Армия

        1. Призыв

        - Равняйсь! Смирно! Вольно. Оглашаю список, кого назову неправильно, поправляйте сразу, - предупредил военкоматовский капитан построенных на отправку призывников.
        - АпалькОв! -
        - Я! Не АпалькОв – АпАльков.
        - Те же яйца, только вид сбоку! Ударение не считается, неправильно – если фамилия будет неправильно!

        Капитан был суров, по всему его виду было понятно, что спорить не стоит и не нужно, он все знает и всякие разговоры расцениваются как пререкания. А пререкания тебе же дорого и обходятся.
        Так мне впервые пришлось столкнуться с армейской логикой, я усвоил, что если сказано «люминий», значит «люминий». Иначе пойдешь грузить «чугуний».
        Вообще, армия это реально школа жизни. Как бы тебя дома ни готовили к службе, как бы ты сам не стремился обрести самостоятельность, в армии ты, только переступив порог, видишь, ты попал в другой мир. И в этом мире нет ни одного близкого тебе человека, который бы что-то объяснил на понятном языке, приголубил, и которому ты бы мог возразить, выражая свое недовольство. Там ты никто!
        Знал, в армии дедовщина и был готов к этому. Наслушался дембелей, знал, надо стирать, гладить дедам, бегать им за сигаретами и водкой, и прочие страхи.

        Итак, Рыльский военкомат, капитан и прапорщик. Новобранцев погрузили в автобус ПАЗик. Помахали провожающим из окна и гражданская жизнь на этом закончилась. Меня провожали родители, им было ехать в ту же сторону, а автобуса в этот день уже не было, попросил капитана взять их до Курска, но военные отказали категорически. Потом понял почему – в автобусе началась откровенная пьянка! Капитан и прапорщик пили с новобранцами, новобранцы ходили по автобусу, матерились и гоготали по любому поводу.
        Через полтора часа призывной пункт на Мурыновке в Курске. Туда свезли уже добрую сотню таких как мы. Из этой серо-пестрой массы – были одеты кто во что горазд, - выделялись местные. Они были пьяные и трясли сельских. Забирали водку, продукты и носили куда-то в дальний угол забора. По ту сторону забора были их друзья и вместе они пили. Я занял верхние нары и улегся на подстилку – то ли замызганный матрац, то ли какое тряпье, не понятно. Изредка подходили те же местные, колотили по нарам, раскачивая их, и требовали водку. У меня водки не было. Из каморки в углу выходил какой-то военный, кричал на них, кто-то оговаривался, кто-то затихал, порядок в целом они держали. Так было наверно часов до двух ночи. Потом гульба прекратилась сама собою. На следующий день медкомиссия, однотипные лица требовали поднять руки, развернуться, наклониться, отрыть рот, дать заглянуть в глаза, уши и иные части тела, имеющие отверстия и впадины.
        Спросили, куда хочу попасть служить. Сказал в морской десант. Телосложение мое тогда было 44 размер 3 рост, но военного это ничуть не удивило, что свидетельствовало о том, что таких вояк он тут уже насмотрелся и наслышался от них всякого. Спокойно разъяснил, нет такого «морского десанта», есть морская пехота. Но покупателей на эту команду не ожидается. Связисты будут. Меня это тоже порадовало. Я увлекался радиотехникой и думал, уж там мне будет простор! Но к вечеру неожиданно построили нас человек 30 и распустили по домам – нет тех же покупателей. Покупатели это военные с действующих частей, которые приезжают за новобранцами.

        Попутными я доехал до родного райцентра. Сошел на объездной. Хотелось есть, в рюкзаке была банка консервов. Где-то читал, что её можно отрыть потерев краями о кирпич. Начал тереть об асфальт. Края протирались, но плохо. Была килька в томате. Томат вытекал, перемешивался с пылью, превращая её в грязь. Кое-как довел дело до конца. Но оказалось, что в содержимое тоже набился песок, он хрустел на зубах и, поковырявшись, выкинул.
        Утром удивил родителей, заявившись домой с вещами. Через неделю был вновь на призывном. В тот же день построили перед покупателями: два сержанта и капитан. Снова всех по списку: АпалькОв! Я! Выйти из строя…
        Пока то-сё, к вокзалу вышли уже около 11 вечера, ноябрь, темно. Строй нарушали те же местные, но уже гражданские. Внаглую лезли в строй, требовали тушенку – знали, нам выдали сухпайки.

        В поезде уже был порядок. Военные не пили, периодически проверяли, все ли на месте. Попутно сержанты выясняли, кто что умеет. Я сказал, что рисую и кое-что соображаю в радиотехнике. Один из сержантов Болдырев Борис оказался земляком, со Льгова, сказал, в части будут задавать такие же вопросы, не признаваться в своих способностях, он заберет меня к себе, буду паять ему цветомузыку на дембель и рисовать дембельский альбом. Второй, сержант Валера Прусак, как потом выяснилось с Белой Церкви. Веселый малый, шутил, комментировал Болдырева и капитана. Капитан явно с польскими корнями – Багинский Павел Леонардович. Прусаку понравилась моя фамилия и периодически он мне подмигивал: Ну как ты, Топольков? Меня это тоже забавляло.   
        В Москве пересадка, отправление с Казанского вокзала. В то время там был гадюшник. Цыгане, пьяные, нищие, которые тоже пьяные, и прочий сброд. Наконец сели в поезд «Малахит». Сутки ехали до Перми. В поезде сообщили, что едем в Кунгур, есть такой городишко в Пермской области, Предуралье, войска ПВО. С Перми до Кунгура электричкой.

