русские женщины стирали целлофановые пакеты. Дикость.

Обтерев пальму, Анна-Мария составила в уме короткий маршрут: "дамская уборная — холл с диванами — подвал бабушки Искры" и приступила к его выполнению.

К слову, продуманный план, выраженный четкими словами, был необходим для Шарлин.

Милая, сейчас мы оденемся, сходим в парк, покормим уток, купим пломбир, съедим его возле фонтана с дельфинами, потом вернемся домой, разденемся, вымоем руки и поспим.

План действовал как заклинание. Достаточно было двух слов — "Шарлин, мороженое", и дочка мгновенно забывала, что собиралась измерить глубину пруда при помощи сапожек.

В уборной работал слабый вентилятор. В дальней кабинке шумела вода.

Намыливая руки, Анна-Мария не сводила глаз с надписи в уголке зеркала с трещиной. I ll be back. Незнакомка нанесла ее синим фломастером. Почерк корявый, детский… Шарлин тоже любила рисовать на стенах. Помадой.

Интересно, сколько денег Роберт ей перечислил? Когда дело касается неоправданных расходов, муж прижимист. Дай бог, чтобы она не стирала свою одежду руками, в тазу. По мнению Роберта, дочь должна пройти школу жизни и стать независимой.

Только независимость редко приводит женщин к счастью. Осознавать это неприятно, но от этого никуда не денешься. Так может, Роберт…

Анна-Мария не закончила мысль. Такой страшной она ей показалась... Но мысль преследовала ее до самого "Майами" с мягкими диванами, который теперь пустовал.

Так может, Роберт намеренно сделал ее, Анну-Марию, лишней? Может, его угнетало, что Шарлин беспрекословно подчиняется… не ему? А она отдала дочь, потому что однажды испугалась, что не справится?

Анне-Марии сделалось жарко. На лбу выступила испарина и раз в холле никого… она сняла свитер, оставшись в синей футболке Джека. Миновав кофейный автомат, расположилась на диване, подавляя желание разуться. Левая нога слегка ныла. Выждав минутку, Анна-Мария потянула руки вниз, взялась за шнурок… но звук стукнувшего по полу ведра ее спугнул.

Хелена, та странная женщина с браслетом hand-made, могла очутиться здесь в любую минуту. Оазисы тоже нуждаются в чистке. Наверное, она уже вымыла зал, где приговоры приводят в исполнение… а какой там запах? Казенной хлорки? А как долго свидетели будут наблюдать, как умирает человек? Что будут думать? Что будут чувствовать? Вспоминать Старушку Искру? Так называли электрический стул.

К горлу Анны-Марии подкатила тошнота. Там же пахло горящей плотью…

Она обхватила себя руками.

Подвал. Казни…

Последняя казнь на электрическом стуле состоялась в "Оукли" десять лет назад. Джейн Мэнси, мужеубийца. Маленькая женщина с тревожными глазами. Мать Карлоса носилась с петицией, которую подписала даже непутевая Кэтлин Марсден. Анна-Мария отказалась, чтобы не подставлять под удар Роберта — после этого супруги Делано перестали быть частыми гостями в их коттедже.

Позже нашлись неопровержимые улики, доказывающие, что миссис Мэнси не убивала своего мужа. Ее оправдали посмертно, а электрический стул заменили на прозрачный бокс с креслом, где осужденного к смерти привязывали ремнями и вводили смертельную инъекцию.

Мэнси… Знакомая фамилия. Полный тоски и надежды взгляд. "Все для Пусси". Продавщица Розмари. Воспаленный нос. Розовый бумажный платок. Бежевая футболка с кошкой. Воробушек. Розмари Мэнси.

Она могла быть дочерью казненной по ошибке Джейн.

Розмари не слышала приказ "Пустить ток", она была еще слишком мала. А когда все закончилось, сироте наверняка всю ее сознательную жизнь лгали. Мама лечит детишек в Африке…мама спасает пингвинов в Арктике…

— Чума на оба ваших дома! — визгливый мужской голос и резкий хлопок вывели Анну-Марию из ступора. А холл зазвучал запахом приключений — сандалом, и полынью — горькой, как мысли о вечном.

Слово из области эпидемий и широкоскулый профиль с острым "лисьим" носом подсказали: это Элистер Гордон собственной персоной.

Видимо, у него тоже были холодные руки, и сенсор на экране кофейного автомата не реагировал. Еще бы! Мало того, что одет в цветную рубаху свободного покроя и льняные брюки цвета хаки, так еще и обут в сандалии. В феврале. В тюрьме. Здесь все однозначно: гений, которому все позволено.

Облик буддистского паломника дополняли собранные в хвост длинные волосы и небольшая бородка.

Причина гневной вспышки стала ясна после того, как он еще раз стукнул по заляпанному боку "черного обелиска" и смачно выразился:

— Эй ты, засранец, хватит жрать мои марки! Я дал тебе больше, чем ты заслуживаешь!

И через мгновение: — Я пережил холеру, холокост, холостяцкую жизнь, и даже хазар чертовых автоматов с кофе! Уффф… не хватает всего десяти центов!

Заметив, что на него смотрит симпатичная женщина, хулиган прижал руки к груди:

— Мааф киджие, мадам-джи! Прошу прощения, мисс. У этой скотины к вечеру так перегреваются ее электронные мозги, что она перестает различать, где дайм, а где квотер. Если вы не одолжите мне монетку, мне придется тащиться к мусье Дубине Гондорффу и напрягать извилины, угадывая карту, которая всегда одиннадцатая! Плиз!

— Пожалуйста, — Анна-Мария нашла в своей спасительной кучке металла десять центов и протянула.

— Дханьявад–джи! — приняв монетку, он сначала поклонился, а потом опустил ее в приемник.

Забулькал кипяток.

— Элистер Гордон, — протянул он для приветствия загорелую руку. — Для своих Лис. Самая лестная характеристика, которая была мне дана, звучала довольно заковыристо: гений с приветом, живущий в трейлере, вместо того, чтобы возглавлять институт. А вы девушка Джека?

Анна-Мария сглотнула слюну — все дело в синей футболке с белым львом. Она невольно подняла левую руку, приложив рукав к носу. Пахнет "лавандовым табаком" — видимо, кондиционер смешался с общей атмосферой тюрьмы. А… что ответить? Лис, хитро посверкивая темными глазами, ждет. Соврать, что купила в Лондоне или нет смысла врать?

— Я никому не скажу! — уверил ее Элистер. — Меня волнуют только три вещи, вернее четыре. Путь орла в небе, змеи на скале, корабля в море, и путь мужчины к сердцу женщины. В моем случае это забитый камнями туннель, чего мне не может простить очаровательная мисс Ломбардо. А вот и она! Цокот этот я узнаю из тысячи. Окей, было приятно познакомиться, мадам-джи. Я волью в себя священный напиток в ангельский обители. Молоток пугает меня меньше, чем змеиные менуэты!

Элистер сложил, как в молитве руки, поклонился и улизнул с бумажным стаканчиком в комнату, где женщин обыскивала кучерявая мулатка Анжела.

Лина Ломбардо, похожая издалека на Диву Плаванагулу из "Пятого элемента", была увлечена телефонным разговором.

— Что за день, порка мизерия! Лиры не меняют, Биркин Бэг не разрешают! А требовать от женщины надевать в тюрьму одежду с карманами это реальный сексизм! Пусть введут официальный дресс-код! Или на входе к донне Искре выдают халаты! И, вообще, переносить время в последний момент — это высшая форма неуважения к личным границам!

— Мне не сказали, Лючия, кто этот умник… Точно — тэста ди каццо! — выдохнула она спустя полминуты. — Увидимся.

Лина отвела трубку от уха и впилась взглядом в Анну-Марию. Поправила волосы и процокала к дивану, где жена министра, схватив свой свитер, гладила его мягкую шерсть, чтобы успокоиться. Лина плюхнулась рядом, дернула серьгами, будто стряхивая с драгоценных камней синие льдинки, и обрушилась на Анну-Марию:

— Он сказал: положите в рот сапфиры — они утоляют жажду, когда я попросила стакан воды! — возмущаясь, она вынула из подмышки голубой клатч. Кто этот "он" — она не разъяснила. Но с вероятностью восемьдесят процентов это был Джек.

Горный хрусталь на комоде в его прихожей и цитаты английских поэтов-романтиков — Джек мог знать и легенды о сапфирах.

— Вы все-таки вышли из ситуации победительницей, — Анна-Мария кивком показала на миниатюрную сумочку, из которой сиделка достала пластиковый цилиндр. Нервно потрясла его. Открутила крышечку. На ладонь упала таблетка. Лина съела ее, не запивая.

— Если хотите, я разменяю вам мелочь, — предложила Анна-Мария. — Правда, автомат заедает…

— Грацие, — впервые за время их короткого знакомства улыбнулась Лина. — Вы гораздо приятнее, чем ваш начальник!

Улыбка преобразила ее лицо до неузнаваемости. Снежная королева на глазах превратилась в кроткую Джельсомину.

Купив латте, Лина предложила Анне-Марии пересесть на кресла, чтобы использовать столик между ними как подставку для вещей.

Пока кофе остывал, сиделка настояла на том, чтобы внести в контакты данные "милой сеньоры". Когда она протянула смартфон для проверки, Анна-Мария была не просто ошарашена. Она была "убита".

Лина Ломбардо записала ее с пометкой "женщина Джека". Еще одна загадочная душа. Только откуда-то с берегов Сицилии.

Это был, наверное, знак, которого Анна-Мария тайком ожидала от… бога? Вселенной? Судьбы?

А в голове крутилась цитата:

Благодарю тебя, мой царь, за все: за твою любовь, за твою красоту, за твою мудрость, к которой ты позволил мне прильнуть устами, как к сладкому источнику.

Прощальные слова умирающей Суламифи, принявшей на себя удар кинжалом, предназначающийся царю…

Вернув девайс владелице, Анна-Мария ласковым, но безапелляционным голосом пошла в атаку:

— Лина, скажите… Вы были рядом с Камиллой Стоунс целых полгода. Вы разделили ее бремя, вы…

— И стала противной свиньей! Э педжо ди уна бэстия! — Не стала стесняться в выражениях потемневшая лицом медсестра.

Анна-Мария пододвинула ей бумажный стаканчик.

Заглотив латте, как удав глотает кролика, Лина икнула, извинилась и разоткровенничалась:

— Вот-вот человека казнят, а я думаю о горячей ванне, темно-рубиновом Amarone и мягких тапочках. Я хочу, чтобы ее казнили… Элья фуори ди тэста… а ун червелло ди формика! Я буду танцевать босиком под звуки оглушительного фанка сегодня ночью…

Анна-Мария поежилась. Ее бил озноб, несмотря на то, что в здании было натоплено. И все же она нашла в себе силы оправдать цинизм сиделки.

— У всего есть свои причины, — прозвучала дежурная фраза. — Я понимаю, вам…

— Вы не понимаете… лей нон ха куора… — отмахнулась итальянка, досадливо морщась. — Никто не понимает. Она хуже черной дыры, у нее внутри нет ни капли человечности. Э вуота коме уна конкилья!

Анна-Мария смотрела в пол. Линолеум давно требовал замены — рисунок стерся, а коричневый цвет выблек до охры, будто здесь пролили миллион галлонов слез.

— Сначала все шло хорошо, — закинув в рот еще таблетку, Лина допила остатки латте и сжала картонный стаканчик с такой силой, словно представляла на его месте Камиллу Стоунс.

— Мы быстро сдружились и стали не разлей вода. Я обучала ее моему языку, но потом она… ни с того ни с сего настояла на смертной казни. ЦКЗ забегало, как муравьи при пожаре, ей мигом выдали вознаграждение, но ей оно надо было как барракуде ошейник! — Лина понизила голос.

— То, что я вам сейчас расскажу, строго между нами. Она — не человек. Она осаждала меня просьбами… — сиделка затравленно оглянулась, будто кто-то мог их услышать. — Просьбами убить ее ударом ножа в сердце, потому что снотворные не действуют. Она мне дорогие подарки делала, повторяла, деньги для нее — тлен… И на это есть причины, да?

Анна-Мария побледнела, как смерть.

— Вы себе это представляете? Убить человека ударом в сердце?

Анна-Мария отрицательно покачала головой. Загадочная душа…

— Она затаила обиду, когда я отказалась убить ее даже за ее дом в Сестоне, и тогда она… замолчала. Вы когда-нибудь находились в одной комнате с человеком, который молчит? Но это был еще не кошмар.

Лина вытрясла из цилиндра третью таблетку и залпом отправила в рот.

Анна-Мария боялась пошевелиться.

— Я должна была находиться при ней восемь часов в будни — чтобы она не сошла с ума. Мне платили очень хорошо, но оно того не стоило. Так вот — сошла с ума я!

Где-то затрезвонил телефон. Лина схватила Анну-Марию за руку:

— Она пошла еще дальше. Внушила мне, что Лис Гордон безумно в меня влюблен. А ему наплела, что, если он на мне женится, она завещает мне все деньги, выделенные ей разными фондами, — проглатывая слова, торопилась она. — Выяснилось все случайно. Да только этому паршивому буддисту нужны только его паршивые микробы, а по выходным — игра на ситаре. Но я-то не на шутку увлеклась!

Лина всхлипнула.

— Мне кажется, вам нужен более стабильный спутник жизни, мисс Ломбардо, —Анна-Мария погладила ее тонкие пальцы. — Достойный вас. Которого только из вежливости не называют за глаза "дьяволом". Это из Киплинга.

— Я все понимаю! У меня голова на месте головы, а не кочан. Я и у психолога была. Он советует мне найти другого мужчину, но не так-то это просто!

Лина закрыла лицо ладошками и зарыдала.

Анна-Мария встала, подошла к ее креслу и обняла — от аспидно-черных волос пахло пачули. Запах сильных женщин. Женщин, которые с трудом находят себе мужчину. Которые привлекают и пугают одновременно.

— Эй, группа поддержки! — продребезжал казенный голос. — Не найдется сигаретки?

Анна-Мария отпустила Лину и обернулась: Хелена в накинутом поверх свитера длинном черном пальто.

— Извините, не курю, — пожала она плечами.

— Ясно, — процедила уборщица и, перед тем, как лупануть по кофейному автомату, который она назвала "куском дерьма", выдала перл:

— Только между большими титьками понимаешь, как велик бог!

Анна-Мария прыснула и, потрепав Лину по плечу, сбежала в безлюдное правое крыло.

Оставшись среди сероватых стен, вытащила смартфон. Позвонить Джеку? Не стоит. Роберту? Он велел не беспокоить. Шарлин? Дочь не брала трубку больше полугода. Может, сегодня День Чудес?

Гудки. Абонент недоступен. Наверное, сейчас она рисует с натуры где-нибудь под каштанами… хотя в Европе сейчас глухая ночь…

С мертвым телефоном в руке Анна-Мария дошла до аудитории, из приоткрытых дверей которой грохотал голос Джека. Подкравшись ближе, она заглянула внутрь.

В черных брюках и белой рубашке, стройный и невероятно привлекательный — и отлично сохранившейся фигурой. Привлекало другое — издалека Джек казался сотканным из двух линий — черной и белой, которые благодаря его волевому характеру создали тот идеальный тип защитника, иронично зовущийся "адвокат дьявола".

Джек стоял, опираясь руками на тяжелый стол. Пальцы размеренно отбивали ритм.

Джек доказывал слушателям целесообразность какой-то идеи, против которой они выступали. В спокойном голосе чувствовалась власть над чиновниками, которые смотрели на него, словно бандерлоги на Маугли. Один даже приоткрыл рот, собираясь возразить, но слова застряли у него в горле – чиновник испуганно кивал.

Возможно, за этим Джек и отправился в Японию — научиться владеть своими необузданными эмоциями. В Стране Восходящего Солнца учат быть тенью — чтобы стать светом.

Прикрыв дверь, Анна-Мария исследовала коридор до конца. Он заканчивался входом в подвал, где приводили в исполнение приговоры.

Там читал новости "дядька с большим пузом". Анна-Мария замедлила шаги — с этим "медведем" лучше не шутить…

Если он поднимется со стула, будет неотличим от сказочного хищника — грозы лесов и защитника слабых. Мощные плечи, живот нависает над ремнем, ручищи-лопаты, пальцы-сардельки. В них он держит New York Post, но кажется, что газета нужна для отвода глаз.

Внимательный взгляд поверх оправы очков изменил круглое лицо с обвисшими щеками — Цербер преобразился в домашнего любимца пса Бетховена. Оглядев Анну-Марию с головы до ног, охранник движением лохматых бровей выказал детское любопытство: кто вы, кудрявая шатенка в синей футболке с белым львом?

