Джентльмен наизнанку. Версия 1

-- Сегодня на ужин, -- граф обвёл рукой огромный стол, на котором были нагромождены сервизы — суповые, чайные, десертные и ешё Бог знает какие, -- только всё самое лёгкое и изысканное! Для нашей драгоценнейшей….
-- Граф, граф, -- на мгновение закашлялась Элиза, -- всё это очень хорошо, но когда ж вы МЕНЯ-то кусать будете? Я готова, знаете ли, давно, -- и показала изящную, словно лист гладиолуса, шею.
-- Вы ещё не Невеста, -- возразил граф, между делом пожёвывая веточку петрушки. — Вот когда обнаружите неподдельную — я повторяю, не-под-дель-ную  способность (и не только готовность!) ею стать, то поговорим. Пока же — угощайтесь.
Она подцепила ножом кусок торта «пралине».
-- О, а у вас превосходный выбор, -- сказал граф. — Я назвал этот торт „Pralinet de Stalinett’’, в честь моего хорошего друга — Малыша Сосо. Он родится лет через сто. И тоже (хе-хе) прольёт много крови.
-- Всё-то ваши вампирские истории, граф. Расскажите лучше что-нибудь ближе… к нам. Попроще и понятнее.
Драгомир не стал уточнять, что в его Маленьком Сосо ничего вампирского отродясь не было (она бы не поняла). Просто сделал не вполне определённый жест. Сухие артрозные пальцы изобразили в воздухе непонятную фигуру, или, может быть, траекторию.
-- Дорогая моя, для того, кто живёт в обе стороны сразу — и спереди, и сзади временной шкалы — понятие «ближе к вам» расплывчато. Я видел зарю мира. Чувствовал на лице и руках юное солнце. Видел, как из воды вышла суша, а потом на сушу — тот, кто стал человеком. И если бы в Раю не возникла заварушка: кто же, собственно, будет людьми заниматься… и если б я не был так неосторожен, что сказал вслух своё мнение…
Тут он замолчал.
-- Ну же? — спросила Элиза.
-- То я был бы не в пример счастливее, -- вздохнул граф. — Потому что, как и вы, знал бы лишь то, что ждёт меня до смерти, не позже. Согласитесь, это очень неприятное ощущение, когда приходишь к жене с войны, а она тебя ухватом гонит, так как по документам ты давно зарыт под кустом, и даже где этот куст — ни для кого не тайна… Нет, мисс Арден. Вряд ли я могу что-то простое, да ещё и ближе к вашей жизни, рассказать.
-- Так расскажите то, что по душе вам, -- небрежно бросила она. — На меня, правда, такие истории наводят отвратнейшую скуку, но я уж постараюсь вести себя хорошо. И послушаю…
Граф вздохнул. Налил себе ещё янтарной жидкости из кувшина. Медленно, негромко начал:
-- Девушку звали Габриэль. Иногда — Гноринэль; так называла она себя ради шутки, во время посиделок с подругами… Иона говорил «Гиацинта», и это девушке не меньше нравилось, но всё-таки она упорно настаивала, что имя ей не подходит, и, если она согласится стать «его Инцей», то после свадьбы. Граф, понятное дело, умолкал и — вместо ответа — рассеянно гладил светлые волосы…
Невеста, как он её упорно звал (почему, не объясняя) -- была маленькой и хмурой, нескладной и смешной. В этот миг, на пастбище, засунув косы под кушму и наглухо запахнув доломан, она могла сойти за мальчишку, но ступни — слишком маленькие, да к тому же враскорячку, несерьёзные и несуразные для мужчины — выдавали её.
Она трудолюбиво пасла овечек, зная: их подстерегают монстры — Тёмный Хаген, считавший себя хозяином здешних гор, хотя сам был с Рейна, двухголовые великаны типа Яноша, которому его светлость уже когда-то давал укорот, и прочая несыть. Так что от неё требовалась недюжинная храбрость — барский-то скот выгуливать.
И действительно, вскоре появился Янош.
-- Можешь со мной делать что хочешь, -- буркнула Инца, -- только скотину не тронь. Ведь не моя — хозяйская!
-- Значит, готова собой пожертвовать, -- великан умилённо прищурился, -- лишь бы барских овец спасти. Это хорошо; это мы любим…