        2. В части

        Часть 68991 удивила чистотой и порядком. Там уже выпал снег, сгребен в аккуратненькие сугробы. Построение на плацу. Стали разбирать уже местные покупатели – сержанты по батареям. Те же вопросы: что умеешь делать? Раз промолчал, два, но, смотрю моего сержанта нигде нет. Сказал опять что паяю и рисую. Спросили как паяю, могу ли отремонтировать телевизор. Дома ремонтировал, лишь если лампа какая отходила, поправлял и телевизор работал. Но сказал, что отремонтирую – «Разберусь», думаю. Сержант не отстал: «Какие инструменты нужны для ремонта телевизора?» Помню, учитель по физике демонстрировал осциллограф, рассказывал, что им удобно проверять строчную разверстку в телевизоре. Я и сказал, что нужен осциллограф. Те захохотали. Подошел еще один, чего ржете. Да, говорят, боец телевизоры осциллографом ремонтирует. Но по рисованию забрал меня какой-то сержант и отвел в сторону, в свой взвод. Через какое-то время подбежал Болдырев: «Ты что здесь делаешь, я же тебе сказал молчать!» Забрал меня к себе, в 5 батарею. Она была в отдельной казарме в глубине части.      
        Я оказался в 2-м взводе, первом отделении. Так я познал армейскую иерархию. В ПВО это низшее звено – отделение, затем взвод, батарея, дивизион. Часть 68991 была учебкой.

        Переступив порог казармы, пахнуло гуталином и какой-то химией. Никогда не чувствовал такого запаха и поэтому его не с чем было сравнить. Потом узнал, что так пахнет мастика для натирания полов. О том, как это делается – позже.
        На тумбочке солдат. Тумбочка – это небольшая, сантиметров 10 возвышенность, на которой стоит часовой. Форма чистая новая, все подогнано, белый подворотничок, волевой взгляд. Дед. А кто еще с таким видом может быть!
        «Дежурный по батарее на выход!» - прокричал.
        Мы разместились пока в коридоре. «Дед» прошелся вдоль ряда: «Лезвия есть?» Началось! Все закопошились в вещах. Полез и я. Достал одно лезвие, которое у меня было. Дед оказался ко мне ближе всех. Я протянул ему – на. Тот удивленно взял: «Что это?» «Лезвие», - говорю. Мастерски он двумя пальцами метнул его куда то вглубь коридора. «Пачку лезвий надо!» У меня больше не было. Кто-то подал ему пачку.
        - Сучков! Ты почему, сука, ушел с тумбочки! Я тебе, бл., щас подедую!
        Это был Болдырев. «Дед» в ужасе метнулся к тумбочке и изменившимся голосом стал что-то лепетать в свое оправдание. Меня удивило, что этот солдат так испугался сержанта, которого я начальником-то и не думал признавать.
        Пришел прапорщик Жижелев. «Погоди-погоди», - окая, стал он объяснять ход дальнейших действий. И первым это была баня.
        Прапорщик был дружелюбен. «Погоди-погоди» было его поговоркой, он вставлял его куда надо и не надо.   
        В тот же вечер, а вернее это была ночь, всех повели в баню. Баня в центре города, километра три от части. Шли по заснеженным улицам, вывески на магазинах подсвечивались, что интересно, цветными люминесцентными лампами, каких в Курске я не видел. Вывески «Кинотеатр «Мечта», «Пельменная», «Шанежная». Что такое «Шанежная»? Может «снежная»? Но ошибки не было – шанежная. Оказалось, там продавались шанежки. Местные их любят, но мне они за два года так и не зашли. Это ватрушка с творогом. Очень популярна на Урале. Даже поговорки есть: «Ну, чо-т шанежку-то разинул?» Местный говор как бы и короткими словами, но в то же время с некоторой протяжкой: «Однёрка-т прошла уже в тот конец, ага-а-а?» Что такое однёрка? Какое-то чудище? Или кличка чья-то? Нет, однёрка это городской автобус с номером маршрута 1. У нас бы спросили единицу, там однерка. И «ага-а-а» вставляется в каждое предложение: «Родители-то у тебя есть, ага-а-а?»
        Далее вывеска «Гостиница «Ирень». Сирень что ли? Нет, Ирень. Это река, протекающая через Кунгур. Через город протекают сразу две реки в одном направлении: Ирень и Сылва. Потом узнал. Увидел бы «Сылва» тоже подумал бы, наверно слива.

        Итак, баня. Мыться почему-то определили в женское отделение. Но какая разница, возбуждала разве что табличка на входе, а так, ночь-то на дворе. Что такое армейская баня узнали сразу. Пока искали мыльные, тазик да шайку, свободную лавку – уже команда: «Окончить помывку! Выходи получать форму!» Вышли. Все рюкзаки чемоданы распотрошены сержантами. Теплые носки, приличную одежду сразу разобрали на дембельские наряды. Тряпье свалили в кучу. До этого объявляли, что кто хочет отослать одежду домой, подойти к прапорщику, но подумали, что это будет после бани. Оказалось, после бани уже поздно. Раздали форму. Брали на глаз – потом поменяете, ушьете если что. «Стеклянное» х/б (хлопчато-бумажное обмундирование). Очень неудобная, холодная, легко пачкается, замызганной быстро становиться на коленях на локтях. Х/б обычное позволено только черпакам и выше. Это другая иерархия. Низшая, мы пришедшие, «щеглы» (салаги, они же салабоны), затем «молодые», потом «черпаки» и уже далее старичье – «деды», «дембеля». Ранг соответствует каждому следующему полугоду службы. Дембель после указа Министра обороны об увольнении. Об этом отдельно. Его ждут как манну небесную! Отсчитывают дни, так как он выходит ежегодно в один день – 23 мая на весну и 23 ноября на осень, отмечают в чайной сметаной с пряниками, чаем.