От неожиданности она рассмеялась, замаскировав смех под кашель, но провести "старого пса" не удалось.

— Чему смеетесь, милая барышня? — Ленивым баритоном поинтересовался "медведь".

— Я ожидала на входе в ад увидеть Цербера, но у вас одна голова, а не три, — сымпровизировала Анна-Мария на одном дыхании.

— Юмор — единственная в мире вещь, которая никогда не приедается, — философски заметил "Цербер". — Если вы к старушке Искре, придется потерпеть — дама не в настроении.

— Ммм… — Анна-Мария сделала два робких шага. — Я не понимаю.

— Казнь перенесли с девяти вечера на неопределенное время, — объяснил охранник. — Знал бы причины, все равно не сказал бы. Придется подождать. В холле есть мягкие диваны, кофе… можете разжиться у Тайлера дамскими журналами, если не удастся вздремнуть.

— Нет, благодарю, — отказалась Анна-Мария. — Посижу наедине со своими собственными мыслями.

— Хотите леденец? — Цербер достал из нагрудного кармана с нашитым самолетом початую пачку. — Мятные. Мята помогает при зубной боли и маскирует сигаретный запах.

Угостившись, Анна-Мария спросила о его нашивке. Самолет на сердце — необычно.

— Мое имя Дэвид Рэдферн. — Он сделал паузу. — Смотрели сериал "Штамм"?

— Нет, — покачала головой Анна-Мария.

— Авиарейс 753 "Берлин–Нью-Йорк" в большом резном гробу привозит в Новый Свет тело Владыки. Тук, тук, тук — его позывные. Пилотом на этом рейсе мой тезка был. Фамилия у нас одна — Рэдферн. А вы — Анна-Мария Кормак. Жена министра. Видел вас на благотворительном базаре в День Благодарения — в шляпке и при жемчугах. Сейчас вы сама на себя не похожи…

Мистер Рэдферн просканировал ее взглядом-лазером:

— Футболка интересная. Говорят, в 20-х здесь было казино, и хозяин держал в подвале белого льва.

— Не буду даже думать, с какой целью, — с игривым смешком ответила Анна-Мария, стараясь не выказывать своего волнения. — А… местный Кэндимен живет там?

Она показала на железную дверь. — Или это шутка?

— Если бы это была шутка, здесь был бы цирк, или женский клуб, — в бархатном басе Рэдферна появились поучительно-глуповатые нотки. — Кэндимен везде. Вы узнаете его по крюку. Его нельзя подкупить, но при виде мятных леденцов он теряет голову… Бу!

От неожиданного окончания Анна-Мария вскрикнула.

— Когда окажетесь там, — понизил голос мистер Рэдферн. — Держите ухо востро.

Анна-Мария напряглась.

— Когда-то в зале жила Старушка Искра — электрический стул… Я застал ее на заре своей юности. Гуманисты заменили ее на прозрачную клетку с креслом, как у дантиста, и кожаными ремнями, но дух ее остался. Его нельзя закрасить белым…

Анна-Мария понимала, что это тюремные легенды, но ничего не могла с собой поделать — по позвоночнику пополз липкий пот.

— Дама мечет стрелы, когда сердится. Лампы вспыхивают, гудят, горят ярче… но если вам скажут, что это перебои с электричеством, — не верьте! — Дэвид Рэдферн перешел на вкрадчивый шепот.

— Это духи казненных здесь преступников. Они остаются здесь навсегда. Духи охраняют покой своего убийцы!

— Зачем вы меня пугаете? — возмутилась Анна-Мария ломким голосом. — Мне и так страшно…

— Не бойся ужасов в ночи, стрелы, летящей днем… — услышала она позади напряженный голос Джека. — Тебя ни на минуту нельзя оставить одну, Ани!

Она облегченно вздохнула и молча сжала спасительную руку. Чувствуя поддержку, обратилась к Рэдферну:

— Вы сказали, что здесь казнят преступников, но Камилла Стоунс — не преступница. И Джейн Мэнси тоже ею не была!

Дэвид развел руками. Возможно, не будь рядом "адвоката дьявола", он нашел бы, что возразить. Нет дыма без огня — любимая присказка Терезы Холл.

— See you later, мистер пилот ковра-самолета! — Джек отдал ему честь и увел Анну-Марию обратно в холл.

— Этот старый волкодав видел все, — объяснил он по пути. — Даже помогал надраивать электрический стул… Он просто делает свою работу. А после каждой казни уходит в подсобку и сидит там целый час. Никто не знает, что он там делает. Просто сидит. Час… Да, время. Ани, обстоятельства изменились — казнь Камиллы Стоунс перенесли на десять тридцать вечера.

— А… — она хотела узнать причины, но Джек положил ей палец на губы.

— А хорошая новость в том, что Лину Ломбардо заменили на Дэна Макаллена… Змею на аспида.

Джек запустил пятерню в волосы.

— Я не знаю, кто выкинул три счастливых кубика, но они выпали, и… — он достал пачку сигарет и убрал. — Теперь все будет меняться, как узоры в калейдоскопе. Это и есть настоящая жизнь.

Глава 5

— Монетки, монетки… где пенсы-шменсы? Я ж обменял полцарства на коня! Или не обменял? — Джек, вывернув карманы, обратил на Анну-Марию гипнотический взгляд.

— У меня есть стратегический запас, — она вытащила похудевшую горсть, пересчитала. — На один большой стакан американо хватит.
Улыбнулась. Как когда-то — один круассан на двоих. Джек говорил, что помнит все.

— Я пытаюсь быть предусмотрительным, но у тебя получается круче! — Восхитился он, запуская пятерню в волосы. — И я помню, что ты большой любитель отгадывать загадки. Чем-то ведь надо заниматься. Была бы здесь не тюрьма, а лав-отель…

Он посмотрел на нее таким откровенным взглядом, что она смешалась и, отвернувшись, отошла к дивану, где остался лежать ее свитер. Минуты через три Джек к ней присоединился, жалуясь, что сегодня она не дала ему как следует поизголяться над бессловесным кофейным божком.

— Зато я выбил из него "зеленку", стакан с полосой, как автобус! — Джек гордо продемонстрировал "трофей" и подул на воздушные пузырьки, отгоняя их к бортикам. — Изголяться — русский глагол. Это значит доводить кого-то до белого каления, не забывая и себя. Сходу малопонятно, да?

— Да, — повела плечами Анна-Мария. — То есть, заставлять кого-то страдать, и от этого страдать самому?

— Ты — умная женщина, — улыбнулся Джек. — Все сечешь на ходу. Только не надо над этим задумываться. Одно слово может вылиться в целую философию. Философию, в которой ты сам себе судья. Живешь, и не ждешь ни от кого ни милости, ни награды. Ты сам устанавливаешь правила. Все, что тебе нужно, берешь сам, помня, что ты за все заплатишь. За всё.

— Это страшно… Когда ты сам себе судья, это жизнь сильного одиночки. — Анна-Мария приняла из его рук "охотничью добычу" и осторожно отпила глоток. — Горячий… Это страшно и очень тяжело. — Вернулась она к сложной теме. — Если бы все следовали этому внутреннему закону-ограничителю, не было бы тюрем. Мы бы жили в идеальном, но скучном мире, и… сейчас не делили бы один стакан.

— Да, это так, — на редкость быстро согласился Джек. — Дождались бы августа, развели бы костер, испекли бы яблоки… а потом ждали, когда в небе взойдет Сопдет. Ассирийские маги всем непосвященным вешали лапшу на уши, что на этой звезде после смерти тела живут души.

— А что потом? — Анна-Мария завороженно его слушала.

— Когда надоест, они возвращаются обратно. Пока их не разбудят голоса живых…

Заметив, что она изменилась в лице, Джек в виде извинения добавил.

— Нет, я не пытаюсь пугать тебя изысканнее, чем пугал мистер Рэдферн. Каждый верит в то, что дает ему силы.

— А ты во что веришь, Джек? — решилась спросить Анна-Мария.

— Я верю в правду, — последовал незамедлительный ответ. — И я верю в ложь. Верю в любовь, и верю в ненависть. Верю в смерть, и верю в жизнь. А во что веришь ты, Ани?

Вопрос застал Анну-Марию врасплох.

— Сейчас я… — она запнулась, передавая ему "зеленку". — Сейчас я не верю ни во что. Но еще вчера я верила во всесильность серебряных даймов. А утром верила в чудо. А большую часть жизни — в справедливость. А сейчас, здесь, в "Оукли" я… не могу верить. Я могу только ждать. Ждать, чем все закончится.

— Я понимаю, о чем ты толкуешь, — Джек отпил большой глоток из общего стакана, провел пальцем по широкой отличительной полосе. — Зеленый считается цветом жизни, а у русских есть выражение "зеленая тоска". Страдание у них в крови, но оно их делает сильнее, а не ломает. Проза жизни проста: используй все, что под рукой. Не ищи портьеры за пятьсот баксов ярд, а радуйся тому, что они вообще висят на окнах и защищают — от солнца и соседей.

— Это трудно постичь, — Анна-Мария собрала волосы в узел. Отпустила. Такой нужно родиться. Или жить в экстремальных условиях.

— А когда постигнешь, почувствуешь себя свободным, — уверенно закончил Джек, давая понять, что этот жизненный этап у него позади.

— Ты сказал, что у тебя есть загадка, — сменила тему Анна-Мария.

— Дай мне минутку. Если ты не против, я допью кофе. У меня нет сапфиров, чтобы обходиться без жидкости, — пошутил он, вспомнив Лину Ломбардо, — а черные камни красноречия, которые делают меня королем защиты, нуждаются в промывке и просушке. Спроси, о чем хочешь, только не очень заковыристом.

Он поставил "трофей" на колени, рискуя, что тот при малейшем неловком движении перевернется. Откинулся на спинку дивана. Прикрыл глаза.

— Ты наверняка слышал о деле Джейн Мэнси, — Анна-Мария обхватила руками колени. — Мужеубийца… У нее были дети?

— Дочь Розмари.

Анна-Мария похолодела.

— А что с ней случилось?

— Забрал кто-то из родственников, — в голосе Джека сквозило недоумение. — Дело десятилетней давности, я тогда только заступил. Невинно казненная. Когда выяснилась правда, мистер Рэдферн долго ходил сам не свой.

— Мне кажется, я раскрыла его тайну…— медленно произнесла Анна-Мария. — В подсобке доживает свой век Старушка Искра. И тот час, когда он сидит там, после того, как казнят приговоренного к смерти, он… только не смейся… — Она потупила глаза. — Он сдерживает духов. Тех, кого казнили на этом стуле. Увещевает их, чтобы они пакостили в электропроводке и бегали наперегонки в трубах, не трогая живых… Страж на границе между двумя мирами.

— Каждый мужчина внутри — супермен, — открывая глаза, сказал Джек серьезно, будто засвидетельствовал. — Главное, чтобы мужик в трусах поверх колготок не вылез наружу.

— О чем ты? — не поняла Анна-Мария.

— Неважно. — Джек потер виски. — Если мы доберемся в бунгало к утру, я поставлю Деве Марии свечку.

— Я не заметила у тебя алтаря, — пошутила она.

— Он здесь, — Джек положил руку на сердце, и она смутилась.

— Прости, Джек. Я пытаюсь шутить, потому что отсрочка действует на меня угнетающе.

— Ждать и догонять — страшные вещи. — Он опустошил стакан и отнес его в урну. Сделал несколько круговых движений плечами, разгоняя кровь. Размял пальцы. А, вернувшись на диван, приступил без предисловия к делу.

— Мне не дает покоя присутствие на казни царя адвила Макаллена. Он — закрытый человек. Живет за трехметровым забором во всех смыслах. Удивительно, где он подцепил красотку Джесси! — Джек ухмыльнулся. — Подозреваю, что это он стал жертвой матримониальных козней "девчонки из Бруклина". Но Джессика мертва, а Макаллен заводит кошку.

Джек почесал затылок.

— Я не вижу здесь никакой логики.

— Я была знакома с Джессикой, — призналась Анна-Мария. — И все, что могу сказать… для меня ее самоубийство стало ударом. Она не производила впечатления женщины, которая носит в кошельке опасную бритву, а в ящике с нижним бельем хранит запас веронала. Мне с трудом верится, что она покончила с собой. Но факты…

— Джессика Макаллен не покончила с собой, — тихо сказал Джек, стараясь, чтобы его голос звучал однотонно. — Ее убили. Вернее, ее убила кошка. Синди. Породы "колорпойнт". Которая удачно пропала накануне события, как выражается теледевица из Hot News. Здесь и начинается лабиринт загадок.

Анна-Мария оцепенела.

— Но соль в том, что кошка… мертва. И мертва давно. Она не пережила вороний вирус. Она ж обычная, живая, с теми же легкими и почками, как у всех млекопитающих. С такими же сосудами и артериями, что у нас с тобой.

— Джек… ты меня пугаешь… — Анна-Мария прижала кулаки к подбородку. — Что происходит?

— Я адвокат, любимая, а не всезнающий гугл, — Джек взял ее руки и поднес к губам. Подул, согревая, но это был, скорее, обратный жест — не отдать дыхание, а взять дыхание, пропущенное через миллионы нейронов — дыхание любящей женщины.

— Происходит что-то неконтролируемое, и оттого страшное, — Джек посмотрел ей прямо в глаза. — Есть еще одна вещица… Я помню, что вещицами ты называешь второсортные вещи. В общем, я сам еще до конца не разобрался.

Он встал и прошелся по всему периметру.

— Я слушаю, Джек… внимательно. — Анна-Мария положила руки на колени и уставилась на него.

— Как развивались июньские события, мы знаем только со слов Камиллы Стоунс, — начал Джек. — Ты помнишь — довольно мелодраматично: через два дня заболела младшая дочь, через день — сын. Через три дня — муж. Через восемь дней один за другим умерли все. Это она так говорит. Но первой умерла кошка! И Камилла похоронила ее в парке.

— То есть, ты не веришь ей? — Мир Анны-Марии рушился на глазах.

— Я временами не верю и себе, — удрученно ответил Джек, присаживаясь обратно. — Я столько слышал инфошелухи за прошедший год, что все правдоподобные версии кажутся мне враньем, и единственная правда — это то, на что мы никогда и не подумаем. Врут все. Или почти все.

— Я думаю, что… — он сделал паузу, расщелкнув и защелкнув браслет часов. — Джессика умерла не в августе, а в июне двадцать пятого года. Она была в том парке, откуда Камилла Стоунс принесла ворону. Была на два или три дня позже. Она помогла Камилле похоронить Синди. Так могло быть. И, скорее всего, так и было.

Анна-Мария затаила дыхание.

— Давай с самого начала. Скупая газетная хроника. Камилла Стоунс и ее троюродная тетя Мотя пришли в парк с пустыми руками, ушли с больной вороной в рюкзаке. Затем умирает Синди, домашний питомец. Камилла хоронит ее в парке, где сталкивается с Джессикой — миссис Макаллен бегала там. Ну, женская чувствительность, желание нанести добро и все такое… Затем умирают: муж, дочь и сын Камиллы, тетя Мотя, те две девочки, и все — слышишь, — все, кто контактировал с ней в ЦКЗ в первые несколько дней. Если бы Макаллен не скрыл смерть Джессики…

Джек замолчал, передавая слово Анне-Марии.

— Мир давно бы растерзал Камиллу Стоунс, — медленно закончила она.

Джек одобрительно кивнул.

— Получается, что переносчиком вируса ВВГ была не ворона, а сама Камилла. — Не веря до конца в то, что говорит, сказала Анна-Мария. — Макаллен скрыл смерть жены, потому что хотел извлечь из ее тела пользу… в буквальном смысле — лекарство против страха. Остается только один вопрос: почему люди вокруг Камиллы перестали умирать?

— Так, — Джек взял руки в Анны-Марии в свои. — Сейчас мы распутаем этот клубок. Начнем с исторического экскурса в городской архив. Стоунсы приехали сюда из ниоткуда. Сколько прожили — неизвестно. Первое упоминание датируется восемнадцатым годом — у них появился мальчик… Понимал ли муж Камиллы, на какой бомбе он женат…

— Он понимал, — подтвердила Анна-Мария, вспомнив семейную фотографию Стоунсов. — Не мог не понимать. Может быть, у него был иммунитет, и дети наследовали эти гены вместе с гипоталамусом матери. Не удивлюсь, если это и были идеальные новые люди… а Камилла… чего-то ей недоставало для баланса. Эмоции у нее отсутствуют, и она кажется неуязвимой… для себя, а для других она…

— Опасна. — закончил Джек ее мысль. — Поэтому Стоунсы жили обособленно. Ее муж никуда ее не пускал, но… ты же понимаешь, что ей хотелось куда-то сходить. И вот что еще важно. Погода. Ураганный ветер, помнишь? В тот день, когда все началось?