-- Сколько можно, великан? Ведь всё равно знаешь: придёт хозяин, вспорет тебе, обжоре, брюхо и меня вызволит.
-- Авось не успеет, -- хохотнул двухголовый. — Я с тобой разделаюсь в два счёта!
И он шагнул к ней, разевая кривозубый рот.
Но тут с неба свалилось что-то большое и чёрное, на вид ужасно напоминавшее летучую мышь. Впрочем, это была НЕ летучая мышь (хоть великан того  -- пока -- не осознал).
-- Драгомир, -- вся дрожа, прошептала юная селянка.
Граф уже стоял на двух ногах. Лицо его всё ещё было тёмным и сморщенным, но теперь — человеческим (что вообще-то для графа было редкостью). Сам собою, из ниоткуда, нарисовалась, вместо пышных чёрных кудрей, чёрная же шапка, за секунду преобразившаяся в цилиндр. Крылья теперь свисали как плащ. В этот миг он очень напоминал того молодого барчука (изрядно потрёпанного Тёмной Госпожой), которого она в своё время гнала из хаты рогачом. «Ах, сколько же лет назад это было… Кто б знал, что между нами всё вот ТАК повернётся?!»
-- Ты, брат, девчонку мою обидел. А ну кайся!
-- И не подумаю, -- великан сердито мотнул обеими головами сразу. — А хочешь явить свою силу в поединке — милости прошу!
Граф рычал, как зверь; опять, на ходу, менял облик, превращаясь в волосатого монстра — веретенообразное тело, глаза, торчащие прямо из брюха, восемь кривых зазубренных конечностей… Девушку чуть не стошнило. Она увидела, как граф (или то, ЧЕМ стал сейчас граф) лезет на Двухголового, как он облапил его, выкатил мощные клыки, и… И… Пастушка в ужасе прикрыла глаза.
-- Ну-ну, девочка. Всё кончено.
Он складывал крылья; когтищи с зубищами понемногу уменьшались, становясь обычными по размеру… Иона вновь принял облик человека. Ну, а великан, понятно, был мёртв, Габриэль  и овцы — спасены («главное, что овцы!») Драгомир торжествующе распахнул объятия для неё.
— Габи…
-- Мне не нравится это имя. Больше хочется быть Гиацинтой.
— Отлично… Инца!
— Ну уж нет, ваша светлость, Инцей будете звать после свадьбы.
— Свадьбы? Какая ж ты, однако, торопливая… -- он наклонился, чтобы поцеловать девушку, но та отодвинулась осторонь.
-- Ай-яй-яй, барин. Невоспитанный вы, вот что! Грубый, неласковый.
Граф Драгомир усмехнулся.
-- Дал же Господь Невесту...
-- Дал же дьявол жениха! Сначала — ухватом по рейтузам, да так, что они треснули…
-- Не вспоминай, фу-у!
-- …и голый зад виконта Драгомирова был виден всему селу! Зато сейчас -- «лапушка моя, милочка, самой судьбой наречённая». Остыньте, граф, -- она вновь увернулась от его поцелуя, рванулась в сторону и, высвободив воротник, припустила вниз по склону. Иона с улыбкой глядел вслед…

-- И как? — спросила мисс Арден. — Сложилось там у них… хоть что-нибудь?
-- «У них» — не знаю, -- мрачно ответил Драгомир, -- и дай-то Тёмный, чтоб я ошибался насчёт «них»…. а вот касаемо нас я бы, гхм-м, кой-какие прогнозы посмел построить. Но для этого надо, чтобы вы, my darling, сами захотели того. — Он взглянул на часы. — Ровно восемь. Докушаете без меня?.. Пралине, разумеется. шикарен, но я иду почивать.