        После  бани тем же пешим строем в казарму и отбой. Отбой, не просто скинул с себя все как зря, один сапог в один угол, второй в другой. Ничего подобного! Возле кровати табурет, в седушке овальный вырез. Зачем? Затем, чтобы удобно было взять при переноске, например, вынести в коридор под телевизор для просмотра программы Время. Это обязательно!
        Так вот на эту табуретку аккуратно складываются вначале галифе, затем х/б – причем не как тебе нравится, а у всех однообразно и ровненько, с первой табуретки до последней в ряду чтоб было как по линеечке, погоны выпростаны наружу, сами табуретки, размещенная на них форма и стоящие перед табуретом сапоги – всё по линеечке! Портянки вешаются на перекладину со стороны кровати, чтобы не портили внешний вид. Кровати распределили по алфавиту. Первая сержантская, командира взвода, одинарная, затем двухэтажная внизу сержант – командир отделения, сверху я, так как первый по алфавиту, затем Бакиев азербайджанец, Егоров чуваш, Саляхов татарин, и далее. Были все национальности и народности: узбеки, таджики, кумыки, даргинцы – о некоторых национальностях и не знал, что есть такие. Сашка Ходырев – парень с лицом кукольного конферансье из «Необыкновенного концерта», чудной малый! Ко мне сразу проникся Саляхов, он на пару дней раньше прибыл и уже познал прелести армейской службы. Наутро подъем, туалет, зарядка, построение на завтрак. Столовая в 100 метрах, в неё естественно строем. Стараюсь не сбиться с ноги. Идем с Саляховым: «Сержант злой! Постоянно придирается, дерется». Сам вижу, идет не в ногу, причем не просто не в ногу, а семенит мелкими шажками, сбивая с ритма позади идущих, и наступая на пятки переднему. Слышу: «Саляхов, ногу!» Сержант орет, чтобы Саляхов перешел на строевой шаг. «Саляхов, ногу, бл…!!» «Видишь, придирается. Он ко мне всегда придирается». Тут же Саляхову прилетает поджопник увесистым сержантским сапогом. «Ногу сказал, Саляхов!!!» Тот засеменил еще быстрее, но видно, что строевой шаг ему не дается.
        «Первая колонна по одному в столовую! Вторая! Третья! Четвертая!» - все по команде. Столы на 10 человек, длинные лавки. Зашли стали перед столом, шапки в руках перед собой. Старшина батареи дождался пока зайдут все взвода. Тишина. Берется за шапку и снимает её. Все дружно садятся. Сержант одевает шапку – все снова встали. Оказывается это такая команда: снял шапку – надо сесть, одел – встать. Если после снятия сразу одел, значит что-то не так, не дружно сели. Снова снял. Сели. «Дежурным по столам приступить к раздаче пищи!» Пища, а это без изысков картошка, макароны или бигус (тушеная квашеная капуста с мясом, из которого больше сало) в больших алюминиевых бачках. Когда дают бигус, запах гнилой капусты, как правило это весной, когда продукты пережили зиму, разносится не только про столовой, но и в её округе.

        Итак, завтрак. Обед, ужин также – оканчивается командой «Окончить прием пищи! Приступить к уборке стола!» Вся посуда передается к краю стола со стороны прохода, где стоят бачки, и складывается рядом стопками – бачки – в бачки, тарелки – в тарелки, миски – в миски. Кружки по одной рядом. Потом дежурный наряд по кухне соберет её для мойки. На каждом столе с торца на гвоздике висит треугольничек из плотной резины размерами сторон по 8 – 10 см. Никто не догадается зачем. Это стёрка – приспособление для уборки стола, все со стола соскребается этой стёркой в один из котелков.

        После завтрака подшивка х/б. Надо пришить погоны, петлицы, подворотничек. Естественно, никто этим не занимался на гражданке. А все пришивается по определенным параметрам. Недостаточно просто водрузить на плечо погон. Он должен быть с напуском на переднюю часть плеча от шва на 1.5 см. Нитки не должны быть видны. Поэтому игла входит и выходит из одного места, чтобы не было никаких затяжек и прострочек.
        Объявление сержанта получить пушки. Какие пушки? Для чего? На петлицах военных ПВО есть эмблемы в виде косых крестиков. Видел их на гражданке, но не знал, что означают эти крестики. Оказывается, это срещенные старинные пушки, они и прикрепляются на петлицы.
        Отдельная сложность подшить подворотничек. Это свернутая вдвое полоска белой ткани, которая пришивается снутри воротника. Также стежок в стежок, аккуратно, по всей длине. Смотрю, сержант прошел, оторвал у некоторых, пришивать заново. Почему? А надо, оказывается, пришивать, чуть стягивая, чтобы длина подворотничка было меньше длины самого воротника. Тогда воротник правильно облегает шею, все приобретает надлежащий вид, так как радиус внутреннего подворотничка меньше радиуса самого внешнего воротника. Иначе на подворотничке складки и этот не только некрасиво, но и нарушение формы одежды.
        Затем принесли хлорку – ею на подкладке пишется фамилия солдата и номер военного билета.
        Первый день подшивка формы, тренировка заправлять кровати – тоже должно быть все единообразно, уголки одеяла ровные с прямым углом. Но как одеяло постелить с прямым углом? Пальчиками надо обирать по линии сгиба и добиваться, чтобы угол стоял и был прямым. Тренировка отбой-подъем. По подъему откинуть подальше одеяло, чтоб кровать проветрилась, одеться и выйти в строй. Одеться допускается без ремня, ремень уже можно застегнуть в строю, но портянки должны быть намотаны правильно. То есть, без складок и плотно, чтоб не размотались и не натерли ногу, если, например с подъема сразу на марш-бросок.
        Почему-то я думал, что с первых дней начнут объявлять тревогу и боялся не успеть. Вообще, два страха было: не смогу ходить в ногу и не успею по тревоге. Но в ногу ходить оказалось не так сложно, а к тревоге готовили за месяц и непосредственно за день по нескольку раз объявляли, что завтра будет объявлен сбор (это и есть тревога).