Анна-Мария кивнула.

— Вероятность встретить в парке людей — минимальна. А у Камиллы могла быть годовщина — пять лет никто вокруг нее не умирает, допустим. И тут подворачивается родственница, заметь — единственная. Возможно, Камилла, сама того не желая, убила всю свою родню, а у кузины тоже был иммунитет. И поэтому муж отпустил ее в парк! А вот здесь… – Джек, отпустив ее руки, громко хлопнул в ладоши. — А здесь случился тот самый вариант, который никогда бы не случился, если бы не стечение обстоятельств.

— Я тебя поняла, Джек... — перехватила инициативу Анна-Мария. — Случилось непредвиденное. Камилла видит девочек с никому не нужным вороненком на руках, испытывает сильное потрясение, и… мозг что-то выбрасывает в ее кровь, какой-то гормон, который мгновенно делает ее разносчиком заразы! Которая передается через руки, носовой платок, легкое прикосновение…

Они посмотрели друг на друга, как два алхимика, открывшие формулу философского камня.

— Дальше. Наутро дальняя кузина Рита, так звали тетю Мотю, — эмоционально жестикулируя, продолжала Анна-Мария, — улетает в Калифорнию… Она одна могла заразить полстраны! Девочки, что нашли больную птицу, мертвы… а их родители, братья и сестры — живы…

— Скорее всего, так и есть, — кивнул Джек, сжимая и разжимая кулаки. — Камилла контактировала в парке с девочками и с кузиной. Дома — с мужем и детьми. С кошкой и собакой.В парке с Джессикой Макаллен, а потом… когда все умерли, она звонит в ЦКЗ, потому что… потому что у нее не получилось убить себя.

Анна-Мария приложила руки к вискам, помассировала. Взбила волосы. Сцепила их в узел. Отпустила.

— Я закончу, — Джек набрал в легкие побольше воздуха. — Камилла всю жизнь прожила в стеклянном домике, как новогодняя игрушка. Без мужа она и шагу ступить не могла. А в ЦКЗ она… могла попасть под обаяние Лиса. Этот камикадзе зашел в ее камеру без костюма и перчаток. И дальше… она симпатичная, он одинокий, потрясение и все такое…

— Конечно! — Анна-Мария облегченно рассмеялась. — Это невероятно, но между ними пробежала искра. Если из-за сильных эмоций в ее кровь выбрасываются какие-то гормоны, то вполне возможно, что она обзавелась еще одним F864 — и уже этот гормон погасил активность гормона, который вызвал ВВГ. Она сама стала антидотом. Но что-то у них с Лисом пошло не так, и она захотела смертной казни.

— Все сходится! — Джек удовлетворенно потер руки, опуская романтическую составляющую истории. — Эскулапы раздули опасность эпидемии, ведь никто не знал, что зачинщик — не ворона. А Макаллен на производстве вакцины нагрелся. Поэтому создал легенду, что жена уехала на Канары на мастер-класс по выращиванию кактусов. А тело нельзя хранить вечно. Но, не думаю, что его интересовали деньги. Он…

— Он разыграл что-то вроде шахматной партии — его цель: взять последнюю пробу из мертвого тела Камиллы. Чтобы создать лекарство против страха… — Анна-Мария захватила волосы в кулак. — Вот почему он хочет присутствовать на казни. А с его деньгами… он мог подкупить кого угодно даже в министерстве.

Она не решилась произнести вслух имя мужа, но по тому, как Джек быстро отвел растерянные глаза, догадалась, что права.

— Как рабочая версия — отлично! — похвалил он. — А ты…

— Джек, — Анна-Мария, перебив, посмотрела на него долгим взглядом. — А почему ты разбираешься в этом деле? Какие цели у тебя? Хочешь поймать Макаллена с поличным?

— Ну… да. — он почесал кончик носа. — Я бы не отказался от пары мильёнов. Мы могли бы пожить целое лето на яхте. Есть сырую рыбу, плавать нагишом… иногда я ленюсь мешать брокколи лопаткой и натягивать штаны.

Он поймал ее потеплевший взгляд и закончил неожиданным шутливым реверансом истинного адвоката.

— Не могу же я отловить какую-нибудь в меру упитанную киску, сотворить из нее шибуту и явиться под светлые очи его Святейшества Барона Кис-Кис? Вдруг, от счастья, что Синди "нашлась", он склеит ласты?

Анна-Мария рассмеялась.

— Страх — базовая эмоция, Ани. — Джек снова стал серьезным. — Его отсутствие превратит людей в роботов. Допустим, ты перестанешь бояться, что я исчезну из твоей жизни…

— Не надо так шутить, пожалуйста, — Анна-Мария отпустила волосы и достала из заднего кармана заколку-бабочку.

— Джек, я бы хотела передать это Камилле. Как надежду, что ее ожидает лучшая жизнь… там… на звезде Сопдет. А лекарство против страха… — Она сглотнула слюну. — Я бы перестала бояться, что Шарлин может в любую минуту вскрыть себе вены. Страх изматывает… Может, мужчине легче пережить его, чем женщине.

— Я знаю, что, как царь Мидас, делаю непригодным все, к чему прикасаюсь. Кроме золота… — извинился Джек иносказательно. — Пойду покурю.

Когда его шаги стихли, Анна-Мария сколола волосы заколкой, натянув их на висках, чтобы небольшая боль помогла быстрее прийти в себя.

Дети всегда все портят. Даже с виду идеальный Карлос. Едва ли миссис Делано вознесет хвалу Всевышнему, если сын поставит ее перед фактом, что летит в Россию. Судя по любви к блатным песенкам, Варя посещает церковь, чтобы пощеголять в длинной юбке. А Шарлин…

Руки сами вытащили смартфон, а пальцы начали набирать номер дочери.

… 5, 4, 3 — как последний отсчет. Дойдя до последней цифры, Анна-Мария удалила весь ряд — и не потому, что почувствовала невдалеке от себя какое-то шуршание.

Даже если Шарлин возьмет трубку, и даже если Анна-Мария извинится в тысячный раз, это ничего не изменит. "Я не держу на тебя зла, мама" — и месяцы молчания. Лучше бы она заорала: "Пошла вон, ты мне никто!", было бы гораздо легче — пережить. Пережить не ложь, а — правду.

— Вы можете пока подремать!

Анна-Мария подняла глаза. Холл пересекала Анжела — в красной шапке с помпоном, спортивной куртке и тяжелых берцах.

— Кабинет, где висит ваша куртка, не закрывается, — женщина-коп скрестила указательные пальцы, а потом развела их, будто показывала перекладины креста, не скрепленные гвоздями. Анна-Мария вспомнила часть ее татуировки: рука с молотком.

Если единственный инструмент, который у вас есть, это молоток, то вы естественным образом начинаете рассматривать все окружающие предметы как гвозди, — последняя запись отца в рабочем ежедневнике.

Шестым чувством понимая, что Анжеле хочется задержаться — поболтать о том, о сем, Анна-Мария одобрительно кивнула и, виновато улыбнувшись, призналась:

— У меня мелкие монетки закончились, а то угостила бы вас кофе.

Обрадованная Анжела сняла с плеча сумку, вытащила металлический термос и поболтала им в воздухе.

— Как улитка, все с собой ношу! Не откажете? Чай из топинамбура.

— Только немного, — сказала Анна-Мария, показав рукой на диван. — Прошу вас, располагайтесь.

Анжела, стянув шапку, плюхнулась рядом. Отвинтила крышку термоса. Налила золотисто-красный чай. Протянула.

Анна-Мария приняла напиток. Поднесла как можно ближе к носу. Сладкий, фруктовый аромат. Опустила чашку на колени, грея руки.

— Так уютно… — расслабленно протянула она. — Я имею в виду термос, чашка — сразу вспоминаются горные озера…

— У меня и походная есть! — спохватилась Анжела, доставая еще одну чашку — из белого затертого пластика с оранжевой надписью на боку Don t Worry.

Налила в нее чай… и неожиданно предложила поменяться чашками.

Анна-Мария взяла непрезентабельную посуду. Отпила глоток. Карамель? Первый майский мед? Яблоневый цвет?

— Вкусно, — похвалила она и, повинуясь какому-то детскому импульсу, покачала чашку из стороны в сторону — тягучий напиток перетекал от стенки к стенке, как кисель. Вздохнула. — Сегодня такой день…и он еще не закончился.

— Человек привыкает даже к жизни в аду, — Анжела приложилась к чаю, как к рюмке кальвадоса. — А если "Оукли" не его филиал, то я Барбра Стрейзанд!

— Вы оптимистка… — Анна-Мария отпила еще немного. — Спасибо.

— Земляная груша — картофель диабетиков. От нее сахар не скачет. И нам, диетчицам, полезна. — Анжела похлопала себе по животу. — Выращиваю на грядке.

Помолчала.

— Но вы, наверное, хотите услышать не о достижениях садоводов…

Анна-Мария сделала непонимающие глаза.

— Вы принесли Камилле Стоунс подарок — бабочку. Заколку. — Анжела окинула свидетельницу будущей казни проницательным взглядом.

— Да… — неопределенно протянула Анна-Мария, не понимая куда клонит женщина-коп. Было неясно, одобряет она сентиментальность, или осуждает.

— Бабочки… Жизнь. Смерть. Возрождение. — Анжела мечтательно прикрыла глаза. — Просыпаешься на рассвете в Аппалачах, вылезаешь из палатки и видишь, что мир состоит из оранжевых вихрей… Это хрупкое создание весит меньше грамма, а отправляется в путешествие длиной в жизнь…

— Вы о миграции бабочек монархов в Мексику? — догадалась Анна-Мария.

— Да, — кивнула Анжела. — Ацтеки верили, что духи павших воинов четыре года сопровождают бога Солнца, а потом возвращаются на землю как прекрасные бабочки.

— Красивая легенда, — ответила Анна-Мария суховато, перескочив на тему, в которой хотела дойти до конца. — А вы давно работаете в "Оукли"?

— Два года. Если вы хотите побольше узнать о мистере Спящем Вулкане… — Анжела хитро улыбнулась. — Он привлекательный мужчина, но слишком себе на уме… Любит осаждать девушек просьбами оценить его коллекцию мавританских марок.

Анна-Мария едва сдержала смех.

— А вы, видимо, раскусили, что это фейк…

Пожав плечами, Анна-Мария взяла себя в руки. Все-таки она в тюрьме, а не в шапито.

— Я хотела спросить… — она запнулась. — Последней, кого казнили в "Оукли" на электрическом стуле, была Джейн Мэнси. Ее оправдали слишком поздно. Мне просто… просто интересно — кто убил ее мужа?

— Девчонка Розмари, — выпивая чай залпом, ответила Анжела без особых эмоций. — Застрелила отца из револьвера, когда тот замахнулся на мать кочергой.

Анне-Марии будто вогнали в грудь каменное зубило.

Розмари Мэнси. Милая девчушка с простуженным носом и собачьей тоской в глазах…

— Мать взяла вину на себя, — Анжела тактично замолчала, глядя в одну точку.

Анна-Мария с трудом подавила слезы. Зажмурилась. Потом открыла глаза и уставилась на стертый линолеум, который когда-то был коричневым. Медленно допила топинамбуровый чай и увидела на дне чашки продолжение слогана оптимистов: Be Happy.

Don t Worry Be Happy — отличный жизненный девиз. Оранжевый цвет, как у Mc Laren— скорость, деньги, адреналин, а здесь — пластик и чай. Философия выживания. У тебя есть чашка для жидкости, и ты можешь налить в нее что угодно: сок, слезы, газировку. Главное, есть, во что налить.Если бы еще кто-то написал инструкцию, как не беспокоиться и быть счастливым... Даже Камилла Стоунс, которая не испытывает страха, несчастна. Что говорить об остальных.

— Десять лет пролетело, — между тем продолжила рассказчица стальным голосом. Таким ставят точку, после чего живут дальше спокойно. — Девчонка продает таблетки от течки и глистов в магазине "Все для Пусси". В свободное время — волонтер в фонде Макаллена.

Анна-Мария навострила уши.

— Когда началась эта заварушка с вороньим гриппом, — лицо Анжелы потемнело. — Студенты ходили по домам, приглашали на бесплатную вакцинацию, тестировать-то надо было на ком-то…

Анна-Мария машинально потерла шрам от прививки.

А что, им, собственно, привили? Витаминки? Если переносчиком была Камилла Стоунс, то суету вокруг эпидемии раздули искусственно. Получается, Макаллен всех надул. Он что-то нащупал, но далее проводить исследования оказалось бессмысленно — Джессике не передался ген F-432. Для исследований нужен живой материал. Живой…

Все сходится — повелитель порошков приедет на казнь, чтобы взять пробу крови живой Камиллы.

— Да вы меня и не слушаете! — дружески упрекнула Анжела.

— Простите, — Анна-Мария вытерла испарину со лба. — Те дни… когда было объявлено чрезвычайное положение, были самыми страшными днями в стране…

Помолчав, она закончила казенным голосом, будто зачитывала отчет перед избирателями:

— По счастью, правительство сработало оперативно, и пострадали немногие. А Камилла Стоунс… что ж, по какой причине не хотела бы она перейти черту между жизнью и смертью, мы должны уважать ее выбор.

— Вы говорите прямо как мистер Уиллброу! — восхитилась Анжела. — Он, вообще, крутой — всегда поможет в трудную минуту. Прошлой осенью я захотела побывать на ежегодном балу, который мистер Макаллен устраивает. Коллегию адвокатов туда тоже приглашают. И вот я подошла к мистеру Уиллброу и спросила про билет, а он — раз! — и достает. "От сердца оторвал", — говорит.

Анна-Мария подавила смешок.

"От сердца оторвал" — выражение для "наивных дурочек", вроде той русской, которая выдирала из снега коробочки голыми руками. Умение выдавать правду за ложь, а ложь за правду — это, вообще, "хлеб" хорошего адвоката. А если он обаятелен…

— Да, мистер Уиллброу очень добрый и отзывчивый человек, — подтвердила Анна-Мария. — Надеюсь, вам понравилось мероприятие от Oxido Lumen.

— Конечно, там было столько интересного! Много конкурсов и призов. А еще мне повезло увидеть самого мистера Макаллена! — в голосе Анжелы прозвучала неподдельная гордость. — Я даже разговаривала с ним. Он запросто со всеми общается, и ничуть не кичится своим положением.

— И каким он вам показался? — заинтересовалась Анна-Мария.

Однажды в пабе старый ирландец сказал им с Джеком: "У человека три лица — каким его видят другие, каким видит себя он сам, и какой он есть на самом деле".

Представление Анны-Марии о Дэне Макаллене укладывалось в одну емкую фразу: "Я сочувствую его должникам".

Роберт дал хозяину "Кислородного света" крайне циничную характеристику: "Человек, который сделает из мухи слона, и продаст как домашнего питомца".

Делец, считавший жену ценным инструментом — даже мертвую.

Но что такое другой человек — не знает никто. И если ты думаешь, что знаешь того, с кем прожил двадцать лет, ты прожил в тепличных условиях.

— Мистер Макаллен… — подбирая подходящее слово, Анжела взъерошила волосы. — Он… не такой как все. Не злой. Мир для него — лаборатория, а люди — пробирки. Но он от души хочет, чтобы пробирки не бились.

Анжела взяла в руки шапку, давая понять, что ей уже пора.

— Пойду, что ли… — в голосе мулатки появилась новая нотка: нотка нежности. — Фред Ворденлинг, комендант, обещал меня подвезти.

Анна-Мария легко догадалась, что Фред Ворденлинг для этой милой женщины, которая любила сон в Аппалачских горах, не только "комендант".

В конце концов, человек не должен быть один. Женщина не должна быть одна.

Вспомнилась униженная Лина Ломбардо. Анна-Мария, дав себе обещание, что при случае пригласит ее в бар, освободила волосы. Протянула заколку-бабочку Анжеле:

— Это вам. На счастье.

Женщина-коп округлила глаза. Взяла заколку осторожно, как новорожденного птенца.

Она могла возразить, что бабочку цеплять некуда — для начала надо полгода не стричься.

— Это подарок моей дочери, — тихо призналась Анна-Мария. — Она подарила заколку на счастье, но взяла с меня слово, что, когда я буду счастлива, передам эстафету другому. Вы угостили меня каким-то неземным чаем.

Анна-Мария с сожалением протянула кружку.

Don t Worry Be Happy

Прочитала надпись еще раз. Кто бы составил алгоритм…

— Тогда и вы оставьте кружечку, — Анжела решительным жестом отодвинула ее от себя. — Благодарю вас за аксессуар. Красивая вещица.