***

Следующим утром после ужина Лиз проявила преступную неосмотрительность, задевши локтем античную вазу, которая немедля рассыпалась в хлам. Элиза от души надеялась, что граф не заметит — он же сразу, без слов, указал ей на обломки. Тогда она, уже не таясь (и — про себя — плюнув на все последствия), спросила, что ей за это будет. Драгомир съехидничал, сказав, что пожрёт её плоть, как тот великан на пастбище — и ахнул: «Ой, я проговорился!» Но Элиза, вопреки ожиданию, не ужаснулась. Она… прыснула. Людоедские шуточки хозяина лишь позабавили ее.
-- Давайте всерьёз, -- негромко сказала горничная. -- Если вы вкусите моей плоти, ваша любимая вернётся?
-- Не будем об этом, -- страдающе взмолился хозяин, но глаза его говорили совсем другое: да, да! Это часть обряда.
Лиз смущённо отвернулась — ибо видела, как трудно её другу в таком возбуждённом состоянии поддерживать разговор. И внезапно взгляд её упал на картину, небрежно заткнутую в пыльный угол. По первому впечатлению -- совершенно обычная, каких сейчас в любом богатом особняке пруд пруди. Сюжет был банальный, его светлости недостойный: Адам и Ева в раю, змий-искуситель подле их ног; как подобает, на картине также имелась пара кроваво-красных яблок. И ангел, чьи босые стопы, по неведомой причине, пугали. («Наверно, сказать „тревожили“ — а то и „будоражили“ -- было бы правильней», -- подумала мисс Арден, хотя ей, как благовоспитанной молодой женщине, чувства эти были не слишком-то ведомы).
-- Его зовут Уриил, -- хозяин заметил, куда она смотрит, и улыбнулся. То, что девушка наконец-то отвлеклась, было для него как бальзам на душу.
-- Ангела?
-- Ну да!.. В настоящее время, как и сам я, обретается в какой-то европейской столице. Дон Уриэль Парадизо, вполне достойный господин.
Элиза ошарашенно молчала, не зная, принимать его слова как шутку, или...
-- Вообще, -- продолжал граф, -- именно он всегда мне казался наиболее… как это назвать?.. вменяемым, уравновешенным, что ли. Прочие ангелы — как правило, безумные фанатики; он же...
-- Вижу, вы с этим народцем хорошо знакомы, -- перебила его Элиза: не спрашивая, но констатируя факт.
-- Да, милая. Мы по сей день добрые друзья, невзирая, что из-за того скандала с Евой меня в раю не слишком жалуют.
«Скандала», -- она всё-таки удержалась от смеха, правда, с большим трудом. -- «Надо же! Впрочем… Теперь я готова поверить вам, ваша светлость».
Но тут её взгляд снова коснулся картины, и девушка еле слышно ахнула: Драгомир, действительно, не лгал. В плече у Евы была ещё не зажившая рана, даже, наверное, «разрыв» — недоставало крупного куска мяса.
-- Это сделал змий? — вопрос был риторическим.
-- Что «это»? — недовольно насупился его светлость, но Элиза видела: он понял.
-- Ну… -- она кивнула на полотно. Граф проследил её взгляд; усмехнулся; цинично поджал губы.
-- Да, девочка. Змий… Кому ж ещё.
«Я так и думала», -- удовлетворённо отметила про себя Лиз. Возможно, «вкусить Евиной плоти» на языке неведомого живописца означало совсем другое, но она предпочла не брать это в рассуждение. Как и то, что живописец ей, скорее всего, известен.
-- Я пойду к себе, -- прервал размышления девушки Драгомир, -- позаботьтесь минут через тридцать подать мне в кабинет чаю и пирожных с кремом.
«А Невеста?.. А её освобождение? Мы ведь не договорили».
«Ни-ни, деточка», -- мрачно усмехался граф. -- «Ни-ни!»
«Так когда же?» -- без слов спросила служанка.
«Не сейчас… Только если будешь готова».
Скрепя сердце, мисс Арден смирилась; больше уж ничего не оставалось делать.

***

«Тёмным князем клянусь, до чего больно-то вспоминать!»
Маленькая, но крепкая, в простом и лёгком жакете, словно модница со Стрэнда, слегка заломив круглую шляпу, Невеста плясала перед ним; тень её скользила старому шкафу, по спинке кровати, по шторам. Там, за шторами, пусть не в полную силу, играло зарево — то есть, брезжил рассвет.
-- «Ох... я ещё способен во время Танца отвлечься на посторонние мысли?!»
Граф не хотел признаваться самому себе, что именно этого он сейчас желает: не думать о Невесте. Не смотреть на неё.
«Что ж, раз тебе так больно -- не сознавайся. Хуже, чем есть, уже не будет. Но ты и так все это прекрасно знаешь».
Драгомир почувствовал — трупное окоченение сводит ему руки и ноги. Плед больше не мог согреть, шёлковая сорочка пропиталась холодом, а смех Невесты ранил сердце — пока ещё не совсем застывшее, хоть уже и скоро. Кладбищенскую фазу граф ненавидел больше всего. «Нет. Просто — ненавидел...» Но ведь нельзя же, в самом деле, сказать, что он ненавидел Гиацинту? И ту сладкую боль, которой отзывался каждый её приход.
«Думай, думай», -- велел он себе, как всегда в такие утра, -- «пока ещё можешь, думай о пустяках. Потому что через пару минут ты будешь безжизненным брев...»