        Итак, после того, как была готова форма, как научились заправлять кровати, вовремя ложиться вовремя вставать, приступили к занятиям. Занятия – строевая подготовка и, естественно, военная. Изучение оружия, техники. В классе разрезанная вдоль 6-метровая ракета с лафетом от самоходной пусковой установки КУБ. В нашей части учились и на широко известные ныне по СВО комплексы БУК, но были еще на вооружении и старые КУБы. 
        Через несколько дней вручение оружия. Мне вручал ветеран войны под фото. Потом присяга. День присяги это праздник в части. По осени принимают в части на плацу. Весной – на площади в центре города. Часть в парадной форме через весь город идет строем. Красиво!
        Выходной и праздничные дни отличаются тем, что в столовой дают по два яйца. Могут быть котлеты. Но в первые дни очень хочется есть и с удовольствием съедаешь и сухую корку хлеба, и жирный кусок вареного сала. Причем сало едят и мусульмане, им допускается такое нарушение, если попали в тяжелое жизненное положение.
        Стоим в строю после столовой. Тот же Саляхов толкает: «На, ешь быстрее». «Что это?» «Хлеб». «Нет, не надо». Знал уже, что за это будет наказание, могут зашить в кармане этот кусок и будешь ходить с ним дня три. Тут же Саляхову прилетает очередной пинок. Сержант, оказывается заметил, и наказание не заставило себя ждать.

        После всех этих мероприятий началась размеренная армейская жизнь – жизнь по распорядку дня. После занятий уборка территории. Снегу в Кунгуре много, падает тихо, но непрерывно. Чистим дороги и тропинки, плац. Сугробы аккуратно форматируем – все должно быть ровно и красиво. В свободное время чтение уставов, написание писем родным, ощипывание кроватей – что угодно, но лишь бы солдат не сидел без дела. Время летит быстро.
        Наконец, после отбоя Болдырев позвал в класс для занятий. Показал дембельский альбом: «Мажешь такой?» Рисунки примитивные, о солдатской жизни, но красиво, красочно. Страницы окрашены интересным способом, не видел такого. Оказалось все просто: в одном месте разбрызгана краска зубной щеткой, в других местах, более мелкой фракцией капли – пульверизатором, сделанном из ручки и от неё же стержня без шарика. Связаны под углом 90 градусов, кончик к кончику, стержень опускается в пузырек с краской, а в пустую ручку нужно дуть. В стержне разряженная пустота и поднимается краска, струей воздуха разбрызгивается на бумагу.
        Кстати сказать, за два года армии сделал 6 альбомов, включая свой.

        После принятия присяги уже дают боевые патроны к оружию. И первый караул.
        Естественно тренировка, инструктажи. Сводили сначала к караульному помещению, показали, как несется караул. Металлический щит на стенде для проверки оружия – перед заступлением на смену и после смены начальник караула обязан проверить оружие. Казалось бы, все просто, все понимают, что после смены оружие должно быть разряжено, а патрона в патроннике и быть не может – ведь стрельбы же не велось. Тем не мене, даже в период моей службы были случаи случайных выстрелов. Скучно солдату на посту, поиграется затвором, передернет пару раз, а патрон из ствола забудет изъять. И при проверке выстрел. Естественно это влечет разборки, естественно взыскание. Ну и щит весь в дырках – много их было этих случайных выстрелов.
        Мой первый караул был на втором карауле (первый – на территории части, второй – артиллерийские склады в черте города, третий – полигон в 25-ти км. от города). Это было уже зимой, сильные морозы. Поверх галифе ватные штаны, валенки, поверх шинели длинный овчинный полушубок. Не повернуться. В ночи слышен каждый шорох. Солдату все вновинку, все воспринимается всерьез и поэтому ждешь, что кто-то сейчас выйдет из темноты, попросит закурить или спросить дорогу, а сам набросится, отберет автомат и скроется. Эти страхи нагоняют сержанты и офицеры. Конечно, они не на ровном месте, бывали такие случаи. Но к моему разочарованию, никто ко мне не вышел, никто не спросил как пройти в библиотеку, не пришлось передернуть затвор и крикнуть в ночь: «Стой! Кто идет!» Сделать предупредительный выстрел вверх и положить нарушителя мордой в снег.
        Такие случаи, кстати, были. У некоторых то ли от испуга, то ли ложного чувства собственной значимости, стреляли вверх, караул поднимался в ружье, прибегал разводящий с бодрствующей сменой, осматривали территорию и, не найдя никаких следов, вместо поощрения всыпали караульному по первое число.
        Это по факту. А в боевом листке писали: «Боец Табуреткин (кстати в армии все нарицательные фамилии были Табуреткин или Пупкин), и вот, боец Табуреткин (Пупкин) проявил бдительность, услышал подозрительный шорох и, зорко и чутко охраняя объект государственной важности, в соответствии с Уставом караульной службы призвал нарушителя остановиться с предупреждением о применении оружия, и применил оружие, вследствие чего нарушитель покинул охраняемую территорию и скрылся в ночи».
 