Она погладила голубые стразы на кончиках крыльев и улыбнулась:

— Вы добавили капельку теплоты в холодный вечер. Дай вам бог!

Они попрощались.

Анна-Мария горько улыбнулась. Вещица — верное определение для этой заколки. Но Шарлин купила ее на первые заработанные деньги — десять долларов.

Она купила кружку с профилем Шерлока Холмса — папе, и заколку-бабочку — маме. На руках у нее осталось 50 центов.

Растроганный Роберт добавил к ним внушительную сумму и купил дочери велосипед — настоящий горный Giant. Легкий, послушный, с амортизатором, специально настроенным под ее 108 фунтов. С ним Чарли покоряла любую трассу.

Анна-Мария была уверена, что Шарлин все просчитала: чтобы получить "взрослый" велосипед, она целый день раздавала рекламные буклеты. Полученные деньги — небольшие — потратила на "взятки" папе и маме, отодвинув себя в угол.

Так, может, это была не хитрая схема, а обыкновенное проявление любви? Может, они с мужем приняли искренность за расчетливость?

Внезапно Анне-Марии стало трудно дышать.

За короткое мгновение она получила ответы на все вопросы.

Шарлин хотела обычного внимания, которое родители оказывают детям. Обычные родители обычным детям.

Анна-Мария включила смартфон, набрала родные цифры, наткнувшись на холодное "Не обслуживается". Шарлин переменила номер телефона? Значит, он есть у Роберта. Но… почему Роберт не сказал? Она позвонила мужу. Гудки. "Вы можете оставить сообщение после сигнала…". Набрала еще один раз. Гудки. "Вы можете оставить сообщение после сигнала…".

Если он велел не беспокоить, значит, не откликнется ни при каких обстоятельствах. Скорее, вынесет телефон на лестничную клетку и воткнет в араукарию, которую Шарлин приволокла с выставки цветов. Растение в квартирке не поместилось, оставшись доживать свой век между четырнадцатым и пятнадцатым этажами — Шарлин всегда любила высоту.

Отложив бесполезный предмет связи, Анна-Мария закрыла лицо руками и разрыдалась, думая о том, что сделать, чтобы слезы прекратились как можно скорее.

Только не сейчас. Только не здесь.

Но слезы есть. Факт, с которым не спорят. Его либо принимают, либо не принимают. Может быть, слезы нужны Камилле Стоунс. У нее не осталось близких.

Плакать о ней некому…

Понемногу Анна-Мария начала успокаиваться. Но когда до нее донесся знакомый запах сандала, рук от лица не отняла. Прислушалась — как поступит мистер Элистер Гордон — а это был, несомненно, он.

Тишина. Либо стоит неподвижно, не зная, что делать, либо бесшумно удалился, став свидетелем чужой драмы — не нужной ему. Скорее всего, ушел.

Она чуть-чуть расставила пальцы, чтобы посмотреть, есть ли кто-то рядом.

Одна. В холле ни души. Какой же Лис умница, что не стал лезть в душу! Такт — редкое человеческое качество. Неудивительно, что Лина Ломбардо влюбилась в этого худощавого врача в экзотической одежде. Он умеет быть… незаметным тогда, когда в его присутствии не нуждаются.

И… появляться, когда буря прошла. И утешать без единого слова.

Элистер Гордон запыхался, пока бегал к Дэвиду Рэдферну за мятным леденцом. Тем самым, что заговаривает зубную боль и прячет запах сигарет.

Анна-Мария поблагодарила за сладость. Вытерла лицо платком. Развернула фантик и сунула липкий кругляш в рот. Правила игры простые — делай то, что от тебя ожидают. Дали леденец — положи за щеку. Позволь ему таять и делать свою работу — насыщать мозг глюкозой, а слюну — мятным запахом. Скажи спасибо. Спроси, где куплена эта немыслимая рубашка. Посетуй, что мнется…

И таким образом любые твои страдания отойдут на задний план.

Лис стоял, дергая бородку — словно медитируя в попытке вернуть гармонию. Теперь Анна-Мария понимала, почему у Лины нет с ним ни единого шанса.

В глазах эпидемиолога проступала та внутренняя отстраненность, что гаснет только при словах "любимое дело". Женские слезы могут растопить его сердце — но, если он почует манипуляцию, вычеркнет навсегда. Из сердца. Из жизни.

И все-таки Элистер Гордон был врачом.

Он не принимал пациентов по записи, не расшифровывал тревожные сигналы организма в ворохе результатов анализов, но он боролся с эпидемиями и мог позволить себе рассматривать любой отдельный случай как часть целого.

— Если мистер Плохой Мальчик обидел прекрасную мадам-джи, я набью ему морду, — полушутя-полусерьезно пообещал Лис, опускаясь рядом.

Расположившись, он уточнил:

— Вы же не будете против?

Неясно, что он имел в виду — то ли обещание поставить на место "обидчика", то ли разрешение сесть рядом. И Анне-Марии не хотелось знать ответ. С такими нежными пальцами и буддийским взглядом на мир, Лис предпочтет не вмешиваться. Скорее, он сказал это, чтобы Анна-Мария улыбнулась.

Она улыбнулась и с достоинством ответила:

— На все вопросы я отвечу "нет".

— То есть, вы не будете промывать мои мозги по поводу того, что я подло поступил с мисс Ломбардо? — Тотчас же воспользовался ситуацией Гордон.

Анна-Мария засмеялась, отрицательно покачав головой.

— Это лучшая новость за сегодня, — расслабился Лис. — Вы сделали мой день, мадам-джи. — Он зевнул. — Когда все закончится, я поеду в номер отеля, наберу полную ванну воды с пеной, и буду кайфовать… а когда надоест, плюхнусь на гигантскую кровать и продрыхну часов двенадцать. И даже не буду вытираться. Пусть горничной, которая придет меня будить, будет неловко!

— Можно вопрос, мистер Гордон? — спросила Анна-Мария, пропустив "мечты гедониста" мимо ушей.

— Для вас — Лис, — отозвался собеседник. — Надеюсь, вопрос будет из серии "как я докатился до такой жизни". То бишь, что такого в моем бедном событиями отрочестве случилось, что я выбрал стезю борца с микробами. Пучхийе, мадам-джи.

Он сложил руки, как будто молился, и слегка наклонил голову к левому плечу.

— Я вас не разочарую, Лис, — Анна-Мария легкими движениями пальцев помассировала кожу под глазами, не понимая, зачем она это делает. Но объяснение у нее уже имелось: с Гордоном Лисом было легко и просто, как с сестричкой — той самой, которой ей так не хватало в богатой событиями юности.

— Я разочарована в себе, — призналась она. — Я-то думала, что меня не так легко раскусить! Именно вопрос о том, что побудило вас стать эпидемиологом, я и собиралась задать.

Лис хитро сверкнул глазами.

— Свои методы охоты я не выдам, и не надейтесь! — прежним полушутливым-полусерьезным тоном заявил он. — Но я тоже разочарован… — он выдержал театральную паузу. — Все, что я могу предложить вам, мадам-джи, это носовой платок — ваш совсем промок. Однако…

Он притворно-печально вздохнул, закинул ногу на ногу и ответил с истинно классическим изяществом:

— Но я не хочу, чтобы вас постигла судьба красотки Дездемоны.

Анна-Мария выгнула бровь — редкий жест, означающий крайнее удивление.

— Этот ваш Отелло… — Лис прокашлялся. — Джек Уиллброу. С виду тихий, мухи не обидит. А потом ты на него смотришь и думаешь: этот человек умеет ждать годами. А когда он получает то, что хочет, ты даже не замечаешь, что отдал ему все. Абсолютно все. Сравнение, правда, неудачное… Отелло — ревнивец. А Джек просто ждет… это гораздо страшнее. Ожидание изматывает.

Анна-Мария не отреагировала. Она была слишком опустошена, чтобы вдумываться. В памяти осталось — Джек умеет ждать. А отдавать — заложено в женской природе.

Повторив вопрос, она пригладила волосы и сменила позу — подражая Лису, закинула ногу на ногу и приготовилась слушать историю о том, как Лисенок Горди задумал спасать человечество.

Элистер оказался хорошим рассказчиком, начав издалека — как он заболел гриппом. Пока его приятели мастерили плот, он страдал с мокрой тряпкой на лбу. А когда температура упала, он сполз с кровати, доковылял до книжного шкафа, закрыл глаза и ткнул пальцем справа от себя. Этой судьбоносной книгой оказалась биография Марии Кюри. Женщины, открывшей радий и получившей две Нобелевские премии — в области физики и химии.

Двенадцатилетний Лис понял, что должен стать великим ученым.

— А мне лучше нобелевку не давать, — прибавил он, после того, как признался, что он по сути лентяй. — Я потрачу ее на путешествия. А пока буду целовать ступени Храма, по которым спускался Сай Баба, гениальное открытие за меня сделает кто-то другой.

Логичнее было бы спросить далее, над чем в данный момент он работает, но Анна-Мария тоже читала биографию польской ученой. Конечно, с другой точки зрения – женской.

Когда ее муж Пьер нелепо погиб под колесами конной повозки, мадам Кюри писала в дневнике, что никогда не покончит жизнь самоубийством. Но, бредя по улице, как в гипнозе, задавала вопрос без обращения — неужели среди всех этих экипажей не найдется одного, который поможет ей разделить участь мужа?

Когда Лис умолк, Анна-Мария внезапно рассказала ему историю той русской девушки, что выдирала голыми руками из снега коробки с кремами, попросив оценить ситуацию — с его личной позиции. Циничные подробности единого ответа мужчин на ее вопрос "почему", она опустила.

Слушая историю, Лис не переставал теребить бородку. По окончании он сел прямо, глядя перед собой в пустоту. Анна-Мария терпеливо ждала.

— Можно я уточню кое-что? — наконец, спросил он.

Анна-Мария утвердительно кивнула.

— Вы говорите, что девушка, рискуя остаться без пальцев, старалась для человека, с которым у нее только-только наклевывалось?

Анна-Мария кивнула.

— То есть, он ей просто нравился, и она пошла на жертвы ради шанса?

Анна-Мария кивнула.

— Я не понимаю, мадам-джи, — озадачился Лис. — У меня есть только встречный вопрос: а на что она готова была пойти ради того, кого любит?

Анна-Мария неопределенно пожала плечами. Ответ был очевиден — самое дорогое, что имеет человек, это его жизнь. Та русская, скорее всего, отдала бы свою жизнь, не раздумывая, и не составляя завещание.

Телефонный звонок в кармане Лиса прозвучал кстати. Выслушав сообщение, он поднялся:

— Через десять-пятнадцать минут прибывает Макаллен. Джек велел идти к спуску в преисподнюю. Вы готовы? Казнь начнется через сорок минут.

Глава 6

На пути к подвалу, где приводили в исполнение приговоры, Анна-Мария тронула Лиса за желтовато-лиловый рукав.

— Мистер Гордон… Я не задала вам самый главный вопрос: чт; именно вас побудило стать свидетелем казни? Только не говорите, что вам пообещали пиццу с колой… Простите. Я сама не своя.

— Лис, мадам-джи, — поправил эпидемиолог, теребя бородку. — Не извиняйтесь, черный юмор я понимаю. Чтобы не двинуться умом, в "Оукли" шутят все. Если бы в морге за присутствие на вскрытии кормили бесплатными завтраками, я бы пошел в санитары!

— Вы ушли от ответа, Лис, — Анна-Мария проигнорировала мрачную шутку.

— Рядом с прозрачной клетушкой, откуда казненный попадает прямиком на небо, есть аквариум с рыбками. — Очень серьезно сказал Лис. — Я попросился в свидетели, чтобы посмотреть, стукаются ли они лбом о стекло в самый ответственный момент.

Анна-Мария понимающе кивнула:

— То есть, вы оставите меня в неведении насчет Камиллы Стоунс? А ваше обаяние располагает к откровенности…

— Отвечу вам вашими словами: на все вопросы я отвечу "нет", — мастерски отбился Гордон. — А что касается моей харизмы, вы преувеличиваете ее влияние.
И вот в этот момент я обычно слышу следующее…

— Ты невыносим, Лис! — противный дразнящий голос закончил за мистера Гордона его мысль.

Анна-Мария обернулась — их догонял Джек.

— Все хорошо? — спросил он, держа возле уха смартфон.

Она нашла в себе силы улыбнуться и согласно кивнула.

Но, заметив складку на его идеально отглаженной рубашке, поняла, что… выдохлась. Думать, чувствовать, жить — сделалось вдруг невероятно сложно. Тело отяжелело, как пушечное ядро. Сапоги Шарлин показались обувью, снятой с мертвеца — Анна-Мария подавила желание спросить у Дэвида Рэдферна, не завалялись ли у него под столом тапочки.

— Нет, мистер Гордон, там пахнет сыростью и хлоркой, а не казенным мылом и пылью, — отвечал супермен на вопрос Лиса, который Анна-Мария пропустила.
— Давайте чашечку сюда, миссис Кормак. — Снова заботливый баритон Рэдферна. — Она такой же пришелец из прошлого века, как и этот старомодный телефон с диском… Нет, мистер Гордон, телефон в Непал не звонит. Мистер Уиллброу, возьмите смартфон вашей спутницы. С ее позволения я его отключил. Нет, мистер Гордон, дверь в подвал не скрипит, я сам смазываю петли. Она немного гремит — все-таки железная.

Мягкий убаюкивающий голос Дэвида Рэдферна, казалось, просочился и в небольшую скудно обставленную комнатушку — матовый плафон, вкрученный в стену, и скамья. А, может, это гудел трансформатор. Единственный признак жизни в "прихожей тети Искры", как выразился Лис.

Джек усадил Анну-Марию на скамью, шепнул: "Все хорошо. Все уже хорошо", и ушел измерять обесцвеченное пространство как пантера, ходящая по клетке взад-вперед. Сандаловый запах путешествий, исходящий от Лиса, усиливал чувство, что они не свидетели казни, а духи, которые пришли поддержать "новенькую".

Все молчали. Если бы Джек прекратил движение, создалась бы полная иллюзия, что они попали внутрь шприца с наркозом. А промежуточная комната стала уколом, защитившим от предстоящего события. Собственные скорби отошли в сторону, открыв дорогу в неизвестность. На этой дороге не было страха — и это было самым страшным. Страх отсутствия страха. Безразличие. Край человеческой жизни.

Они на краю? А что за краем? Бездна? А в ней живут?

Она встретилась с Джеком глазами — в них завис тот самый ужас, появившийся при упоминании о Роберте в коротком разговоре в бунгало, и у Анны-Марии возникла самая безумная версия происходящего.

Роберт решил отомстить ей за Шарлин. Он знал, что на казни будет присутствовать Джек Уиллброу, ее первая любовь. Знал, что встреча с ним разбудит чувства, которые не умерли. Знал, что на Джека нельзя положиться. Знал, что, после того, как все закончится, Джек умчится на мотоцикле в ночь, а она проживет остаток жизни в страданиях. Если проживет.

Первым не выдержал Джек. Но перед тем, как он отвернулся, ужас в глазах сменился детской беззащитностью. Таким же взглядом Анну-Марию провожала Розмари Мэнси: "Пожалуйста, не уходи, пожалуйста, возьми меня с собой, я буду очень-очень хорошей девочкой…".

Анна-Мария сцепила руки в замок. Э вуота коме уна конкилья. Пустая, как ракушка. И… в этой пустоте было хорошо. Пустота напоминала мягкую перину — неустойчивая, но теплая, набитая пухом блаженства. Нора, где можно пережить бурю.

"Вы меня не сломаете, мальчики", — мысленно обратилась Анна-Мария к Джеку и Роберту. — "Когда все закончится, я уеду. Покатаюсь на Транссибирском экспрессе, прихватив с собой Розмари Мэнси. Наверняка девочка ни разу в жизни не выезжала за пределы страны. А вы… ищите меня в пустоте. А если вы не пошевелитесь — я переживу. Я не та русская дурочка, что голыми руками выдирала из снега коробочки для подарка. Я прагматичнее. Именно поэтому я возьму с собой убийцу — чтобы она держала меня в тонусе и не давала расслабиться. С Шарлин я потерпела поражение, но приобрела опыт".

Анна-Мария почувствовала на себе пристальный взгляд Джека. Подняла глаза — и устыдилась жутких мыслей. Он мгновенно почувствовал перемену, расслабился, послав ей нежную улыбку краешками губ. А в глазах его появился прежний блеск человека, который знает, что делает.

"У меня нервы на пределе", — Анна-Мария прижала пальцы к вискам. — "Я хочу домой. Хочу в ванну. Хочу под одеяло. Хочу спать двое суток и не видеть снов"…

Скорей бы все закончилось.