 Внезапно боль прервалась. Граф успел сдавленно выдохнуть, но сознание тут же помрачилось. Он снова утратил власть над своей псевдожизнью, позволил драгоценной субстанции вытечь из тела -- «кувшина», как если бы в нём была трещина.
Очнулся Драгомир только в момент, когда пришла Элиза.
-- Г-г-д-де т-тебя носило…
-- Тише, тише, -- горничная успокаивающе приобняла его за плечи. — Давайте снимем сорочку, граф; я сделаю вам инъекцию.
-- Ты такая тактичная, -- несмотря на холод («До сих пор не прошёл!») и судороги, он не мог не усмехнуться. — Это не инъекция, ma chere, это совсем по-другому наз…
-- Вам вредно болтать, -- насупилась Элиза. — Молчите, или позову миссис Джонстон. Она-то с вами церемониться не будет, в отличие от меня.
«Ты и... такой... бываешь, ага. Ехидная грымза». Снова усмешка. «Совсем… Ну совсем как она. Тогда. В прошлом».
Переливание крови, впрочем, возымело действие — но наш герой, как обычно, ощутил это не сразу. Добрых три четверти часа Лиз сидела рядом, пока он, уподобленный бревну, недвижно лежал. Гладила его по волосам, целовала. Зная, что граф ничего не почувствует — всё равно не хотела отступаться.
-- Ну хорошо, иди, -- сказал он наконец. Ткнул кулаком ей в бок — слабо, но всё-таки достаточно для того, чтоб девушка поняла: он уже владеет своим телом, как раньше. Вот только мисс Арден совсем не спешила уходить.
-- Не льсти себе, -- опять вздохнул он. — Ты пока ещё... не совсем она.
 Он знал, что служанка почувствует подвох в этой фразе — остроты ума ей хватало. И поэтому искоса воззрился на неё: как, мол, среагирует? В глазах мисс Арден затеплился крохотный огонёк — больше, наверно, сочувствие, чем ирония… Граф, правда, сейчас и недоброму, горькому сочувствию благодарен был.
Тогда-то (и только тогда) она ушла. Драгомир откинулся на бархатные подушки и прикрыл глаза.

***

Графский замок стоял посреди равнины, вдали от шумных лондонских улиц и скверов. «Только у Тёмного, на Рейне, более мерзкая нора!» -- говорил хозяин. Деревья не шелестели здесь листвой, крестьяне — подданные Ионы — предпочитали, даже посещая замок, ни с кем не разговаривать, и поэтому девушка чем дальше, тем больше убеждалась в правоте хозяина, который называл их пребывание здесь «псевдожизнью». Ни радости, ни грусти здесь не было в помине. Только снег по обочинам тракта, грязный и противный. Почему грязный, не знала ни миссис Джонстон, ни сам Иона Драгомиров. «Эманации псевдожизни, моя дорогая. Не более того», -- говаривал он. Ну а когда Элиза спрашивала, что такое эманации, граф пожимал плечами или переводил разговор на другую тему.
-- Если бы тут, по крайней мере, были волки, -- вздохнула она как-то раз, -- или ваши три невесты, граф… Я была бы рада и такому обществу. А то все снег да снег! Ничего, кроме...
-- Какие три невесты, душенька?! — не выдержал Иона. — Меньше читайте бульварных романов! У меня была всего одна. И я вам, кстати, про неё уже говорил.
-- Я — не Инца, граф.
Он смеялся:
-- Пока — да...
В замке было мрачно. Одиноко. Тоскливо, чтоб не сказать проще: тошно. Молодая горничная привыкла совсем к другой жизни. Долгие утренние беседы с графом, и её упорное (а ныне, пожалуй, притворное) нежелание согласиться, мол, она-то и есть Невеста, служили для девушки хоть каким-то развлечением. Время шло; она привыкла к хозяину («притёрлась к нему», -- поправила себя мисс Арден); стала находить в нём привлекательные черты, и… жалеть. Это было странно — а всё-таки, мысль о скором освобождении прекрасной (и в то же время -- ужасной) Невесты больше не казалась Элизе таким чудовищным замыслом, как сначала.