        Письма – частица жизни. Ими живешь, ждешь с нетерпением почтальона, а тот уже знает, кто томится ожиданием: танцуй, тебе письмо!
        Я переписывался со многими: родителями, друзьями, детворой с улицы, которые меня любили. Только обучившись грамоте, писали: «Сашты начемслужишь натанкяилинапушке» - одним предложением. Это очень веселило, зачитывал сослуживцам, те хохотали от души.
        Пятаков каждый день получал письма от жены. Причем письма по нескольку листов! Мишка Копин смеялся: «Юра, о чем она тебе пишет? Встала, потянулась, пошла пописала?» Пятаков хоть и русский, родом был с Киргизии, с соответствующим акцентом и говором. Еще вдобавок и несколько блаженный: «Нееет, Катя пишет, что лююююбит меня» «Да трахается теперь во всю твоя Катя» - не унимался Мишка. Другой бы дал в морду, но не Пятаков. Он искренне ему отвечал: «Нееет, моя Катя не такая, Катя меня люююбит». И так все полгода учебки.

        3. Полевой выход

        И вот долгожданный полевой выход. Подъем по тревоге, которую я ждал с первых дней службы. До этого несколько дней тренировки: подъем, отбой, получение оружия, лыж, построение.
        На полчаса раньше дневальный прокричал «Объявлен сбор». Засуетились, повскакивали с кроватей. Далее по отработанному: оружие, лыжи, сухой паек. Вышли за территорию части, разделились на группы по 10 человек. Каждая группа по карте должна выйти в определенную точку. Я оказался в группе Болдырева, пошли вначале какими-то лугами с перелесками, обходя проталины копаней. Похоже как карьеры от добычи торфа. Один такой я решил пересечь по прямой, но, смотрю, под просевшим снегом показалась вода и я быстро ретировался на берег. Вошли в лес, маршрут пролегал по рукописной карте, должен быть впереди хуторок. Но его долго не было. Стало понятно, что заблудились. Но чуть поплутав, все же вышли к поляне сбора. Вдали послышался гул техники и треск ломающихся деревьев. Неясно было, что за техника могла забраться в такие дебри, где сплошной лес и снег по колено. И тут показалась гусеничная машина которая на скорости шла напрямую, с легкостью ломая деревья толщиной с ногу. Это был КП – командный пункт. Типа танка, но без башни. Из люка вылез майор Киселев. Не помню уж, какую он занимал должность, но вроде зам начальника штаба. Ему доложили о походе, потерь не было. На лыжах пока еще все стояли уверенно, даже представители азиатских республик, которые лыжи видели впервые.

        После короткой передышки двинулись дальше. Лыжня была по следу гусеничной машины, идти было заметно легче и часам к 4 пришли на третий караул. Там располагались артиллерийский склады и полигон. Уже стояли армейские палатки на 40 человек. Теперь надо было наломать ельника и выстлать пол палатки, чтобы на нем спать. Удовольствие еще то – чтобы не замерзнуть от пола палатки, а она стояла на снегу, надо было выложить слой лапника хотя бы сантиметров на 20. Но мы поленились, и пол был едва прикрыт. Хотя в палатку и дул горячий воздух змей-горыныч, армейский обогреватель, но все равно было очень холодно.
        Наутро учения: бросок гранаты из-под проезжающего над тобой танка, проход по трубе под стрельбу вслед холостыми патронами, преодоление барьеров в огне, кидание боевой гранаты.
        Знали, что все это безопасно, но все равно, когда сидишь в яме метр на метр и на тебя надвигается танк, земля дрожит – жутковато. Как только он проехал, надо встать и кинуть ему вслед гранату. Чтобы не опоздать, я, затаившись в яме, стал смотреть на надвигающееся днище машины. Механик-водитель вел не спеша. И вот медленно техника полностью закрыла собой небо. Серо-зеленое днище вибрируя от работы двигателя, медленно стало проплывать над головой. По обе стороны перекатывались катки лязгающих гусениц. И только из-за машины появился просвет, я выпрямился в рост и бросил гранату. Она попала в цель.
        Еще одна ночь в палатке. Теперь уже лапника настелили побольше и ночь прошла относительно спокойнее. Наутро полоса препятствий с трубой и огнем, бросок гранаты и после обеда стали собираться в обратный путь. Пошли уже не по лесу, а вдоль дороги. Все были уставшие, некоторых подбирала машина. Я прошел весь путь. Ног не чувствовал, снимал лыжи, шел пешком по дороге, снова одевал, но дошел.    

        4. КПП

        К весне курс обучения был пройден и стали готовиться к отправке в войска. Распределяли по всей стране, по всем 15 республикам. Самых отличившихся оставляли сержантами в части. Мне присвоили младшего сержанта и оставили при штабе в 8-м отделе – отделе режима секретности, начальник майор Поспелов Виктор Михайлович, сержанты Вершинин Василий с Кирова и Сергей Беспятко из Кропоткина Краснодарского края.
        Из учебной казармы в/ч 68991 перевели в войсковую в/ч 10256. Новый коллектив, новые порядки. Пришел, по отбою табуреток не хватает, форму положить не на что. Спросил Беспятко, где взять. «Щегол еще табуретку иметь! Клади на пол, не хватает табуреток».
        Начал раздеваться. Слышу: «А ну, сынок прошвырнись, поищи мне табуретку». Смотрю, такой же младший сержант, но явно старше меня по годам службы. «Вот она, думаю, истинная дедовщина». А где взять табуретку, если только сказали, что нет их. Но противиться нельзя, надо искать – дед сказал. Подхожу снова к Беспятко: «Сергей, мне сказали табуретку найти, где взять?» «Кто?» «Вот тот».
«Ткааченко!!! Это ты ох..енный дед что ли?!! Какую тебе табуретку?! Не рано ты начал дедовать?!!»
        «Дед» Ткаченко притих и понуро повесил голову. «Ты чего закладываешь?» - спросил он потом. «Я не закладывал, спросил, где взять табуретку для тебя». Обида у него конечно осталась, но, как потом выяснилось, это чмо таким обиженным и осталось до конца службы, так как никто его всерьез не воспринимал.   