От невыносимого ожидания начала гудеть голова. Жидкий искусственный свет уплотнял преддверие "ада" до темницы. И когда здесь появился Дэн Макаллен, то показался Анне-Марии не магнатом фармацевтической компании M Pharma Oxido Lumen, а графом Монте-Кристо.

Идеально сидящий темно-синий костюм, светлая рубашка с запонками, неброские часы, перстень с черным камнем. Крупный, породистый мужчина с цепким взглядом мстителя. Будто пришел насладиться муками убийцы своей жены.

— Добрый вечер, джентльмены, — Макаллен пожал поочередно руки Джеку и Лису, а перед Анной-Марией склонился в почтительном поклоне: — Миссис Кормак.

Фамилия мужа прозвучала как приговор.

— Когда все закончится, — ответил Джек. — Можем разбить лагерь в "Артишоке", заглотить пиццу. Ок?

Макаллен посмотрел на Джека, как на сумасшедшего.

— Отличная идея, — согласилась Анна-Мария. — Пицца и большая вредная кола с лошадиной дозой кукурузного сиропа!

Обворожительная улыбка Джека вернула ей пошатнувшееся равновесие.

— Я бы составил вам компанию, друзья, — оживился Лис. — Если бы в прошлую субботу не вступил в этом прекрасном заведении в спор о том, кто круче — либералы или консерваторы.

Дэн Макаллен усмехнулся и, словно желая подлить масла в огонь, спросил у жены министра, как поживает ее муж.

— Мастерит красно-желтого клоуна, — дерзко ответила она.

— Отличный досуг! — в голосе Макаллена зазмеился сарказм. — В красный и желтый в Средневековье рядили умалишенных.

Анна-Мария сочла лучшим ответом молчание — пусть король микстур от кашля оставит последнее слово за собой. Это тактика "приручения" противника. Пусть он думает, что всесилен.

— А вы, мистер Макаллен, не желаете зависнуть с нами? — насмешливо улыбаясь, предложил Джек. — Покажу вам коллекцию мавританских марок, которые я подарил "Артишоку", чтобы это легендарное место стало совсем незабываемым.

— Благодарю, мистер Уиллброу, — Макаллен наклонил голову к правому плечу. — Я буду очень занят.

— Мистер Макаллен, — как бы невзначай спросил Лис. — А когда вы называли вашу компанию "кислородным светом", вы имели в виду "оксид света"?

Макаллен не ответил — тихий звук сигнальной сирены положил конец колкостям.

Джек сразу же подошел к двери, ведущей в зал смерти. Анна-Мария и Лис встали одновременно. Макаллен остался стоять неподвижно.

— Вы боитесь, мадам-джи? — шепнул Лис.

— Не знаю, — призналась Анна-Мария, — но я спокойна.

— Йе бхи гузер джаега, — мягким голосом успокоил Лис. — И это пройдет. Саб тхик хога. Чупао. Дышите. Просто дышите.

— Я спокойна, Лис, — повторила она, наблюдая, как открывается дверь в "гостиную Старушки Искры".

В дверях возник неприметный охранник в форме, с бесстрастными серыми глазами и татуировкой на шее: пиковый туз.

— Это займет немного времени, — негромко предупредил Джек Анну-Марию. — Минут тридцать максимум. — Камилла не преступница, и ситуация внештатная.

И, наклоняясь к уху, шепнул: — А можем потом сразу поехать в бунгало… Ты и я.

Она не ответила, сжав его руку.

Охранник с роковым тузом на шее посторонился, приглашая свидетелей казни внутрь.

По очереди они прошли в зал исполнения приговоров, который был пугающим только благодаря рассказам о нем.

Первым — Джек, будто проверял, не притаились ли в преисподней хищники. Затем Анна-Мария. После нее прошаркал сандалиями Лис. Последним бесшумно вошел Макаллен.

Все четверо остановились.

Небольшое чистое помещение, напоминающее больничную палату. Недавно покрашенные белые стены.На стене круглые часы, громко отбивающие фанданго времени.

Тук. Тук. Тук.

Бокс с прозрачными стенами, как операционная, только без лампы над столом. Внутри кресло с широкими кожаными ремнями, начищенными до блеска. Рядом, на низкой тумбе, лоток из нержавейки, прикрытый салфеткой.

Невдалеке прямоугольный аквариум с мутноватой водой. На дне камни и розовый керамический замок. Рядом на подставке пакет с кормом. "Кормить один раз в день", написано черным маркером на этикетке.

Четыре рыбы. По количеству свидетелей.

Две золотые, с вуалевыми хвостами, которые колыхались в зеленоватой воде как подвенечные платья. Бархатисто-черная, с выпученными глазами замерла в углу. Красно-белая, похожая на конфету, тычась носом в стекло, металась от стенки к стенке.

На середине зала четыре деревянных стула.

Где-то за стеной шумели трубы.

— Крысы. — объяснил Макаллен. — В старых подвалах всегда есть крысы.

— У меня жила породистая крыса с персиковой шерсткой. Матильда. — Дергая бородку, разрядил обстановку Лис. — Она сбежала, потому что я кормил ее кошачьими консервами. А ваша киска Синди нашлась, мистер Макаллен?

Макаллен не удостоил Лиса взглядом.

— Располагайтесь, — показав на стулья, охранник отошел в тень. — Ждать осталось недолго.

Макаллен выбрал место с краю, ближе к неприметной входной двери, чьи контуры проступали на стене между двумя прозрачными клетками. Перед тем как сесть, подтянул брюки. Сев, закинул ногу на ногу и сложил руки на животе. Левая поверх правой.

Эпидемиолог, желая позлить магната, уселся справа от него. Скрестил ноги. Вытащил четки. Анна-Мария выбрала стул рядом с Лисом. Джеку достался край ближе к выходу, через который они попали к "Старушке Искре".

В зале смерти установилась тишина, нарушаемая часами и бульканьем воздуха в аквариуме.

Тук. Тук. Тук.

Кэндимен стучится в дверь.

— Все хорошо, Ани? — Джек наклонился к Анне-Марии, щекоча словами ухо. — О чем думаешь?

— Все в норме, Джек, — ответила она. — Думаю о полной ерунде — чем будет занят Макаллен поздней ночью? Странный ответ.

— Да вроде нет, — заспорил Джек. — Формальный. Не мог же он сказать "буду накачиваться виски, потому что котенок Синдеренок лег спать голодным"?

— Джек, — твердо попросила Анна-Мария. — Пожалуйста, не смеши меня. Не сейчас.

— На самом деле процедура казни кажется страшной только за пределами этого зала, — объяснил он. — Все происходит очень быстро. В вену вводят иглу шприца, нажимают на поршень, и через минуту человек засыпает. Еще через пять минут у него проверяют пульс. Слушают сердце. Потом труп увозят вон в ту дверку — он показал рукой на контуры двери между боксом смерти и аквариумом. — Там покойника кладут в ящик и увозят в городской морг. Преисподнюю надраивают и к утру старушка готова к новым гостям.

Анна-Мария, слушая, неподвижно смотрела на кожаные ремни кресла.

— Камиллу тоже привяжут? — спросила она тревожно. — Она — особый случай.

— Ей предоставят выбор, — качнул головой Джек. — Именно из-за того, что она не осужденная, сегодня все идет кувырком. Процедура казни сильно модифицирована. Нет даже священника. В какой-то мере все происходящее — импровизация.

Анна-Мария сделала глубокий вздох.

— Ее приведут через пять минут, — сообщил Джек. — Видишь, зажглась красная лампочка?

Она перевела взгляд на входную дверь с мигающим кроваво-красным глазом. Ей показалось, что он жужжит. Анну-Марию затошнило, в висках и надо лбом вспыхнула боль. Гул в голове усилился. В горле пересохло. Если бы можно было на мгновение выйти и попросить у мистера Рэдферна леденец…

Джек словно читал ее мысли. Предусмотрительно развернув конфету, он поднес сладость к ее губам и улыбнулся одними глазами.

В воздухе повисло напряжение. Малейший скрип усиливался до стука молотка по гвоздю. Воображение рисовало фантастические пейзажи в духе Босха. Тени казались вернувшимися с того света казненными преступниками. Красно-белая полосатая рыба металась от стекла к розовому замку и обратно.

В последний момент Анна-Мария представила казнь как историю о принцессе, которая укололась веретеном и уснула на сто лет. Король, ее отец, поверив предсказанию, убрал из окружения все острые предметы. Принцесса выросла, не зная, что такое страх. А уснула, возможно, потому, что испытала от укола сильный шок.

Вот чего не хватало Камилле Стоунс.

Укол. Боль. Шок.

Она захотела смертной казни, чтобы почувствовать страх. Перед лицом смерти он возникает всегда. Бесплодная жизнь за одно яблоко. Спелое, с красными боками. Капля живой крови против океана с мертвыми рыбами. Интересно, а остальные — Джек, Лис, Макаллен — они поняли то, что поняла Анна-Мария?

Если на окно тюрьмы сядет ворон, случится чудо.

Только чудеса в этом мире делаются людьми.

Как же несправедливо — найти ключ к запертой двери в тот момент, когда комната уже заполнилась водой!

Почему никто не догадался сымитировать казнь? Вколоть Камилле обычное снотворное, перед этим крепко привязав на "бабушкином" кресле. Потом уложить ее в гроб. Отвезти в морг, к мертвецам. Подождать, пока очнется. Дать ей шанс… познать жизнь через смерть.

— Начинается, — шепнул Джек, взяв холодную руку Анны-Марии.

Она ожидала чего угодно… только не фантасмагории, развернувшейся следом.

Камилла Стоунс будто пришла к мастеру педикюра удалить нарост на ногте.

Камилла Стоунс выглядела так, словно ее подняли с постели. Серая пижама. Волосы распущены. На ногах больничные шлепанцы. Ее сопровождала бесцветная плоскогрудая охранница. Замыкал процессию врач в белом халате, накинутом поверх футболки и джинсов.

Черные ботинки женщины-охранника. Белые беговые кроссовки врача. Красные растоптанные тапки национальной героини.

Равнодушно оглядев застывших свидетелей, Камилла задержала глаза на аквариуме, вошла в прозрачную клетку, легла на кресло и раскинула руки. Врач деловито закрепил ее руки ремнями, отогнул салфетку, взял шприц, примерился, воткнул иглу в вену и выдавил смертельное вещество в кровь.

Вытащив шприц, положил его в лоток и отошел. Халат распахнулся. World s Okayest Employee — написано на футболке зеленой краской.

Анна-Мария ничего не понимала. Это казнь? Человеку вводят смертельную инъекцию, будто он больное животное…

Она посмотрела на Джека: резкий очерченный профиль, на носу блестят бисеринки пота, губы сжаты, лоб прорезали горизонтальные морщины. Анна-Мария покосилась вправо, где замерли Лис и мистер Макаллен. Эпидемиолог, что-то шепча, перебирал в гибких пальцах четки с пушистой кисточкой. Возле его колен, словно иллюминатор подводной лодки, покоились дорогие часы главы компании "Кислородный свет".

От леденца за щекой усилилась тошнота, а тошнотворная неподвижность происходящего давила, как могильная плита. Если бы не красно-белая рыба, зал смерти выглядел бы музейной картиной в гиперреалистическом стиле.

Но в этой неподвижности затаилось спасение. Спасение не только от смерти, но и от всего на свете. Спасение от мыслей, которые разъедали. Спасение от ожидания звонка дочери. Спасение от навязчивого сценария будущего, что за пределами этой "гостиной" больше ничего не будет прежним. Спасение от… жизни. В сладких объятиях "Бабушки Искры".

Глаза Анны-Марии затопило слезами.

Она не знала Камиллу Стоунс. Она видела ее один раз в жизни, добившись пропуска в отель ЦКЗ, где содержалась Камилла, благодаря положению Роберта. Им дали час, за который домохозяйка сказала несколько слов. Однообразие ее речи было пугающим. "Спасибо, что пришли. Да, конечно. Возможно, вы правы".

Анна-Мария принесла в подарок синюю тетрадь в плотной обложке с Маленьким Принцем и его другом Лисом. Она хотела, чтобы Камилла Стоунс записала свою историю. Но Камилла не приняла подарок. Пожав плечами, она ответила, что ее жизнь укладывается в одно предложение.

Я не боюсь даже смерти…

Камилла Стоунс не лгала. Она умерла под взглядом семи пар глаз под бесконечное фуэте красно-белой рыбы, похожей на конфету.

Кэндимен получил то, что хотел. Кэндимен ушел.

Тук. Тук. Тук.

Через пять минут, как и говорил Джек, доктор взял тонкое запястье Камиллы. Вставил в уши оливы фонендоскопа, повертел, выбирая нужную сторону мембраны, приложил к груди неподвижной женщины металлическую головку. Пока он, замерев, слушал, бьется ли сердце, Анна-Мария чувствовала, что ее собственное сердце перестало стучать.

Если на окно тюрьмы сядет…

— Готово, — констатировал "лучший работник", складывая фонендоскоп.

Анна-Мария отпустила руку Джека и промокнула глаза мокрым платком.

— Всюду смерть. Мы сами смерть, — прошептал Джек.

Макаллен промолчал.

А в голосе Лиса чувствовалась боль:

— Шанти се со, кхубсурат. Покойся с миром, белая красавица…

По его щеке сползла слеза, и Анна-Мария внезапно догадалась о его нежелании обсуждать с кем бы то ни было тему Камиллы Стоунс. Поняла ее намерение свести эпидемиолога и сиделку Лину Ломбардо. Возможно, таким образом она хотела отблагодарить его за… любовь. Но просчиталась.

Ничего удивительного — если Камилла жила в хрустальном домике, откуда ей знать про отношения людей. У нее был муж, были сын и дочь. Возможно, они боялись ее. Возможно, муж остался с ней из-за детей. Наверняка, ему пришлось нелегко…

Слеза Лиса стала тем самым гвоздем, который не забили, но вытащили из сердца Анны-Марии, и все, что скопилось там, вырвалось наружу в граничащих с истерикой рыданиях.

Она оплакивала Камиллу. Оплакивала Джейн Мэнси. Оплакивала ту русскую дурочку, которая ради шанса едва не отморозила пальцы, и которая теперь тоже была мертва.

Она плакала, потому что Розмари Мэнси была несчастной. Она плакала, потому что не смогла сделать счастливой Шарлин.

Ее никто не утешал, словно она была занята серьезной работой — наполнить зал смерти скорбью женщины, оросить его суглинок живительной влагой, подарить неуспокоенным духам надежду…

Макаллен встал и подошел к аквариуму. Постучал пальцем по стеклу. Красно-белая рыба замерла. Насыпав из пакета корма, он взбаламутил мутную зеленоватую субстанцию жизни.

— Из тысячи кошек не сделаешь одного тигра, — пробормотал властелин таблеток.

Время замерло, шумя фильтром для воды.

Тук. Тук. Тук.

— Ани, — Джек мягко обнял ее. — Пора уходить. Зал убирают сразу после использования. Это порядок. Казнь задержалась. Люди тоже.

Она поднялась и, пошатываясь, пошла к выходу, на мгновение остановившись возле прозрачной клетки и бросив взгляд на женщину, которая хотела умереть.

Она добилась своего. После смерти она выглядела такой же спокойной, как и при жизни.

Джек открывал и придерживал двери.

Мистер Рэдферн подал ей батистовый платок, пластмассовую чашку с мотивирующей надписью Don;t worry be happy, и несколько медных монеток.

— На счастье, миссис Кормак, — объяснил он свой жест. — Если захотите вернуть платок, буду рад. Если нет — не расстроюсь. Я им не пользуюсь.

У нее не было сил выдавить даже простую благодарность, вместо нее это сделал Лис.

— Спасибо, старина, — не церемонясь, он хлопнул медведя Рэдферна по плечу. — Мадам-джи забудет происходящее как страшный сон. А платочек выбросит, чтобы он не напоминал ей о об этом эпизоде. Может, и мне одолжишь пару монеток?

Мистер Рэдферн, вздыхая, полез в карман и высыпал в протянутую ладонь Лиса все имеющиеся там центы.

— Аабхар, манушья ке тратака, — сложив ладони в молитвенном жесте, поклонился Лис.

— Вернешь, когда сможешь, — махнул рукой Рэдферн. — Да только ты так же забудешь наутро об этом эпизоде, как и леди.

Из подвала вышел Джек — Анна-Мария не заметила, что, выведя ее из преисподней, вернулся обратно. Следом за Джеком — Макаллен. Посмотрел на часы, обвел глазами присутствующих:

— Приятно было познакомиться, джентльмены.

Руки он не подавал.

— Миссис Кормак.

Он поклонился Анне-Марии.