Время шло. Она перелопатила кучу книг в графской библиотеке (в основном — по валашской и далматской истории), нашла несколько упоминаний о лихой красавице Габриэль, выставившей из хаты пьяных уланов (не было ли среди них кого покруче, повесть умалчивала), упоминание о смерти пожилой графини Инцы (полностью — Гиацианта), матери некоего неназванного «виконта»... и старую легенду о муже, вернувшемся к жене после своей гибели в битве, поскольку задолжал ей одну ночь. Из всего этого образ Невесты, как ни бейся, не складывался; что-то она упускала… и это «что-то» было главным. Потому что иначе было не понять: как Драгомир разглядел Невесту в ней?! Но мисс Арден казалось, что разгадка всё же рядом. Вот та сакраментальная картина, с Адамом и Евой… то проклятие, которое он заслужил, тогда, будучи в Раю… Тут к Тёмному не надо ходить, достаточно просто сопоставить: был заложным покойником чуть ли не от рождения (ну хорошо, скажем — от самого своего вочеловечивания); юный, наивный и романтичный  -- а также, увы, стопроцентно мёртвый и довольный этим — явился к своей наречённой (ещё не Невесте). Габриэль, конечно, обрадовалась столь скорому возвращения своего дружка с войны, но что-то странное в нём почуяла. Может, и до постели-то не дошло. Может, как и сама Лиз, она это ощутила ещё за ужином. И всё же не прогнала. Вот что пугало Элизу сильнее всего. Любить Драгомира -- значит принять его проклятие, согласиться стать частью древнего обряда.
«И я уже почти согласилась», -- с ужасом поняла мисс Арден.

***

На дальней окраине Ист-Энда, в унылом, грязном коттедже с покосившейся крышей, в комнате, которая была и салоном, и кухней, и спальной сразу, седовласый фон Хельсинг сидел перед зеркалом, доверчиво уставясь в медную гладь меж двумя свечами и до пор надеясь на какой-нибудь отклик от Лизы.
Пришёл Том. Его тяжёлые тупоносые башмаки застучали по лестнице; немец слышал, как он вытирает ноги на рогожке перед дверью; судя по этим шагам, юноша был явно не один.
-- Это корреспондент, -- сказал адвокат, входя в импровизированный салон и представляя своего нового друга: невысокий, рыжий, бледный и длинноносый -- в общем, типичный лондонский щелкопёр.
-- Мистер Уолтер, -- сказал Том. -- Он планирует написать о нас репортаж. Про то, как мы смело боремся со слугами сатаны...
-- Вы думаете, это поможет вернуть Элизу? -- фон Хельсинг мрачно посмотрел на него. -- Я вас разочарую, мальчик мой. Вчера довелось мне залезть в Общенациональную Валашскую и Далматскую энциклопедию начала так шестнадцатого века (почти что новое время, хе!) И вот то, что я откопал там, явно не для...
Он умолк. «На автомате» махнул -- или встряхнул? -- рукой, почти даже не снимая со стола. Столь же мрачно опустил голову, давая понять: разговор -- тем паче в присутствии третьего -- вряд ли состоится.
-- И всё-таки, что вы нашли? -- Том Рив был напорист; корреспондент тоже (со скрытым нетерпением) ждал.
Не сразу, но фон Хельсинг заговорил.
--...Вовсе не так уж трудно, право, -- произнёс он, словно в трансе, глядя перед собой, словно пытался что-то прочесть в пустом воздухе, и не обращался ни к кому конкретно. -- Вовсе не трудно определить дату смерти старой графини, сличить её с годами жизни простой крестьянки Габриэль, у которой жених погиб на войне за несколько недель до этого предполагаемого дня, узнать, что фамилия его Драгомиров, а по имени -- Иона. Потом мы, значит, лезем в фольклорные повести, баллады, сказки и всё такое прочее...
(«Его прихватило», -- шепнул Том журналисту. -- «Случается иногда. Меньше всего хотелось бы оказаться невежливым, но ваше присутствие тут и вправду...») Старый немец тем временем продолжал:
-- И находим куда более старую о мёртвом женихе — не просто, заметьте, павшем на войне, но вернувшемся, поскольку одну ночь подруге задолжал — это банальный сюжет, а у нас всё намного сложнее: он до того ещё бросил вызов смерти...
Хельсинг замолчал.
-- Давно, -- изрёк он в конце концов, ибо превозмог себя, пусть на мгновение, -- очень давно заключил сделку с силой мра…
Из его горла вырвался сдавленный хрип; по нижней губе потекла кровь.
-- Выметайтесь!! -- с горьким вздохом, едва ли не укором, бросил Том журналисту.
-- Как? Я ведь...
-- Ему плохо. Сами не видите? Где-то час ещё придётся откачивать. Если вам невтерпёж...
Том грубо и без особого сочувствия посмотрел на репортёра.
-- Можете подождать за дверью. Тогда все и обсудим.

