В пятнадцати минутах от отеля

Мы ушли за камни, туда, где кончается полоса от последнего фонаря на набережной — минут пятнадцать пешком от отеля, дальше, чем ходят обычно после ужина. Море шумело ровно, без пены — штиль. Песок ещё держал дневное тепло, но воздух уже остыл, и от этого кожа чувствовала каждое прикосновение острее обычного.

Он расстелил полотенце небрежно, не глядя, — смотрел на меня. Я легла первой, он опустился рядом, провёл ладонью от колена вверх, медленно, будто проверял, не передумаю ли я. Не передумала.

Он раздвинул мне ноги, устроился между ними, и первое, что я почувствовала, — его дыхание, тёплое, ближе, чем должно было быть тревожно. Потом губы — сначала просто прижались, без движения, будто он давал себе и мне секунду привыкнуть. От этого простого прикосновения меня уже повело: низ живота стянуло в тугой узел, а бёдра сами качнулись навстречу.

Потом язык — плоский, широкий, по всей длине снизу вверх, один раз, второй, собирая влагу, которая уже была. Я выдохнула через зубы. Каждое движение отдавалось где-то глубже, чем просто на поверхности — будто он трогал не тело, а что-то под ним, нерв, который шёл прямо к позвоночнику.

Он раздвинул половые губы пальцами, открывая меня полностью прохладному воздуху, и от этого контраста — холод снаружи, его тепло внутри — я вздрогнула. Обнажённость на открытом воздухе, под звёздами, добавляла к ощущению что-то ещё: лёгкий стыд, который тут же тонул в возбуждении и делал его только острее. Он начал с внешней стороны, обводил клитор кругами, не касаясь напрямую, дразнил, пока я сама не подалась бёдрами вперёд, ища то, что он не давал. Это ожидание было почти невыносимым — сладкая, тянущая пустота, от которой хотелось одновременно отстраниться и вжаться сильнее.

Тогда он взял его губами, несильно, и провёл языком плашмя — раз, другой, — прежде чем перейти на кончик языка, быстрые узкие движения прямо по головке. Тут я перестала думать вообще. Осталось только тело и то, что с ним делали: жар, который расходился кругами от одной точки, дыхание, которое я забывала выпускать, и звук — свой собственный голос, тихий, срывающийся, — который я слышала будто издалека.

Я вцепилась в песок с двух сторон. Его один палец скользнул внутрь, согнулся, нашёл точку на передней стенке, и он двигал им в такт языку — так что ощущения шли с двух сторон сразу и сливались в одно, будто два разных источника света накладывались друг на друга. Я больше не различала, где кончается одно и начинается другое. Ритм стал настойчивым, без пауз, и внутри всё сжималось туже, туже, к какой-то точке, за которой уже не было пути назад.

Кончила волнами, одна за другой, цепляясь за его волосы, притягивая его ближе, будто это могло удержать саму дрожь внутри. Каждая волна была отдельной — накатывала, отступала, и в паузах между ними я успевала почувствовать, как колотится сердце и как холодит ступни ночной песок. Он не остановился сразу — довёл языком до конца, мягче, медленнее, пока она не улеглась, и я лежала опустошённая и лёгкая, как будто из меня вытащили что-то, что давило весь день.

Потом он поднялся, лёг рядом, притянул меня к себе так, что моя голова оказалась у него на груди. Мы молчали. Слышно было только море и его сердце, которое постепенно замедлялось под моим ухом.

— Останемся тут ещё немного, — сказал он не вопросом, а утверждением.

Я кивнула и стала смотреть на небо. Звёзды над нами были такими, каких в городе не бывает.