Свердловские монстры. Заяц номер один

22-23 июля 1938 года

Свердловск, СССР

22 июля в восьмом часу вечера большая группа (ибо преступление было совершенно из ряда вон) сотрудников свердловского уголовного розыска явилась в дом №19 по улице Первомайской с целью проведения обыска как в комнатах, занимаемых семьей Грибановых, так и в чердачном помещении над ними.

Обыском руководил помощник начальника Отдела уголовного розыска лейтенант милиции Евгений Вершинин; в состав группы помимо него входили также начальники 1-го и 5-го отделений ОУР Кузнецов и Крысин с подчинёнными.

Пётр Грибанов, заявивший несколькими днями ранее о своих подозрениях в адрес Леонтьева и Ляйцева, наверное, немало удивился тому, что сам оказался в роли подозреваемого. Вот уж воистину говорится, не рой яму другому…

Сразу возникает экзистенциальный вопрос. Если опера к тому времени уже понимали, что тянут пустышку; что никакого отношения к жуткому убийству Герды её родители не имеют и иметь не могут (а они это тогда уже прекрасно понимали) … зачем они устроили весь этот цирк с обыском у Грибановых??? Ибо коню ведь было понятно, что никаких вещдоков вины родителей не найдут…

На том этапе наиболее вероятным объяснением был «синдром Бенвенуто». Это старинная итальянская легенда (десятилетия спустя она войдёт в повесть детского писателя Джанни Родари Джельсомино в стране лжецов), согласно которой Бенвенуто должен был постоянно двигаться - иначе быстро состарится и умрёт.

Им в самом прямом смысле двигал страх старения и смерти… и операми свердловского УгРо тоже двигал страх. Страх лицом к лицу столкнуться с совершенно очевидной (и единственно реальной) версией убийства – человеческим жертвоприношением… и совершившим его чудовищем. Которого опера явно боялись куда больше, чем инфернального «батыра Ежова».

Результаты обыска оказались… интригующими. В чулане Грибановых, под ворохом вещей, была найдена белая тряпка с большим количеством на вид кровавых пятен.

В нижней части голубой шторы, повешенной на окне в комнате, также оказались пятна, похожие на кровавые, а на вешалке в кухне был найден пиджак, принадлежавший Петру Грибанову, отцу убитой девочки, с пятном красного цвета на правом рукаве.

Особое внимание сотрудников уголовного розыска привлекла старая клеёнка с розовыми разводами, похожими на замытые следы крови, которую они извлекли из-под ванной. Казалось, что клеёнку умышленно спрятали подальше от глаз. Немалое подозрение вызвали свежевыстиранные и ещё не полностью высохшие вещи, среди которых – двое мужских брюк и бязевая наволочка. Хотя они не имели видимых следов крови или подозрительных пятен, сотрудники милиции на всякий случай изъяли их для проведения экспертизы с целью обнаружения человеческой крови.

В число вещей, вызвавших подозрение, попали также детский матрасик из мешковины с коричневыми пятнами непонятной природы и тумбочка, на внутренней стороне которой был обнаружен буро-красный след, как будто оставленный пальцем.

Обыск продолжился на чердаке. Там опера обнаружили две детские кроватки, одна из которых принадлежала убитой Герде. На этой кровати оказались бурые мазки, оставленные как будто бы запачканными в крови пальцами.

Разумеется, у сыщиков сразу же родился вопрос: когда детские кроватки вынесли из жилых комнат? Оказалось, что произошло это 17 июля, на следующий день после обнаружения тела убитой девочки, что казалось подозрительным.

Заинтересовали сотрудников уголовного розыска и другие предметы, найденные на чердаке: фанерная коробка размером 59 на 35 см с пятнами «тёмно-бурого цвета» на дне, два столика под цветы, на одном из которых бросались в глаза красно-бурые пятна, старое стёганое одеяло с замытыми как будто бы пятнами крови, стиранное и ещё мокрое, а также кусок холста с пятном, напоминавшим кровавое. Все эти предметы также были изъяты для проведения экспертизы происхождения подозрительных пятен.

По окончании обыска последовал новый допрос Петра Грибанова. Допрос проводил лейтенант милиции Вершинин, который считался одним из лучших «кольщиков» свердловского УгРо, то есть мастером развязывать языки даже упорно запирающимся матёрым преступникам.

По протоколу ведения расследования (и просто по здравому смыслу), допрос следовало отложить до получения результатов экспертизы пятен, похожих на кровь. Ибо если это не кровь – или кровь иной группы, чем у Герды, предъявить Грибановым нечего от слова совсем.

Однако тут у свердловских пинкертонов включился уже совершенно иной категорический императив. Ибо уж слишком сильным было искушение (имеет место не только в СССР) выдавить из Грибанова признание в убийстве дочери (любыми методами – даже сколь угодно незаконными) … а потом просто сфальсифицировать экспертизу. В стиле «старших товарищей» из ГУГБ.

Колокольцев с таким однажды сталкивался – в Крипо в Карлсруэ. В результате его своевременного вмешательства бедолага, который прямым ходом шёл на гильотину, вышел на свободу… ну, а оба детектива, которые выдавили из него признание и сфальсифицировали улики, были убиты при попытке к бегству. С полного одобрения категорически не переносившего такой беспредел начальника V управления РСХА (Крипо) СС-бригадефюрера Артура Небе.