        Моим сослуживцем оказался одногодок с соседней батареи Сашка Снопп, земляк начальника, с Туапсе. Веселый, общительный и, как говорят сейчас, прикольный малый. Как видно, его прикольность начиналась прямо с фамилии. Представляясь, ему всегда приходилось употреблять дополнительное пояснение: «Сержант Снопп! Снопп, с двумя буквами на конце, греческого происхождения». Кто-то возражал: «Греческие: Руссос, Хрисомалис – а тут Снопп, какая это греческая?» И тот покорно, из раза в раз, объяснял: «Снопп – фамилия греческого происхождения».
        Впрочем, за глаза его называли «Пучок».
        Однажды заходит лейтенант Жаренов, отличался тем, что очень высоко ценил свой статус, всячески подчеркивал, что он офицер, был пренебрежителен к солдатам. Но был у него один изъян – картавил. «Снопп – что это за фамилия – Снопп? Вот у меня: лейтенант Жаэноув! Вот фамилия! А то Снопп…»
        Но Снопп всегда находил, что ответить. Он был шустрый, разговорчивый и очень коммуникабельный малый, вечно что-то менял или продавал. Чем-то напоминал инженера Полесова из «12 стульев», кипучая натура которого мешала ему жить. Причем коммерция Сноппа была очень странной. Сперев где-то значок, он умудрялся продать его за рубль, за этот рубль покупал у кого-то солнечные очки, которые менял на 8-й том неизвестно зачем ему нужной Медицинской энциклопедии, её продавал за три рубля и все это проедалось в чепке (солдатская чайная) за один раз. После этого появлялся немецкий трехцветный фонарик, который через три дня менялся на какую-нибудь призму или фломастеры, те – на наручные часы и так по кругу.
        Фонарики, очки, фломастеры, кстати, проявлялись в части от солдат из ГСВГ – Группа советских войск в Германии. Они периодически снимались с мест службы и приезжали к нам на переподготовку. Мы, привыкшие к армейскому порядку, увидев их впервые, были крайне удивлены! Нестиранное х/б, свисающие ремни, расстегнутые и неподшитые, или подшитые, но замызганные воротники, запущенные прически, пилотки на затылке – порядка они не видели никогда. Они же, в свою очередь, удивляясь с нас – как мы не вешаемся тут при таких строгих порядках?!

        Со Сноппом нас определили служить на КПП контролерами. Нам давали по 4 человека солдат новобранцев в наряд, мы были старшими, несли службу по суткам. Рабочий кабинет был в кабинете коменданта гарнизона тут же на КПП, подполковника Лиепиньша Виталия Карловича. С ним же сидел начальник бюро пропусков сержант Беспятко Сергей.
        У Беспятко был свой стол и сейф, в котором лежали бланки пропусков и печать. Ему приносили заявки на изготовление пропуска, в основном это были вновь пришедшие офицеры и их жены. Много было вчерашних курсантов, жены которых были порой моложе нас. С некоторыми мы знакомились и поддруживали, пока лейтенант нес службу. Они приходили пообщаться, попить чаю, чему мы всегда были рады. Меня как-то страшило то, что это жена офицера, и дальше дежурного комплимента я не заходил. Снопп же был более раскрепощенным в этой части и пускался во все тяжкие, невзирая на чины, звания, социальное и семейное положение, а также большую конкуренцию работниц из военторга, поваров из офицерской столовой и гражданских служащих штаба. Он везде успевал и порой по запаху ванили или муке на его гимнастерке можно было безошибочно определить, что посетил он только что Лену Покидову, кондитера в столовой, или Наташу-Чекиру, продавца из военторга. Её так звали, потому что она ко всем обращалась этим словом: «Как дела, Чекира?» Было ли это какое-то местное понятие или придуманное ею самою слово, мы так и не узнали. Но Снопп её прилюбливал и частенько пропадал в магазине. Не в силах сдержать любвеобильность, он к концу службы даже женился ненадолго на одной командированной из Ульяновска. Она приезжала настраивать электронику на технике ПВО, но «настроила» Сноппа и уехала с ним в Туапсе. Семейная жизнь у них не пошла и сейчас она, по словам Сноппа, торгует цветами на портовой площади.
        Беспятко службу понял и больше пропадал в штабе у Вершинина, поручая выписывать пропуска мне и Сноппу. Их потом подписывал Поспелов и затем Беспятко торжественно вручал их своим хозяевам.

        Вершинин был кодировщиком – неприкасаемая должность! Обладал особой секретностью, был на короткой ноге с офицерами, в том числе с Мишей Печкиным – капитаном особого отдела, Михаилом Печкуровым. Одно слово «особый отдел» наводило ужас, хотя грехов перед государством у меня не было и самого Мишу я знал лишь заочно.
        Вася был невысокого роста, со скрипучим полудетским полуженским голоском, но с твердым характером и целеустремленностью. Если мы наслаждались жизнью, живя одним днем, то у него были далеко идущие планы: он мечтал работать в КГБ или БХСС и после службы хотел поступить в соответствующее учебное заведение. Мы над ним даже посмеивались: смотри, БХС-ник идет.
        Но по прошествии года после его увольнения в часть пришло письмо. Не знаю даже, на чье имя, но читали его всем подразделением. Он писал, что в КГБ не берут с улицы, туда приглашают, и он в эту службу не попал. Но пошел работать в милицию, проработал полгода и поступил в Горьковскую школу БХСС. Поработавшим полгода в милиции сохраняется зарплата. Я слушал без интереса. И вдруг чтец обратился ко мне: «Смотри, Саш, тут вторая часть письма для тебя». Взял, читаю: «Апальков, я тебя познал за время службы и уверен, служба БХСС для тебя! Будешь ехать домой, заезжай в Горький, на Анкудиновское шоссе, в школу БХСС, я тебе все покажу и расскажу».
        Я готовился к восстановлению в техникум, критически относился к милиции и как-то не всерьез принял предложение Вершинина. Но об этом позже.