— Передавайте привет мужу.

Анна-Мария заметила, что Джек едва сдерживается, и нашла в себе силы ответить:

— Передам, мистер Макаллен. А можно вас спросить?

Макаллен окинул ее внимательным взглядом и кивнул.

— Скажите, зачем вы развесили по всему городу сообщения о пропаже кошки Синдереллы? Кошки, которая умерла восемь месяцев назад, в июне двадцать пятого года и принадлежала Камилле Стоунс?

Вопрос повис в воздухе.

Макаллен обвел присутствующих непроницаемыми глазами, как игрок в покер, просчитывающий шансы. Джек едва сдерживал довольную ухмылку. Лис стоял с открытым ртом, дергая бородку. Только Дэвид Рэдферн сохранял выдержку. "Не мое это дело", — читалось на его круглом лице с обвисшими щеками.

— В ваши вечерние планы входил ужин в "Артишоке", — напомнил Макаллен. — Прекрасное заведение, где и в три утра очередь на входе. — Он помолчал, оценивая риски. — Я не держу дома пиццу, и не имею желания знакомиться с несуществующей коллекцией мавританских марок, но, возможно, пригласив вашу удивительную троицу в свою обитель, удивлю вас не меньше, чем вы пытались удивить меня. Только прошу, без лишних вопросов. Не будем терять времени.

— Я тоже приглашен? — широко открыл глаза Лис.

Макаллен наградил его тяжелым взглядом исподлобья.

— Я буду молчать, как красно-белая рыба в аквариуме! — поклялся Лис.

— Я не приказываю людям, которым не плачу, — Макаллен показал рукой с перстнем в коридор, освещенный искусственными лампами. — Давайте поспешим.

На выходе из тюрьмы охранник Тайлер в своей конторке раскидывал карты.

Указав на одиноко чернеющий на вешалке дождевик, с которого стекали капли воды, он, кряхтя, пожаловался:

— Льет, как из ведра. В феврале. Видать, природа плачет по мисс Стоунс.

— У природы нет глаз, приятель, — возразил король таблеток от головной боли.

— Как скажете, мистер Макаллен, — козырнул Тайлер. — Возможно, слезы идут у нее в сердце, но пока доберетесь до стоянки, промокните до нитки.

— Благодарю за информацию, — отвернулся Макаллен.

— Оставайтесь на местах, я схожу за одеждой, — приказал Джек. — И тебе что-нибудь присмотрю, — он ткнул пальцем в грудь Лиса, обтянутую желтовато-лиловым ситцем.

— Джек, — остановила его Анна-Мария. — В комнате Анжелы я видела зонты… уверена, она не будет против.

Минуты через три Тайлер подал голос:

— Хотите, покажу вам фокус, мистер Макаллен?

— Покажите, — небрежно разрешил лекарственный король.

— Загадайте любую карту.

— Дама треф.

— Я не должен ее знать, — Тайлер поднял вверх указательный палец.

— Я знаю, что вы не должны, — согласился Макаллен. — А вам неинтересно усложнить задачу? Угадать карту, зная, что это за карта?

Тайлер смутился и сложил дам, тузов и королей в колоду.

Макаллен отошел к окну. Лис, оставив в покое бородку, иронично заметил:

— Задача усложняется, когда тот, кто знает — знает, что он не знает, и делает вид, что знает. А вы знаете, мистер Макаллен, как заставить замолчать рыбу?

— Всунуть ей в пасть колокольчик и сжать, — ответил за Макаллена вернувшийся Джек с охапкой вещей в руках.

— Держи, Ани, — он протянул Анне-Марии ее серебристую курточку и голубой зонт.

— А говорил, что никто не заставит тебя надеть форму! — Джек накинул на плечи Лиса черный полицейский бушлат.

— А вы сможете сэкономить на химчистке, мистер Макаллен, — Джек подал ему черный зонт.

— Предлагаю вам поехать в моей машине, мистер Уиллброу, — сказал вместо благодарности Макаллен. — Не думаю, что миссис Кормак обрадуется, когда узнает, что вы разбились на мокрой трассе… Места хватит всем.

Никто не посмел возразить, даже Джек.

— Okey, пусть наш кото—бото–мото проведет ночь под звездами, — сказал он, помогая одеться Анне-Марии.

Она положила подарок Анжелы — кружку, в левый карман, туда, где руки в минуты волнения согревали груду металла, и поблагодарила Макаллена от имени остальных.

Кивнув, тот раскрыл зонт и первым вышел во тьму.

— Интуиция мне подсказывает, что вы уже знаете то, что знаю я, — доверительно прошептал Анне-Марии Макаллен, открывая перед ней дверь неброской темной машины.— Но не стоит произносить это вслух.

Следом сел Джек, последним — Лис. Макаллен занял переднее сиденье справа от водителя.

— Вау, это же Фольксваген Фаэтон! — восторженно воскликнул Лис, трогая сиденье. — А здесь есть дефлекторы климат-контроля?

— Это Fiscer Ocean, — спокойно поправил Макаллен, поворачиваясь к троице. — Если вы позволите, мистер Гордон, я не изменю своим правилам слушать в машине бессмертную Марию Каллас. Молча.

Лис смущенно потер нос.

Полилась грустная ария "Лючия ди Ламмермур", как нельзя кстати подходящая для этой ночной поездки.

Анна-Мария, прижавшись к Джеку, едва не положила голову на его плечо.

Они сплели руки и не отпускали до тех пор, пока Фискер не подъехал к высоким воротам. Не выключая музыку, Макаллен открыл окно и громко прокричал: "Открыть ворота!". Они отворились, и машина въехала внутрь.

— По-моему, у мистера Большого Градусника было тяжелое детство, — едва слышно произнес Джек в ухо Анны-Марии. — Он не наигрался… перстень на его пальце — это вообще за гранью.

Автомобиль остановился возле самого входа в особняк — мощный, как английский замок.

Безмолвный водитель с усами, как у сыщика Пуаро, открыл дверь Макаллену, потом дверь со стороны Джека. Лису пришлось выбираться самостоятельно.

Дождь лил уже не так сильно, и все же, когда они попали внутрь, ноги обутого в сандалии эпидемиолога представляли жалкое зрелище.

— Я распоряжусь, чтобы вам принесли полотенце и теплые носки, мистер Гордон, — сказал Макаллен, беря колокольчик, который почти сливался с палисандровой поверхностью столика на тонких металлических ножках.

— Мистер Уиллброу, миссис Кормак, вы можете привести себя в порядок в ванной на первом этаже. Вас проводят.

Макаллен притворился, что жена министра Кормака у него впервые.

Действительно, после смерти Джессики здесь все поменялось. И поменялось в лучшую сторону.

Шаровидная ваза глубокого кобальтового цвета с ветками эвкалипта утверждала, что ее владелец — человек, который любит власть. Серебристо-зеленые листья гармонировали с оливкового-серым цветом стен. А статуэтки фараонов, установленные в нишах, казалось, оставили на живом эвкалипте иней своего мертвого дыхания.

В дверях с озабоченным лицом появился дворецкий.

— Что-то случилось, Джеффри? — поинтересовался Макаллен.

— Принесли очередную кошку, сэр. Я распорядился накормить ее и запереть на ночь в чулане.

— Ты все правильно сделал, Джеффри, — ободрительно кивнул Макаллен, поворачиваясь к гостям.

— А что это у вас гудит, мистер Макаллен? — Лис показал на бюст фараона, спрятанный в нише. — Старина Эхнатон возносит хвалу Сехмет?

— Люминесцентная лента, — ответил хозяин. — Надеюсь, вы не будете против, если я приму вас в своей библиотеке. Если вы голодны, я подниму с постели повара.

— Не беспокойтесь, — подал голос Джек. — Вы ведь позвали нас не за тем, чтобы смотреть, как мы поглощаем жиры с углеводами.

Анна-Мария взяла слово:

— Спасибо, мистер Макаллен, за ваше гостеприимство, мы не хотим чересчур вас стеснять. В крайнем случае, мы возьмем такси и вернемся в город. "Артишок" открыт до пяти утра. И я помню расположение комнат.

Макаллен кивнул, представил гостей слуге и вышел.

Прежде чем Джеффри увел Лиса, тот успел понюхать пачку белых листов, брошенных на подставку возле бронзовой Нефертити.

— Бланки для рецептов, от которых несет ментолом? Не перебор ли? Как ты думаешь, Джеффри? Яхан Шакти ки махак аани чахие!

— Никто никому ничего не должен, мистер Гордон, — важно заметил Джеффри, показывая ему путь в левую часть дома.

Анна-Мария увела Джека вправо.

Когда они остались одни, Джек притянул ее и поцеловал долгим поцелуем.

— Джекки… — слабо прошептала она. — Нам еще предстоит…

— Я знаю, — он отстранился. — Ты умница. Все эти месяцы я ломал голову, как мне проникнуть в логово нашего владыки, а тебе удалось сделать это, не затратив особых усилий. Я восхищен.

— Джек, — она заглянула в его глаза, — я хочу тебя попросить…

— Потом. — Он открыл хромированный изогнутый кран и взял мыло. — Потом все, что захочешь. Можем даже сгонять в Россию. Мне понравилась десятидневная поездка на поезде через всю страну, а ты — более приятная компания, чем старый еврей, который ездил мне по ушам со своей покойной русской возлюбленной.

Отряхнув капли воды, Джек вытер руки. Присел на край чугунной ванны с львиными ножками. Огляделся. Вынул из кармана пачку сигарет и зажигалку. Выбив одну, прикурил, затянулся:

— Как ты думаешь, Макаллен не выставит мне счет за порчу воздуха в его гигантском иглу?

— Я тебя прикрою, — намыливая руки, пообещала Анна-Мария. — Скажу, что это курила я. Но… — она выдержала паузу. — Потребую кое-что взамен, — закончила она воркующим голосом.

Джек напрягся. Область флирта была единственной областью жизни, в которой он так и не научился разбираться.

— Когда Камилла Стоунс умерла, ты сказал: "Всюду смерть. Мы сами смерть". Это цитата? Я так и не смогла вспомнить, откуда она… Если это цитата.

— Перси Шелли, — Джек с облегчением выпустил дым в сторону огромной черной раковины, установленной на постаменте из темного ореха. — Так как насчет покататься в русском поезде?

— Я так и не различаю, когда ты говоришь серьезно, а когда шутишь, Джек, — тихо ответила Анна-Мария, смывая мыльную пену. — Если ты не забыл, я…

— Ты замужем, и ты меня любишь, — закончил Джек, затягиваясь. — Придется рискнуть и поехать под разными фамилиями. Процедура развода может затянуться, хотя, думаю, в твоем случае все произойдет быстро.

Анна-Мария застыла с полотенцем в руках. Белоснежный лен казался куском льда.

— Я чего-то не знаю, мистер Уиллброу?

Джек опустил глаза вниз, изучая крупную плитку цвета темного шоколада с редкими белыми прожилками, которой был выложен пол.

— Мрамор, а смотрится как керамогранит, — сказал он с видом знатока. — У мистера поклонника Доницетти, вообще, есть вкус. Ты заметила, Ани, что в коридоре на стенах шелковая штукатурка, и она красиво переливается при каждом шаге?

Анна-Мария ждала, скользя взглядом по извилистым прожилкам черной раковины. Э вуота комэ уна конкилья — вспомнила она Лину Ломбардо. Пустая, как ракушка.

— Это ваше семейное дело, — наконец, ответил Джек. — Роберт все сам тебе расскажет.

У Анны-Марии похолодело в желудке.

— Шарлин? — Она скомкала хрустящий лен.

— Я больше не скажу ни слова, — Джек встал и взялся за ручку двери, умело погасив раздражение. — Повторяю — это ваше семейное дело. Я — сторона. Но я всегда рядом.

— Хорошо, — с большим трудом Анна–Мария взяла себя в руки. — Заставлять ждать Макаллена — дурной тон, да и мне не терпится услышать, что он нам скажет.

— Не думаю, что доктор Таблеткин знает то, чего не знаю я, — самоуверенно заявил Джек. — Мы услышим подтверждение нашим с тобой теориям по поводу смерти его жены и насчет пробы крови из мертвого тела Камиллы. У него не было возможности даже подойти к телу. Уверен, он уже перевез его в свой замок Франкенштейна. Идем?

Смыв окурок в унитаз, Джек вышел за порог и протянул руку.

Анна-Мария кивнула, приняла ее и не отпускала, пока Джеффри не привел их в библиотеку Макаллена.

Внутри пахло деревом, воском и кофейными зернами.

Одну стену занимали дубовые книжные шкафы. Другую украшали фотографии. Дэн и Джессика Макаллены на велосипедах, на каноэ, на яхте, на лошадях.
В углу — мягкий диван и продолговатый стол с пузатыми ножками. По обе стороны от стола два потертых кожаных кресла. На диване уже развалился Лис. Макаллен хлопотал возле бара с бутылками и стаканами. Он указал прибывшим на зону отдыха, спросив, будет ли кто-то виски.

Анна-Мария и Джек отказались.

Макаллен приблизился с двумя бокалами, один из которых протянул Лису.

— Я люблю сидеть лицом к выходу, — сообщил он, видя, что адвокат и жена министра все еще топчутся рядом со столом.

Джек занял кресло справа, Анна-Мария села на диван, оказавшись между владельцем "кислородного света" и борцом с микробами.

— Да не восстанет против меня мой свидетель, — пробормотал Лис, в правой руке зажав бокал, а левой перебирая четки. — А какой виски перегоняют дважды: ирландский или шотландский?

— Мавританский, — коротко ответил Джек, уставившись на Макаллена, как удав на другого удава.

Глава 7

— Кофе будет через минуту, — Макаллен отпил глоток виски. — Я взял на себя смелость подать ирландский. Джеффри готовит его великолепно. Даже мне не удается соблюсти идеальный баланс бодрящего и расслабляющего, горячего и холодного…

— Ирландский кофе не перегоняется, мистер Гордон, — уточнил хозяин дома совершенно серьезно. — Я прочитал об этом в Тибетской Книге Мертвых.

Лис поперхнулся и… промолчал. Джек поднял вверх большой палец.

— Отличный выбор для окончания этого напряженного дня, — голосом светской дамы произнесла Анна-Мария. — Вы невероятно добры, мистер Макаллен.

Он странно на нее посмотрел и ответил загадкой:

— Когда все позади, это не значит, что все закончилось.

Отставил бокал в сторону и сложил руки на груди.

— Я понимаю, что вы ожидаете от меня, что я расскажу вам нечто, не предназначенное для прессы, но я — человек дела. Чем больше человек говорит, тем меньше у него шансов стать великим.

Макаллен подарил Лису красноречивый взгляд.

— И я придерживаюсь принципа, что лучше сто раз увидеть, чем один раз услышать, поэтому потерпите еще немного. После кофе я покажу вам кое-что. А пока позвольте…

Джек подавил разочарованный вздох. Хуже нет ждать и догонять.

— Пока я буду отсутствовать, — Макаллен поднялся. — Мне хочется, чтобы вы обдумали одну вещь. — Мистер Уиллброу и мистер Гордон, я предлагаю вам работать на меня.

Лис закашлялся.

— Я не ожидаю, что вы согласитесь немедленно. — Наклонив голову, Макаллен покинул библиотеку.

— Зря я не стал пить, — Джек побарабанил пальцами по столу. — Предложение такого свойства требует осмысления… Но я уже не в состоянии думать, поэтому принимаю его, не раздумывая.

— Работать на Макаллена? — Лис запустил свободную руку в волосы. — Прощай, Дели! Здравствуй, атанор для варки философского камня! Немного не ко времени, но я согласен. Здесь нечего раздумывать, ты прав, Джек. В анкете я укажу, что мне нравится его девиз! Меньше слов — больше дела.

— А ты что скажешь, Ани?

— Я оставила в холле "Оукли" свой свитер.

— Он никуда не денется, — уверил ее Джек. — Я все равно поеду туда за мотоциклом. Устала? Потерпи еще немного.

— Все хорошо, — Анна-Мария откинулась на спинку дивана и прикрывая глаза.

Джек, вытащив пачку сигарет, оглянулся:

— Если не увижу пепельницу…

— Здесь нет даже напольных ваз, — притворно-печально уколол Лис. — И кадок с фикусами нет. И горшков с орхидеями. А стаканчик с карандашами забит под завязку… кстати, надо посмотреть, чем живет Мистер Звонкая Монета, который будет платить мне зарплату. Ручкой какой фирмы будет он выписывать мои чеки?

Опустошив бокал, Лис устремился к письменному столу благородного темно-вишневого оттенка, который эпидемиолог исследовал с дотошностью агента ФБР.

А Джек, бросив сигареты на столик, застрял возле книжного шкафа.