Вершинин с помощниками предполагали быстро добиться признания… но, как говорится, не на того напали. В УгРо (в отличие от госбезопасности) избиения и пытки были запрещены… а для успеха воздействия психологического Пётр Грибанов оказался слишком кремнёвым.

Явно понимая, к чему клонится дело (в возрасте 19 лет, он был осужден на три года условно по обвинению в неумышленном поджоге дома соседа в родном селе Черемхове и потому был знаком с системой), Грибанов раз за разом упорно повторял свой прежний рассказ о событиях 12 июля.

Настаивая на собственном алиби, он уточнил, в какой театр ходил (имени товарища Луначарского), что именно смотрел (постановку «Петра I» по роману Алексея Толстого), и назвал встреченных в театре знакомых – трёх работников административно-хозяйственного отдела управления НКВД.

Далее последовали вопросы по результатам обыска, явно призванные своей неожиданностью дезориентировать Грибанова и сбить с толку. Вершинин поинтересовался, когда Грибанов перенёс кровать убитой дочери на чердак, на что допрашиваемый ответил, что кровать выносили в его отсутствие 17 июля.

После этого помощник начальника УгРо поинтересовался, кто и для чего стирал вещи Герды? Грибанов пояснил, что этим занялась его жена после похорон дочери, а цель стирки очевидна – чтобы затем убрать.

Лейтенант спросил, кому принадлежит фанерная коробка, найденная на чердаке, та самая, дно которой оказалось сильно запачкано тёмно-бурым веществом. Грибанов ответил, что коробка не его, а чья – он не знает.

Прямо скажем, ответ оказался неудачным, жители советских коммунальных квартир и домов тщательно считали свои и чужие квадратные дециметры, и поставить без разрешения хозяина на чужую площадь коробку, тумбочку или даже пару обуви значило получить на собственную голову серьёзный скандал.

Причём неважно, о посягательстве на какую площадь могла идти речь – в коридоре, кухне, на чердаке, где-нибудь под лестницей или в подвале – логика советского обывателя, закаленного теснотой и убогостью быта, демонстрировала несокрушимую прямолинейность, выражавшуюся незатейливой формулой: своё барахло заноси к себе, а на чужую или общую площадь не залезай!

Вершинин, разумеется, почувствовал странность ответа Грибанова и тут же уточнил, когда тот поднимался на чердак в последний раз? Отец девочки заявил, что был на чердаке в последний раз 13 июля, когда осматривал его в поисках Герды, и тогда подозрительной фанерной коробки там не было.

Вот это уже по-настоящему казалось интересным. Неужели Грибанов подобным утверждением намекал на то, что коробку с подозрительными пятнами ему подбросили? Кому и для чего это делать? Быть может, он знает, что в коробке человеческая кровь, и заблаговременно пытается создать видимость, будто не имеет к этому ни малейшего отношения?

Вершинин продолжал наседать на Грибанова, добиваясь ответов о происхождении подозрительных следов на различных предметах. Появление похожих на кровь пятен на кровати Герды отец объяснил тем, что «это может быть только краска и попала она туда в мастерской».

Объяснение также было из разряда неудачных, поскольку кроватка была белой, – неужели рабочие, собиравшие её, не заметили оставленных пятен? А происхождение красного пятна на пиджаке, найденном в кухне, Грибанов связал с привычкой носить цветные карандаши в карманах, дескать, грифель намок и дал такое вот пятно.

При этом Петр Михайлович уточнил, что не надевал указанный пиджак полтора года, что тоже звучало, мягко говоря, недостоверно. Трудно было представить, чтобы редко используемую вещь на многие месяцы оставили висеть на кухне, не позаботившись убрать в шкаф. Не по-хозяйски это как-то, не по-советски.

В целом же, показания отца убитой девочки звучали не очень убедительно, и можно сказать, что версия об умышленном убийстве Герды Грибановой её дедом при соучастии родителей – или, по крайней мере, отца – оставалась актуальной.

Теперь решающее слово должна была сказать криминалистическая экспертиза подозрительных пятен, найденных на одежде и деталях мебели в доме на Первомайской. Результаты пришли 23 июля… и оказались совершенно обескураживающими для УгРо.

На вещах, изъятых у Михаила Грибанова (деда Герды): пояске, брюках и рубашке – крови обнаружено не было. Никакой – ни человеческой, ни животного. Кроме того, крови не оказалось на трусиках Герды – эта деталь позволяла предполагать, что раздевание жертвы являлось прижизненным, до нанесения ножевых ударов. Колокольцева аж передёрнуло – ибо это поднимало кошмар на новый уровень.

Заключение судмедэксперта Сизовой было принято к сведению, но никаких организационных последствий за собой не повлекло – Михаил Андреевич Грибанов остался под стражей и вышел на свободу много позднее.

Это было незаконно совершенно – однако к тому времени законность уже никого в УгРо не волновала от слова совсем. Ибо у всех сыщиков – от рядового опера до начальника УгРо был уже совершенно иной категорический императив.

Закрыть жуткое дело любой ценой.