        Служба на КПП нравилась. Во-первых, сам уже был начальником над 4-мя подчиненными и вся служба сводилась в основном к руководству над ними: чтобы проверяли пропуска у входящих и поддерживали порядок на проходной. Офицеры, в основном молодые, считали, что однажды показав пропуск, этого достаточно и пробегали мимо солдат-контролеров не показывая документ. Приходилось вмешиваться: «Товарищ лейтенант, вернитесь, предъявите пропуск!» Их возмущению не было предела – как, его, офицера и возвращает какой-то сержант. Но после общения с дежурным по части, который находился тут же, отношение менялось и впредь они уже не были такими прыткими. О самых ретивых докладывалось Поспелову и тот уже распекал их по пятницам на так называемой «читке». По пятницам командир части собирал всех офицеров и раздавал пряники и кнуты (отчитывал) отличившимся. Прошедшие «читку» в четверг на следующей неделе шутя заглядывали: «Нет ли меня в списках на завтра?»
Некоторые были неисправимы и просто лезли на рожон. Один из таких старший лейтенант Авраменко. Сноппа он просто невзлюбил и постоянно при всяком удобном случае «строил» его по поводу и без повода.

        Случай не заставил себя ждать. На КПП существовала практика: при въезде и выезде командира дежурный выходит его поприветствовать отданием чести. Мы следили за командирской машиной и немедленно докладывали дежурному или его помощнику, если тот отсутствовал, о подъезде начальника. В один из дней помощником заступил Авраменко. Дежурный пошел в столовую принимать кухню, Авраменко стал ждать выезда командира, так как рабочий день оканчивался и машина уже проехала с техтерритории к штабу. Командир не спешил. А того видать подперло, надо срочно в туалет. Он попросил меня присмотреть за отъездом командира и срочно позвать его, как только тот сядет в машину. Минут через 5 я увидел, что машина отъезжает и крикнул Авраменко. Тот стремглав выскочил, я открыл ворота и командирская Волга пролетела мимо вытянувшегося в струну помдежа. Посмотрев ей вслед, Авраменко с чувством выполненного долга проследовал в дежурку.
        Минут через 20 ко мне залетает Снопп: «Саня, я пистолет нашел!»
        «Какой пистолет, где?»
        «Настоящий! Здесь, в туалете!»
        Смотрю, полная портупея с кобурой и пистолетом в ней. Меня хватил шок – так это ж Авраменко портупея! Тот, видать, выскочил с унитаза и не успел надеть, а потом забыл. Надо ему отдать.
        «Ага! Х.. ему! Щас я ему, сука, устрою!» - и прямиком в дежурку к майору. Авраменко стоял с кем-то на улице.
        Заходит и под дурачка: «Товарищ майор, я тут пистолет нашел в туалете, куда его деть?»
        Глаза дежурного надо было видеть. Это был один из самых вредных офицеров части – майор Богатырев. Его лицо стало каменным!
        «Ав-ра-менко!!!» – заорал он во весь голос.
        Авраменко, чувствуя нездоровую обстановку, сорвался с места и заскочил в дежурку.
        «Авраменко! Где твой пистолет?!!»
        Авраменко схватился за то место, где должно быть оружие и, не почувствовав его, испуганно уставился на дежурного.
        «Ты где оставил пистолет??!» – тряс тот перед его лицом портупеей.
        Авраменко, потеряв дар речи, мычал что-то в ответ, хлопая руками по бедрам и глупо вертел головой, глядя то на майора, то на нас со Сноппом.
        Потом зашел к Сноппу: «Ты зачем меня подставил?»
        Снопп опять под дурака: «Да, товарищ старший лейтенант, я и не подумал, что вы могли оставить! Вы такой серьезный офицер, а тут пистолет, висит на трубе. Ну куда его, думаю, дай дежурному отдам».
        Ответ естественно не устроил Авраменко и Снопп снова получил. Но рано Авраменко злорадствовал, потому что утром Снопп доложил Поспелову о происшествии, а тот командиру, и в пятницу старлей огреб по самое некуда!
 
        Однажды прошел офицер, не показав пропуск. Солдат гонится за ним, товарищ капитан, предъявите пропуск. Офицер, тут даже нельзя сказать, что прошел, - прошествовал. Важно и как бы в забытьи. Я знал его в лицо, он всегда здоровался, но не знал его по фамилии и решил вмешаться. Догнал его уже выходящим с КПП: товарищ капитан, предъявите пропуск! Капитан остановился. Никаких эмоций, посмотрел на меня. «Как там, Михаил Иванович? Работает?» - спрашивает. Я опешил, во-первых с его невозмутимости, во-вторых, с вопроса. Какой Михаил Иванович? Да еще и работает ли? Откуда я его могу знать, полагая, что вопрос о ком-то из местных.
        Тот также спокойно, неспешно: «Отец твой».
        Меня это вообще ввело в ступор: «Откуда он знает моего отца???»
        Смотрю, бежит испуганный Вершинин, он оказывается был у Беспятко в кабинете и услышал разговор: «Проходите, товарищ капитан, Апальков еще не знает Вас».
        Совсем все перемешалось у меня! Знаю, что командира надо бояться, полковников со штаба, но капитана – кто это?!
        «Ты что, охренел! - зашипел на меня Вершинин, - Ты знаешь кто это? Это же Миша Печкин!!!»
        Вот так и познакомился я с начальником особого отдела. Надо сказать, очень хороший человек был. К солдатам относился с уважением, всегда здороваясь, подавал руку.
        Однажды утром, смотрю идут они на работу вместе с Поспеловым, о чем-то оживленно беседуют. Заходят на КПП, я доложил Поспелову, что за время дежурства происшествий не случилось. Поспелов кивнул и подает мне руку. Одновременно протянул руку и Печкуров. Я замешкался, кому из них подать руку первому? Они, по прежнему увлеченные беседой, пожали руки друг другу и пошли дальше как ни в чем не бывало. Потом, осознав случившийся казус, остановились, расхохотались: «Ну, Апальков, обескуражил ты нас!»
 