...Они долго говорили о том, на что намекнул старый немец. О том, что граф Драгомиров, скорее всего, бессмертен -- и был, давно уже был таковым, когда явился своей наречённой (заметим в скобках, не суженой и даже ещё не Невесте!) после страшного фронтового ранения. Что корни этого бессмертия тянутся в очень, очень древние времена.
-- Когда люди были обезьянами? -- спросил репортёр.
-- Когда людей выперли из Рая, -- хмыкнул Том. -- Большего -- подчёркиваю, БОЛЬШЕГО -- нам знать не надо!
То есть, оба, конечно, понимали, что это может оказаться, мягко говоря, сплошным гипотезированием, а без обиняков -- так вообще вымыслом и отсебятиной; только «разве ж оно для хорошей статьи помеха?» -- ухмыльнулся Уолтер.
Наконец, Том вернулся в комнату. Фон Хельсинг — вот чудо! -- был в полном порядке. Капля крови исчезла, речь снова стала гладкой... «Уж не спектакль ли это был? Но зачем?!»
Немец улыбнулся Тому, словно знал наперёд его мысли. Неуютное ощущение словно бы закралось молодому человеку за шиворот, как противная, когтистая и весьма царапучая кошка: ныне он лишний раз имел возможность удостовериться, что у старика -- свои тайны, и не всегда он лично, Томас Джордж Виллем Рив, бывает к этим тайнам допущен.
«Главное -- выручить Лизу», -- не менее хмуро, чем всегда, решил Том про себя. -- «Немцу, наверное, важно что-то другое -- и я знаю, что именно: одолеть старых врагов. Не герра Хагена, так кого-то из его Тёмных друзей. Не их, так вампира. А я — лишь подсобное средство». Но, пока им по дороге, Том всегда может рассчитывать на помощь немца; «дай Бог, чтоб ещё очень долго так было». В одиночку он не справится, это как пить дать, с учётом того, что ему ведомо о трансильванском князе. А вот газеты и другие средства информации на свою сторону привлечь -- это, действительно, мысль отличная!
Он испытующе (пардон за трюизм!) смерил взглядом своего спутника, и выдавил из себя:
-- Чаю, герр Хельсинг?
На очаге как раз забулькал котелок. Отвар из малины, мелиссы, мяты и прочих успокаивающих трав (Том в очередной подумал, а нет ли там бузины либо вовсе хмеля); самое то после долгого, трудного дня. После пребывания в скорбях неизбывных, в безднах горя и в глубочайших расселинах души, где царило сплошное уныние, тёплый напиток неминуемо возвращал к жизни. Заставлял почувствовать себя, как говорится, «здесь и сейчас». Интриги Драгомирова отступали на задний план перед простым домашним уютом.

***

Журналист Уолтер навис над столом, который был весь устлан кипой грязно-жёлтых листов.
«Известно», -- писал он, -- «что этот „Иона“ — не кто другой, как сам дьявол! Он может скрывать сей факт, сколько ему угодно, однако ж нынешняя реальность именно такова: владыка ада ходит рядом с нами, носит импозантное чёрное платье, щеголяет новенькой тростью и белыми перчатками, в общем -- изо всех сил старается сойти за джентльмена. Оно бы и неплохо, ежели трезво рассудить: то, что сатана хочет выглядеть хотя бы ненамного более культурным и утончённым (заметьте, дорогой читатель: мы не говорим «стать», мы говорим -- «выглядеть»!), есть знак, что в его чёрном сердце всё же наличествует тяга к идеалам Добра.
Но… скажем начистоту, не ходя вокруг да около: сей, презревший закон тленности и бренности сущего, ибо имеет, простите за выражение, билет в обе стороны — и «к нам», и «к ним» — может ли быть назван воспитанным или хоть сколько-то утончённым? Вот в чём вопрос, дорогие читатели, повторим мы вслед за принцем Гамлетом.
Преступление против рода человеческого, совершённое некогда в эдемском саду, ещё можно простить: Враг в ту пору — давайте уж честно — был молод и наивен. Мы вполне готовы представить его проказливым мальчишкой, и согласиться: двигал им азарт, ничего более!.. Но вот то, что проклятая тварь и поныне плевать хотела на естественное право всего живого -- увядание (выражаясь чуть более просто — право на смерть)... а также то, что Драгомир приобщает других к своей псевдожизни, находя удовольствие в скрытых экспериментах и издевательствах над людьми, несомненно даёт любому британцу право называть его недостойным войти в элиту нашей великой империи…
Поверьте на слово, читатель: нам всё равно, что м-р Драгомиров — дьявол. Пусть бы даже м-р Драгомиров был сладострастным фавном или приапом, сие не так бесило бы нас! То, что он, при всех его громадных амбициях и самомнении, джентльмен наизнанку — гораздо хуже».
-- Алло, Том? Статья закончена. Да, она будет иметь успех, не сомневайтесь! Публика любит, когда столичную знать поливают грязью. Ага, ага. Сделаем упор именно на это.  Джентльмен наизнанку!.. Олл райт, до связи.
Он положил трубку и откинулся на стул, вытянув длинные ноги с чувством абсолютного удовлетворения. «Если это не поможет нашему Томми вернуть подругу — то я буду не я!»