— Не скучно, Ани? — обернулся он через некоторое время. — Представляешь, мистер Ноль Ноль Доллар читает Ле Карре! Здесь пометки карандашом!

Анна-Мария поморгала, отгоняя дремоту, согласно кивнула и уставилась на свои ухоженные пальцы. Потом сжала их в кулаки и поднесла к губам. Нескоро она избавится от воспоминаний о той сумасшедшей русской с ее коробочками…

— А где у Мистера Большое Сердце компьютер? — ни у кого конкретно спросил Лис, и сам же ответил. — У него компьютер в голове, а монографии ему строчат секретарши-финикянки… Интересно, для чего он держит эту старомодную лампу с зеленым абажуром? Считает себя вождем, а вождь всегда прав. А оправленной в серебро лупой разбирает свой бисерный почерк…

В кабинет с подносом в руках бесшумно вошел слуга. Его сопровождала черно-коричневая кошка породы "колорпойнт". Треугольная морда, острые уши, наглый взгляд. Поведя носом, она устремилась в зону отдыха, запрыгнув на колени Анне-Марии.

Встала на задние лапки, обнюхала лицо и лизнула в щеку шершавым языком.

— Саския выбрала вас, мисс, — улыбнулся Джеффри, расставляя на столе стеклянные стаканы на низкой ножке. — Если она придется вам по душе…

— Даже когда мистер Макаллен велит убрать баннеры о пропаже кошки, ему еще долго будут приносить всевозможных животных, — заметил Джек. — Нет, уважаемый, кошка нам не нужна, мы через неделю уезжаем.

Анна-Мария заглянула в большие любопытные глаза Саскии. Прижала к себе и зарылась носом в пахнущую пылью шерсть. "Мы через неделю уезжаем…". Это томит, и это тревожит… что за этим стоит?

— Существуют кошки-путешественники, — вмешался Лис. — Непотопляемый Сэм тому подтверждение. Пережил три кораблекрушения во время войны, а потом жил в канцелярии генерал-губернатора…

Джек поставил книгу на место и вернулся в кофейную зону.

— Было время — хлестал эспрессо галлонами, — отпил Джек большой глоток. — И все равно засыпал.

— Мы можем подарить кошку Розмари Мэнси, — предложила Анна-Мария. — Девочке, кот…

— Ани, — перебил Джек. — Умение оставаться непредсказуемой — редкое умение. Я им от рождения обделен. Уверен, ты уже знаешь, что я отвечу…

— Джек…

— В целом, я не против, если ты примешь участие в судьбе убийцы, — твердо сказал он. — Должна же у тебя быть жизнь, о которой я ничего не должен знать. Обстоятельства, правда…

Он оборвал себя.

Анна-Мария молча гладила Саскию. Пригревшись, кошка урчала как маломощный фен.

— Она застрелила отца, когда ей было девять лет, — более спокойно продолжил Джек. — В девять я строил с пацанами лодку, всерьез мечтая уплыть покорять Арктику. И в то же время наши одноклассницы строили нам глазки. — Он пожал плечами. — Девочки взрослеют раньше мальчиков, это факт. Розмари осознавала, что делает.

— Лис, кофе принесли! — позвала Анна-Мария эпидемиолога. — Все нормально, Джек. Извини. Я все понимаю. Просто я все еще не пришла в себя.

И опять в глазах Джека промелькнул ужас. Он поставил недопитый бокал на низкой ножке и вернулся к полкам с книгами.

— Вау, у чувака есть несколько изданий на русском!

Анна-Мария догадалась, что, скорее всего, у Макаллена нет книг на русском языке — таких совпадений не бывает. А ложь Джека — не что иное, как способ уйти от неприятного ему разговора.

— Надо же! — Анна-Мария притворилась удивленной. — Кто бы мог подумать… и он раскусил тебя с твоими мавританскими марками!

— Сложный язык, — Джек вернул книгу на полку. — Мне не особенно дается. Часто нужен контекст, чтобы понять, что хочет сказать носитель.

— Здесь нет часов, — невпопад сказал Лис, зевая. — Скажите, а если я не откажусь от ночевки в этом гостеприимном доме, будущий шеф не вычтет пару тысяч из моей будущей астрономической зарплаты?

— Он наживется на штрафах, Лис, — ухмыльнулся Джек. — Внесет в контракт пункт, ограничивающий твою болтовню. А на Рождество ты будешь получать серебряный молоточек и серебряные гвоздики.

— Зачем? — не понял Лис.

— Неважно, — махнул рукой Джек. — Уверен, что Макаллен все продумал. Полчаса уже прошло, кстати.

Засунув руки в карманы, он нервно прошелся по комнате.

— Сколько…

Джек не договорил — в кабинет вошел хозяин. Он сменил выходной темно-синий костюм на простые брюки и фланелевую рубаху.

— Прошу прощения, джентльмены, — наклонил он голову. — Надеюсь, вы хорошо провели время.

— А вы учились в Гарварде? — спросил Лис.

— Я учился у природы, — пикировал фармацевтический магнат. — И в Цюрихе тоже. Прошу вас следовать за мной.

Он сделал приглашающий жест правой рукой.

— Миссис Кормак, — уточнил он, когда Анна-Мария собралась спустить Саскию на ковер. — Если животному с вами хорошо, нет нужды выпускать его. Там, куда мы направляемся, оно не помешает. Скорее, будет кстати.

— Мистер Гордон, чувствуйте себя комфортно, — Макаллен посмотрел на ноги Лиса в огромных полосатых носках. — Я бы предложил вам домашние туфли, если бы был уверен, что вы не исследуете мой дом в поисках Святого Грааля.

Макаллен вышел в дверь, уверенный, что троица последует за ним, не прекословя.

— У него есть чувство юмора, — шепнул Джек, когда они поднимались по лестнице, не украшенной, вопреки моде, портретами.

Идеально белые стены и узкая лента света от спрятанных светильников, стелющаяся по ступеням, как утренний туман, настраивали на мистический лад.

Джек потрепал Саскию за ухом.

— Макаллен не будет с ней сюсюкать, но киска может быть уверена, что Джеффри будет резать для нее сосиски мелко-мелко.

— По логике событий мы должны спускаться в подвал, — размышлял вслух Лис. — Не ведет же нас бада банда на крышу, в обсерваторию. Хам саб суракшит рахе!

На втором этаже Макаллен повернул налево, где располагалась спальня его покойной жены.

Гости невольно замедлили шаги. В сумрачном коридоре горела только одна лампа. Пахло сухими цветами — лавандой и ромашкой. Дверь охраняла полоска теплого, домашнего света.

Лис медленно, будто совершал ритуал, провел рукой по груди — возможно, под рубашкой висели нательные четки.

— Мадам-джи, — наклонился он к уху Анны-Марии. — Вы чувствуете? Здесь воздух… другой. Он… он не движется. Здесь… она там… в саркофаге… или ее призрак…

— Если бы здесь водились призраки, Лис, — Джек положил руку на плечо эпидемиолога. — Киска Саския уже добралась бы по твоей бороде до твоего лица… и выцарапала бы тебе язык!

— А вы что скажете, миссис Кормак? — Макаллен задержал руку на ручке двери.

— Прямо не знаю, что сказать, мистер Макаллен, — честно призналась Анна-Мария. — Мой отец говорил, что у судьбы в запасе всегда есть вариант развития событий, про который мы никогда не подумаем. И с нами случается именно этот вариант.

— Ваш отец был мудрый человек, — Макаллен почтительно склонил голову, открывая дверь. — Если вы не против, джентльмены, я войду первым.

Широкая спина Макаллена загораживала половину спальни. Едва уловимый запах цитруса, который исходил от льняных штор неяркого оливкового цвета, заранее настраивал посетителя на позитивный лад.

При жизни подруги Анна-Мария была в этой комнате дважды. Теперешний минималистичный интерьер мало соответствовал характеру неисправимой оптимистки Джессики Макаллен. Только темные бутылочки Aesop, выставленные на трюмо, напоминали о том, что в этой комнате жила активная и спортивная женщина.

Хозяин дома отошел в сторону.

В комнате установилась тишина. Такая, что было слышно, как скрипят половицы.

На широкой кровати с вытянутыми вдоль тела руками лежала… Камилла Стоунс.

Лежала как на алтаре поверх идеально натянутого персикового покрывала. На лицо умершей падал свет от ночника под белым абажуром.

Джек и Анна-Мария переглянулись и одновременно кивнули друг другу — увиденное подтверждало их версию: Макаллен перевез тело Камиллы в свою резиденцию.

Лис, схватившись за бородку, растерянно проговорил:

— Хе Бхагван, ей кья хай?

Джек с немым вопросом в глазах перевел взгляд на Макаллена.

— Вы можете подойти ближе и убедиться, что Камилла Стоунс жива, — Макаллен сделал приглашающий жест рукой и уселся в кресло, стоящее к ложу углом. Его лицо ничего не выражало.

Лис застыл, как каменное изваяние Будды. Джек подтолкнул Анну-Мария вперед, забрав из рук кошку.

— Ани, давай ты! А я подержу животное!

Анна-Мария приблизилась к кровати, как будто шла под водой, и вгляделась в черты лица Камиллы. Матовый лоб, бледно-розовые щеки, изящный нос, приоткрытые губы, раскинутые светлые волосы…

Нет, Макаллен не походил ни на психопата, ни на извращенца. Он был дельцом, который считал, что живая собака лучше мертвого льва.

Анна-Мария дотронулась до руки спящей красавицы — теплая, живая рука.

— Она проснется часов через двенадцать, — подал голос Макаллен.

— А дальше что? — отпуская Саскию, накинулся Джек. — Вы подумали, что будет, когда она придет в себя? Она хотела смерти, а что получила? Разочарование убьет ее, а виноваты будете вы!

— Никому неизвестно, что произойдет, мистер Уиллброу, — спокойно возразил король "кислородного света". — Одна из величайших тайн мира — тайна человеческого мозга, которую можно приоткрыть, но не разгадать.

А что касается женщины… — он прищурился. — Женщине нужны уважение и защита, а не любовь со всей линейкой Biotherm;a, выполненной в зеленой гамме. Вы согласны со мной, миссис Кормак?

Анна-Мария, не говоря ни слова, согласно кивнула, положив Джеку руку на плечо.

— Вы… — замялся Лис, подходя ближе к кровати и глядя на лицо Камиллы с нежностью. — Хотите жениться на ней?

— В первую очередь я хочу, мистер Гордон, чтобы вы остались в моем доме до вечера следующего дня. — Макаллен встал, мельком посмотрев на часы. — Когда мисс Стоунс очнется, ей будет приятно увидеть знакомое лицо. Вы были к ней добры в прошлом… Мне рассказали, что вы оказались единственным, кто входил в камеру к ней без защитного костюма. Она оценила ваш жест.

Лис покраснел. Легкая улыбка тронула его губы.

— А мой гражданский статус… — Макаллен засунул руки глубоко в карманы. — Меня устраивает положение вдовца. Но если мисс Стоунс предпочтет меня вам, мистер Гордон, я не буду препятствовать. — Он посмотрел Лису прямо в глаза. — Собственно, для этого вы и здесь, чтобы сохранить мою независимость. Женщины — существа привязчивые, а мужчины не умеют им отказывать.

Джек хихикнул.

— Теперь вы, мистер Уиллброу, — Макаллен повернулся к адвокату. — Мы поговорим обо всем позже, когда вы… — он перевел проницательный взгляд на Анну-Марию. — Я позвоню вам через две недели. Или через четыре. Уверен, вы приняли мое предложение о работе.

— Договорились. — Избегая смотреть на Анну-Марию, Джек коротко согласился.

— Я думаю, нашего присутствия здесь больше не требуется, — Макаллен двинулся к двери, увлекая пару с собой.

— Мистер Гордон, — задержался он в дверях. — Наверняка, вы устанете караулить сон этой прекрасной Титании. Можете воспользоваться вон тем диванчиком, — он указал на канапе со стопкой подушек, которые не ускользнули от внимания Саскии. — Джеффри принесет вам кофе и гренки. А что делать дальше, мы решим утром.

— Спасибо, мистер Макаллен, да хранит вас Бог! — поклонился Лис, усаживаясь рядом с Камиллой.

Макаллен пропустил Анну-Марию и Джека вперед.

— А вам, уважаемые, едва ли захочется провести ночь в незнакомом доме, — сказал Макаллен, когда они спускались по лестнице. — Водитель отвезет вас, куда прикажете.

Анну-Марию осенила догадка:

— Мистер Макаллен, я поняла, почему вы развесили плакаты о пропаже кошки Синди! Чтобы Камилла увидела, когда проснется, что-то близкое, родное… а собаки требуют больше внимания. Особенно овчарки.

— Вы совершенно правы, миссис Кормак, — подтвердил ее догадку Макаллен, задерживаясь на ступеньках. — Я не выношу шума. Если вы заметили, в доме нет даже тикающих часов. Тишина — лучшее изобретение человечества. И я привык делать работу чужими руками. Зачем тратить время и ходить по приютам?

— Конечно, когда вы создадите лекарство против страха, то не обидите ни Лиса, ни Камиллу, — вернулся Джек к тому, ради чего затевался этот спектакль. — Ткани мертвой Джессики не подошли, потому что ей не передались свойства гена F432.

— Вы абсолютно правы, мистер Уиллброу, — не стал спорить Макаллен. — Насчет первой части вашего предположения…

— Как бы ни сложились обстоятельства, в денежном отношении оба выгадают. А что касается дел сердечных… — он вздохнул. — Боюсь, что Мистер Ветродуй вернется к своим привычным занятиям — когда очарование спадет. Мисс Стоунс требует предельного внимания.

— Я никогда не ошибаюсь, — начал Джек самоуверенно, когда Макаллен замолчал, однако магнат оборвал его на полуслове.

— Мы все ошибаемся, мистер Уиллброу. Лекарство против страха человечеству не нужно в том масштабе, который вы себе вообразили. Уверяю вас, вы не можете знать, что у меня на уме. И я нанял вас именно потому, что рано или поздно вы догадаетесь, куда я клоню и, уверен, эта очаровательная леди вам поможет. Я предпочитаю делать работу чужими руками — но я уже сказал это.

Они спустились вниз, в прихожую.

— А если я откажусь работать на вас? — глядя Макаллену прямо в глаза, бесстрашно спросил Джек.

— Я считаю, что одна из самых главных бед человечества, это неумение уважать желания других людей, — берясь за серебристую курточку, ответил Макаллен. — Вы даже можете рассказать прессе о том, что видели, но мне кажется, что вы далеко не дурак…

Анна-Мария подавила легкую улыбку.

— Буду держать язык за зубами насчет этого дня! И пусть мы — он тронул Анну-Марию за локоть — упадем на месте и сдохнем, если расскажем о нем! Клянусь честью!

Анна-Мария согнулась в приступе хохота.

— Ваше второе имя не Гекельберри Том? — прищурясь, спросил Макаллен, показывая Джеку черный зонтик, одолженный в "Оукли". — Я распоряжусь, чтобы его вернули в тюрьму.

Помогая одеться Анне-Марии, Макаллен шепнул:

— Смех — лучшее лекарство. Не время, не пилюли, а смех.

Поблагодарив Джека за удовольствие, вызванное его приятной компанией, хозяин сделал знак рукой дворецкому, который терпеливой тенью ожидал указаний.

— Джеффри, проводите миссис Кормак и мистера Уиллброу к воротам. Я уже предупредил Стенли, чтобы он отвез их, куда они пожелают. Всего хорошего, господа!

Пожав руку Джеку, Макаллен поклонился Анне-Марии и скрылся. Джек надел свою куртку, и они, сопровождаемые старым вышколенным слугой, покинули резиденцию фармацевтического короля.

Дождь прекратился, оставив запах свежей земли.

— В Спарклинг-Редж? — спросил по-домашнему Джек.

— Я бы хотела сначала заехать домой, — ответила Анна-Мария, честно глядя ему в глаза. — Не знаю, зачем. Впрочем, — она сунула руки в карманы.

Чашка "не беспокойся — будь счастлив" на месте, а вот смартфон…

— Мой телефон… — растерялась она.

— Все еще у меня, и все еще отключен, — спохватился Джек, вытаскивая из кармана оба аппарата. — Как и мой, впрочем.

Они вышли за ворота. Джеффри распахнул заднюю дверь Фискера. Когда они загрузились в машину, слуга пожелал им счастливого пути, закрыл дверь и помахал рукой.

Водитель невозмутимо ожидал указаний.

— Подождите минутку, Стенли… — Анна-Мария взглянула в зеркало над лобовым стеклом.

Тот, подкручивая тонкие усики, кивнул.