        Вообще, служба была «не бей лежачего». Дежурили через сутки. В свободные сутки выполняли поручения Поспелова – то отнести кочан капусты любовнице в город, то отвезти что-нибудь ему домой, то съездить в рыболовный магазин за «морилкой» - личинкой комара для рыбалки. Они с Лиепеньшем были большие любители подледного лова, но как мы поняли, это был лишний повод попиться водки на свежем воздухе.
        Через полгода службы нам дали третьего – москвича Пашу Чикова. Он был старше нас, с институтом. Но по армейским меркам – молодой. По сроку службы. Тут мы уже вместе со Сноппом, пока Паша дежурит, стали ходить в город, обходить по периметру часть – в наши обязанности входило латать деревянный забор. Задняя часть территории части выходила в лес, в котором располагался завод телефонных аппаратов. Там работало много девчонок и самовольщики периодически наведывались к ним, отрывая доски и делая потайные калитки. Мы вычисляли эти дыры и прибивали доски на место. Поэтому с нами всегда был инструмент – топор, ножовка, гвозди. За забором чувствовалась свобода! И время быстрее проходило, пока сделаешь круг. По пути зайдешь в гражданский магазин, купишь чего-нибудь съестного. Возвращались через технический КПП, проверяя заодно несший там службу наряд. Этот КПП был для выпуска техники, на ночь он закрывался.

        Однажды дежурный по части послал меня ночью выпустить технику на учения. Я видел всю эту технику на техтерритории, сидел даже в ней – по ней проходили занятия. Но живьем, на ходу видеть не приходилось. И вот стою у открытых ворот, идет БУК. Махина 3 метра в ширину, метров 8 в длину и метра 3 в высоту. Ворота узкие, механик-водитель медленно въезжает. Я стою слева, открыв рот. Впечатляет! Земля трясется, от машины пышет жаром. И вдруг, водитель поняв, что ворота практически миновал, дал по газам. Выхлопные трубы выходят сбоку с левой стороны и из них потоком солярочный дым полной струей мне в лицо! Не ожидав этого, я задохнул их полной грудью и закашлявшись и весь в копоти едва успел отбежать в сторону от очередной перегазовки механика, который уже явно издевался надо мной, поддавая копоти.
        Чем еще приятна была служба на КПП – это визитами гостей к солдатам. К новобранцам приезжали родители, сестры, жены, невесты. Привозили всякой снеди чемоданами, в часть передавать не разрешалось и все оседало у нас. Нас подкармливали как родных. Невесты плакали, что их возлюбленных не отпускали в город. Чтобы как-то скрасить им приезд, мы с готовностью вызывались показать город и достопримечательности – на последних полгода службы за нами уже никто не смотрел и мы могли пойти в увольнение в любое время.
        Каждую пятницу после обеда надо быть в расположении – ПХД, парково-хозяйственный день, когда все драится, чистится, невзирая на то, что порядок и так идеальный. Кровати, тумбочки сдвигаются со своих мест, деревянные полы скоблятся фрикционами – это часть поворотного механизма гусеничной машины в виде стальной окружности с зубьями внутри. Её разрезали напополам и этим сектором в виде серпа без ручки скоблили пол. Затем в воде разводили краску для пряжи и ею мыли полы, окрашивая их в розовато-коричневый цвет. Как высохнут, в работу вступала «машка» - тяжелый досчатый прямоугольник размером примерно 20 х 40 х 80 см., с ручкой от лопаты, обтянутый мешковиной или старыми шинелями. На пол наносилась мастика, которая растиралась этой «машкой». Пол приобретал блеск и водоотталкивающие свойства. И издавал такой аромат, что сравнить и не с чем. Какой-то технический запах, который я больше в жизни нигде не встречал.

        5. Эпилог.

        Последние полгода – это уже не служба, а ожидание. Ожидание приказа Министра обороны и увольнения в запас.  Делать ничего не охота, а надо – не готов дембельский альбом. Потихоньку, страничка за страничкой, готов и он. Такие альбомы не приветствуются офицерами, считается, что это пародия на Советскую армию, её дискредитация, и патрули шмонают дембелей на вокзалах, забирают альбомы. Поэтому, чтобы не рисковать, отправил его почтой.
        К увольнению дали старшего сержанта.
        Далее прощание с сослуживцами, электричка до Перми, поезд до Москвы с остановкой в Горьком и посещением Васи Вершинина в Школе БХСС, поезд до Курска и вот он, родной дом!
        Кстати, Вершинин определил мою судьбу. От него я вышел милиционером. Настолько меня впечатлила эта школа, порядок в ней, форма, что я не колеблясь оставил неоконченный курс механика в техникуме и поступил на службу в милицию, а затем, как и Вася, в ВСШ МВД СССР - Высшую следственную школу. Спасибо ему!
        Форменный китель с рядом значков храню по сей день. Может внукам на память будет, как и дембельский альбом и этот рассказ о службе деда. И вообще, об армейской жизни в советские годы.   

        2026 г.