***

«Дейли газетт» пришла к полудню.
-- Жалкие людишки, -- пробурчал Драгомир, бросая её Элизе через стол. — Решили, значит, попортить реноме. И кому?
-- Вы, я вижу, задеты, ваша светлость?..
-- Да ничуть, милая. Это всё — лишь булавочные уколы; я давно проклят и не боюсь ничего. Кроме… кроме…
-- Договаривайте.
-- Кроме того, что вам, мисс Арден, будет плохо. Сии грубые пейзане находят удовольствие в том, чтобы травить именно тех, кто всерьёз не может ответить.
-- С чего вы взяли, будто я…
-- Да потому что не первый день вас знаю! Вы останетесь со мной — и будете изо дня в день молча терпеть, когда полетят булыжники, разобьются стёкла, парадное будут мазать собачьими экскрементами. Ради меня вы и не такое согласны выдержать. Но в сердце вашем будет копиться тайное недовольство; потом оно перерастёт в гнев, потом — в раздражение и разочарование… ну, а потом вы начнёте говорить мне в лицо всякие гадости. Мы поссоримся, вы проклянёте меня и пойдёте за помощью к Хельсингу. Что, я неправ?..
Девушка сокрушённо молчала.
-- Я отпускаю вас, мисс Арден, -- граф обнял её. Спрятал лицо в пышных кудрях Элизы. — Я вас в плен взял, стало быть, сам же из этого плена и… Ну, вы поняли.
-- Значит, Невесту мы не освободим?
-- Лучше пусть она вообще не выйдет на волю, -- с досадой пробурчал Драгомир, -- чем выйдет, используя ваши злость и  гнев. Тёмные чувства — тем более, со стороны такого прекрасного созданья, как вы — это вообще не средство спасти положение.
Девушка заплакала.
-- Я не… Я не была к такому готова!
-- Я тоже, милая, -- вздохнул Иона. — Ваш Том и его, кхе-кхе, странный друг знают, куда бить.
«Это первый раз», -- подумала Элиза, -- «как я от него такое слышу...» Раньше бы граф ни за что не признал своё поражение. Видно, любовь крепко — и резко -- его изменила.
Она склонила колени перед своим пленителем и (как ни поразительно) единственным, кого любила.
-- Прощайте, ваша милость.
-- Какие уж  т е п е р ь  между нами церемонии, родная! Можете звать просто — Вельзевулом, -- и он мягко, почти без страсти, поцеловал её в лоб.


***

-- В той жизни, в той стране --
Мы снова там.
Мы сами -- боги лестничных площадок.
Как у богов, безмерен наш достаток:
Пух тополей и голубиный гам.
Мы боги. Мы друзья. Мы так щедры,
Что, кажется, вовеки будем живы.
Нам не страшны приливы и отливы
Людской игры. Мы, боги, вне  игры...*

(*стихи Евг. Сухарева)

***

В прессе появились карикатуры: граф-вампир, в сюртуке и цилиндре, но с мордой уродливой  мыши, пытается приставать к роскошным блондинкам.
Мальчишки на улицах бегали и пели:

-- Иона ваш не джентльмен,
Не джентльмен, не джентльмен,
Иона ваш не джентльмен,
Плохой ваш граф, О!..