Оживший телефон пискнул. Час назад Роберт прислал сообщение.

"Аннушка, нам надо поговорить. Я уже дома".

Аннушка. Эпизодический персонаж, проливший масло, из-за которого погиб человек. Роберт редко называл ее этим именем, используя другую форму: "Машенька", а чаще обращался на "ты".

— Пожалуйста, отвезите нас в Стэйтон, — она назвала домашний адрес.

Fiscer Ocean плавно тронулся с места и бесшумно покатил по шоссе, высвечивая фарами мокрый блестящий асфальт.

— Ани… — полувопросительно протянул Джек. Она показала ему эсэмэску. Прочитав ее, Джек тронул водителя за плечо:

— Стен, дружище, у мистера Макаллена наверняка богатый выбор классической музыки. Едва ли он будет против, если мы послушаем его любимые треки без него. Только, по возможности, что-нибудь пободрее.

Стенли нажал кнопки на черной панели — из динамиков полились звуки вальса Штрауса.

Джек взял Анну-Марию за руку и не отпускал до самого ее коттеджа, словно убеждая в мнении, что она не должна винить за случившееся себя.

В окнах прихожей горел свет. Фискер, скрипнув гравием, остановился. Перед тем, как выйти из машины, Джек обратился к водителю снова:

— Приятель, я понимаю, ты устал, но, может, это — он что-то сунул ему — немного подсластит твое терпение. — А если одолжишь мне сигаретку, я упомяну тебя в своем завещании.

В неровном свете мелькнули стодолларовые купюры. Стенли принял деньги и кивнул. Передал початую пачку.

— Надеюсь, босс Макаллен не отрезал тебе язык, — пошутил Джек, обходя машину.

Помог выйти Анне-Марии. Поправил капюшон ее куртки. Потянулся, чтобы поцеловать, но передумал. Погладил меховую опушку:

— Я подожду. Столько, сколько надо.

— Джек, — Анна-Мария провела по его щеке холодной рукой. — Роберт умеет держать себя в руках.

— Я не сомневаюсь в этом, — очень серьезно ответил Джек, провожая ее до калитки.

— Дальше ты одна, — он вставил сигарету в зубы и щелкнул зажигалкой.

Анна-Мария, не задерживаясь, прошла по дорожке, открыла дверь…

Тук. Тук. Тук.

Она едва не закричала.

Часы. Старинные напольные часы, отмеряющие время слишком… навязчиво. Словно с каждым движением стрелки говорили: "Еще одна минута прошла. Еще одна минута скончалась…".

В неживой тишине прихожей Анна-Мария сняла курточку. Расшнуровала ботинки, с удовольствием разминая пальцы. Отодвинула ногой домашние туфли, стянула носки и прошла в столовую, где тоже горел свет.

Гораздо страшнее было переживать эту сцену до того, как она произошла. Да будет свет. И был свет. Будущее, которое случилось в прошлом, а между ними двадцать шагов босиком по теплому полу, который Роберт сделал сам.

В столовой она окинула пространство взглядом новичка.

Длинная столешница кофейного оттенка. Навесные шкафы. Мойка. Кофемашина. Барная стойка с двумя высокими стульями. Ваза с яблоками. Рядом в серебристой рамке портрет Шарлин. Синие волосы, в носу кольцо, выставленный вперед средний палец.

Пошли вы все…

Ее последняя фотография.

Посредине стол на шесть персон, слишком большой для двоих. Во главе, на своем привычном месте — неподвижный Роберт. Руки на белой скатерти, вышитой белыми стилизованными цветами. Рядом нетронутый кофе в кружке с профилем Шерлока Холмса и "Шахматная Новелла" Цвейга.

— Роберт… — окликнула Анна-Мария мужа, который смотрел куда-то в пустоту и, кажется, не видел, как вошла жена.

— Я подал в отставку, — разбитым голосом сообщил муж. — Уверен, что министерство без моего присутствия выстоит.

Он оглядел Анну-Марию, которая так и не сняла футболку Джека, и произнес слова, звучавшие здесь прошлым утром:

— Любовь к синему цвету практикуют психопаты.

Оба родителя перевели взгляд на портрет Шарлин.

— Камилла Стоунс осталась жива, — наконец, сказала Анна-Мария, продолжая стоять возле одного из стульев.

— Я был уверен, что все закончится хорошо, — Роберт дотронулся до любимой кружки. — Дэн Макаллен — неплохой человек. В любом случае, никогда никого не обижал. В отличие от Донны Делано, Макаллен действительно наносит добро.

— Ты знал все с самого начала… — вопрос Анны-Марии прозвучал как утверждение. — Но зачем был весь этот… фарс?

В ее голосе зазвенели "гроздья гнева".

— Ты подсунул мне Джека, ты заставил меня испытать за один день столько потрясений, что я… — Анна-Мария повысила голос. — Что я чуть умом не тронулась! Что это было, Роберт? Что? Я требую ответа!

— Чарли умерла, — ответил муж безжизненным голосом. — Два месяца назад. В Рождество. Выбросилась из окна… Она всегда любила высоту.

— Чччч… — звук застрял в горле Анне-Марии. Она схватилась за край стола одной рукой, а второй зажала рот.

— Когда-нибудь я должен был сказать тебе, Аннушка, — Роберт отнял руки от белой скатерти и посмотрел на ладони. — Мне позвонили из жандармерии через два дня, но ты была занята рождественскими делами, и я… решил подождать. А потом… потом просто привык. Привык к тому, что ты… улыбаешься. Смеешься…

Анна-Мария, зажимая рот обеими руками, беззвучно зарыдала.

— Мне хотелось, чтобы это длилось вечно. — Роберт посмотрел на портрет Шарлин. — Первые минуты я пережил, потому что рядом была ты. И это… все. —

Он перевел взгляд на жену.

— Позвонил Джеку… — Роберт опустил глаза на руки. — Что бы ни произошло, он поможет тебе в главном — пережить смерть дочери… Он любит тебя.

Анна-Мария отлепилась от стола, прошла пять шагов и опустилась возле старого буфета, где хранилось столовое серебро. Слезы застилали глаза. Пол… теплый пол… теплый пол должен был вернуть равновесие.

"Смех — лучшее лекарство", — вспомнила Анна-Мария слова Дэна Макаллена и залилась слезами.

— Джек поможет тебе пережить смерть Чарли, Аннушка, — повторил Роберт. — Мне же с того дня… — он сглотнул слюну, будто смачивая горло. — Не хочется вообще утруждать себя речью. Я устал. Прости.

Какое-то время тишину дома нарушали только рыдания матери и отмеряющие время часы.

Тук. Тук. Тук.

Кэндимен пришел.

Тук. Тук. Тук.
Тук. Тук. Тук.
Тук. Тук. Тук.

Анна-Мария, кое-как поднявшись, дошла до раковины. Пустила холодную воду. Посмотрела, как она течет. Поплескала на лицо. Подержала под струей руки.

— Наверное, мы поедем в Россию, — сказала она треснувшим голосом, промакивая щеки бумажным полотенцем. — На Транссибирском экспрессе. Через всю страну. Десять дней.

— В Сибири сейчас тепло, — ответил Роберт бесцветным голосом. — Вчера на Алтае шел дождь. Ноль градусов. Но к концу февраля обещают тридцатиградусные морозы.

Смяв бумажное полотенце, Анна-Мария выбросила остатки в мусорное ведро. Сделала движение к выходу.

— И для путешествия, и для жизни нужны вещи, — продолжал Роберт с усилием. — Я хочу тебя попросить… Пожалуйста, оставь все на местах. Пусть будет так, как будто ты уехала на ипподром и вернешься вечером, как обычно.

Анна-Мария провела рукой по магнитам на холодильнике — достопримечательностям и сладко спящим демотиваторам-хомячкам. Задержалась на магните, когда-то сделанном Шарлин.

На картоне пластилиновые фигурки: мужчина, женщина, между ними — ребенок. Погладила большие уши…

— Хорошо, Роберт, — с трудом выдавила она, снова начиная плакать.

Казалось, сердце стучит лишь потому, что стучат в прихожей часы.

Тук. Тук. Тук. Кэндимен здесь. Вы хорошо себя вели?

— Можешь иногда приезжать сюда, — Роберт встал. — Иди, Аннушка.

Он взял ее руку. Сжал.

Холодная, сухая рука.

— Могу я попросить?

— Да.

— Ты помнишь Карлоса Делано?

Роберт кивнул.

— Если тебе не сложно, найди ему такую работу, чтобы хватило на билет в Сибирь.

— Я сделаю. — Роберт посмотрел ей в глаза. — Иди. У тебя был тяжелый день. И…

Он отвел взгляд.

— Не казни себя, Аннушка. Так сложились обстоятельства. Не казни себя.

Анна-Мария пожала руку мужа и, не говоря больше ни слова, покинула столовую.

Натянула носки.

Обула сапожки Шарлин для верховой езды. "Мама, я не хочу кататься на лошади! Я боюсь лошадей! В манеже жутко воняет!". Надела ее серебристую курточку. "Ага, все придут в джинсе, а я, как бабка, в мехах!". Сунула руку в левый карман. Вытащила зашарканную пластмассовую кружку.

Don t Worry Be Happy

Хочешь быть счастливым, будь им.

Анна-Мария поставила подарок Анжелы на подзеркальный столик и покинула дом. Сделала несколько неуверенных шагов. Остановилась. Утром она хотела посадить здесь австралийский бессмертник. Охровые, оранжевые и темно-розовые цветы. Обернулась. Подняла глаза на крышу. Красно-желтый клоун так и висел в чердачном окне, словно умер от страха, когда ему пришла в деревянную голову мысль выброситься из окна.

Вышла за калитку.

Джек курил, прислонясь к Фискеру.

— Я понял, как отличить Шопена от Шуберта, — хлопая глазами, будто разгоняя сон, похвастал он.

— Джек!

— Ты невыносим! — закончил он, бросая сигарету в грязь. — Поехали? Думаю, Стен запарился слушать, какой я крутой.

Усадил заторможенную Анну-Марию в салон, сел сам и похлопал водителя по плечу:

— В Спарклинг-Редж, дружище. Бунгало на отшибе. И можно просто в тишине, которая лучшее изобретение человечества. Утро красивое.

Анна-Мария прижалась к его плечу и обняла за талию. Тепло. Спокойно… и не надо слов.

Рассветное солнце позолотило шоссе. Фискер катил и катил по влажной трассе, как потерянная колесница бога Солнца.

Мимо проплыл баннер с наглыми глазами Синди, кошки породы "колорпойнт".

— Как ты думаешь, Ани, — спросил Джек, — А мистер Кис-Кис не узнает, если я подобью всю местную шантрапу на аферу, чтоб они завалили его хвостатыми подарками? Он — щедрый.

Анна-Мария слабо улыбнулась.

— Ответь на один вопрос…

— Когда ты говоришь таким тоном…

— Он касается не тебя.

— А, ну тогда валяй.

— Та русская… что выдирала из снега коробки голыми руками… Ты говорил, она умерла по вине того еврея, с которым ты путешествовал по России…

— Так и есть.

— А от чего она умерла?

— Знаешь, почему я согласился работать на Макаллена?

— Деньги? — предположила Анна-Мария.

Джек отрицательно покачал головой и напомнил:

— Он из тех, кто делает работу чужими руками.

— Не понимаю…

— Старик завещал мне ее дневник, — Джек почесал затылок. — На ее родном языке. Но там такой почерк страшный — хуже моего! Да и я не продвинулся в русском языке. Онегина я с переводчиком читал.

— Я все еще не понимаю…

— Если хочешь узнать причины, придется на время забыть о своих печалях, и выучить русский, чтобы прочесть ее дневник!

Анна-Мария не ответила.

— Стен, после этого поворота через триста ярдов тормози. Мы пройдемся немного.

Fiscer Ocean остановился. Вместо благодарности Джек дал визитку:

— Если попадешься на краже бензина для этого Посейдона, звони! Я отмажу тебя бесплатно!

— Джек, ты невыносим… — грустно сказала Анна-Мария, натягивая на голову капюшон.

— Самое главное, Ани, я знаю, что я невыносим.

— Спасибо, Стенли, что подвезли, — Анна-Мария посмотрела в зеркало, встретившись с усталыми глазами водителя.

— Пожалуйста, мэм. — подкручивая усы, ответил он сочным басом.

— Ну, слава богу, заговорил! — осенил себя Джек крестным знамением. — Первая хорошая новость нового дня — синьор Godfather умеет подбирать персонал!
— Пойдем, Ани?

Эти пять минут они шли, взявшись за руки, молча.

Толкнув калитку, Джек вошел первым. Подал Анне-Марии руку. На полпути к крыльцу, остановил ее, взял за плечи и показал глазами в небо: — Вон там находится звезда Сопдет. Сейчас ее не видно, потому что день начинается. Но ночью она буквально давит небосвод своим присутствием. И, чтобы поставить ее на место, Вселенная крадет у нее души живущих там умерших людей и возвращает их на землю.

Анна-Мария заплакала. Джек прижал ее к себе и долго не отпускал.

— Если честно, я замерз, — сказал он спустя какое-то время. — И устал. И сегодня после обеда у меня есть пара важных дел.

Анна-Мария виновато улыбнулась и первой двинулась к веранде, вспугнув жирного енота, который безнадежно обнюхивал пустую миску.

— А, Рокки! — обрадовался Джек. — Прости, друг, я опять забыл купить тебе Вискас. Надеюсь, у меня завалялся хлеб… но плов точно остался!

Анна-Мария, беззвучно плача, смотрела как Рокки, убежав к креслу-качалке, смешно перебирает передними лапками.

"Девочки любят енотов".

— Представляешь, тут по поселку расклеили объявления, что енотов нельзя кормить пиццей! — шевеля ногой миску, возмутился Джек. — Пусть бы те, кто распространяет эти пасквили, хотя бы ради приличия заглянули в мою берлогу!

— Я хочу познакомиться поближе с Розмари Мэнси, — думая о своем, сказала Анна-Мария.

Джек, достававший ключ от входной двери, замер.

Медленно повернулся. Серьезно посмотрел в ее глаза. Набрал в грудь воздуха.

— Я скажу один раз, — по его голосу было слышно, что тема ему неприятна, и что он с трудом сдерживает раздражение.

Анна-Мария прислонилась к перилам веранды. Сунула руки в карманы. Уставилась на курительную трубку, придерживающую свод законов над красно-зеленым кольцом старого пледа.

— Ты идешь до конца также, как и я, — Джек вставил ключ в дверь. Похлопал по карманам. — Черт, пачку я оставил в библиотеке своего нового босса… Ладно. Теперь у меня есть кому делать запасы.

— Джек… — едва слышно отозвалась Анна-Мария. — Ты… опять что-то от меня скрываешь.

— Я хочу, чтобы ты знала, — решительно начал он. — Розмари Мэнси это волк в шкуре овцы. Девчонка спланировала убийство своей матери. Мама была к ней строга — по мнению Розмари, разумеется. Она застрелила отца, поставив на то, что Джейн возьмет вину на себя… Маму поджарили на электрическом стуле. А папа стал разменной монетой. Фигурой — типа коня, которой жертвуют за мат в три хода.

Анна-Мария посмотрела на Джека совершенно мертвыми глазами.

— Прости, — Джек подошел совсем близко.

Взял ее руки. Поднес к губам. Подышал.

— Я должен был это сказать. До того, как ты… решила нанести добро.

Анна-Мария расфокусированным взглядом смотрела на его желтоватые пальцы.

В глубине веранды фыркал енот.

— Не ворчи, Рокки, — Джек отпустил руки Анны-Марии. — Сегодня тебя кормит новая хозяйка. Привыкай. Но хорошая новость в том, что теперь ты будешь есть из чистой тарелки!

Джек широко распахнул дверь бунгало. Протянул руку. Анна-Мария собрала волосы в узел. Отпустила. Рокки подбежал к ее ноге и, урча, обнюхал голенище сапожек, купленных для Шарлин.

Джек снова похлопал себя по карманам.

— Черт, да. Сигареты…

Рокки запыхтел.

— Ани, он злится!

Она молча смотрела то на Джека, то на Рокки.

— Ок, момент. — Джек скрылся в доме, вернувшись через минуту с кастрюлей.

Вывалил плов в грязную миску.

Минуты три они наблюдали, как енот жадно поглощает рис.

Прикончив еду, зверь фыркнул и убежал, не услышав, что хозяин бунгало читает по памяти Шелли.

Не буди змею, позволь,
Ей забыть свою дорогу,
В луговой траве ползти,
Как во сне, к лесному логу.
Не тревожа по пути
Мотыльков спокойно спящих
В колокольчиках дрожащих,
И, звезду не задевая,
Что в траве лежит живая.