Королева Виктория, прозванная также Глорианой, поскольку именно в её правление Британская империя добилась мощи и славы, читала «Дейли газетт».
-- А где же это, -- спросила она у служанки, -- обретается граф Драгомиров?
-- Ох, и не знаю, сударыня, -- отозвалась та. — После скандала, вызванного сиею публикацией, граф изволил надолго удалиться от света, …
-- Жаль.
Она задумчиво коснулась пальцем газетной страницы.
-- Знаете, Мэри… я бы, пожалуй, не отказалась побеседовать с самим сатаной.
Служанка усмехнулась краем губ.
Она, конечно, не сказала госпоже, что граф никуда не делся из своего замка. Большинству лондонских женщин... импонировал сей великий грешник, и королевская служанка была рада, что хоть так, молчанием, сумеет ему помочь.

***

Она проснулась. Тесные серые стены; тусклый рассвет в каптёрке на чердаке, где сейчас ютился Том. Клопы — такие большие, что твой крыжовник; снуют по полу и простыне… Самого Тома здесь не было. Ушёл, наверно, к Хельсингу выпивать.
Элиза встала. Накинула поверх сорочки халат.  Спустилась вниз, в кухню. Налила себе кофе (мутный, грязный, с гущей — но всё ж таки… Не в её теперешнем положении брезговать).
«И всё-таки, мы — не в той стране. А в очень даже реальной Англии. У меня нет выбора; Том, прости! С ним я не могу остаться — но и с тобой тоже. Потому что, как и граф, я имею чувство собственного достоинства. К тому ж, немаленькое».
Одевшись по-дорожному и сложив свои нехитрые пожитки в саквояж, она вышла из дома. Ещё не было светло. Девушка ёжилась от сырости; надо было идти, но она почему-то застыла на месте.
...и не услышала, как подъехала коляска.
-- Куда, госпожа? — кучер приподнял котелок; на макушке его, как и следовало ожидать, торчали два кривых костяных нароста.
-- Куда угодно, лишь бы подальше отсюда.
-- Обратно в сказку?
-- Не-ет. Это не для меня.
-- Тогда -- в Валахию? Будете просто Инцей. Захотите — старой графиней, матерью Ионы. Захотите — молодой...
-- Не буду, -- вздознула Элиза. — Не так я воспитана. Давай-ка, голубчик, подумаем о Франции или Германии. Там даже сама нечисть ведёт себя более вежливо!
-- Понял, -- карлик неуклюже спустился с козел, помог девушке войти в экипаж. — Отправляемся на поиски золота Нибелунгов!.. -- когда всё было уже готово, он подхлестнул лошадей; те помчались вихрем…

***

«Ушла. Пропала».
Старый Франц брёл по заснеженной улице. Уж месяц, как Том беспробудно пьёт; уж полтора, как они ничего не слышали про Элизу.
-- Где-то я ошибся… но где? Ведь как хорошо было задумано с этой газетной публикацией!
Признаться себе, что он недооценил гордость и амбиции девушки, фон Хельсинг просто не мог. Женщины, все до одной, глупы — это немец знал с детских лет. Глупа и Невеста. Пусть их затея изрядно отдавала дурным тоном, она не могла на неё не поддаться!.. Ну просто НЕ МОГЛА. В противном случае… В противном случае, это будет уже не наш мир, и здесь будут править уже совершенно другие законы. И сие, понятно, не соответствует действтительности.
-- Так что же я сделал неправильно?..

***

А в старом поместье, окутанном туманной мглой, сидел за столом ничуть не менее страшный и мерзкий старик (во всяком случае, сейчас он выглядел пусть не на три сотни лет, что прошли с момента его изгнания из Карпат, но всё же больше не казался изящным аристократом среднего возраста). Старик тупо глядел в бокал с тёмно-красной жидкостью, не двигался, сколько его ни тормошила миссис Джонстон, и вообще, кажется, добровольно не собирался из своего ступора выходить.
Но, спустя пару дней, в его глазу вновь блеснул знакомый «дьявольский» огонёк. Он поманил к себе экономку, и нарочито громким шёпотом спросил:
-- Не начать ли нам — a propos — поиски новой Избранной?..
….С потолка, так же, как все долгие дни до сих пор, взирала фреска неизвестного художника, сделанная им, очевидно, в бреду: на ней были изображены ангел, мертвец и невеста — но лица у всех троих почему-то казались одинаковыми.
О н а ждала.

Адам и Ева на картине тоже смотрели выжидающе. «Ну, им-то легче», -- с юмором подумал Драгомиров. -- «Они-то знают, что Бог  их, рано или поздно, простит».