О себе любимой

Моя подробнейшая автобиография – три строчки с финтифлюшкой на переносе и смайлом. Но я люблю изображать из себя графомана.
Ольга Громыко

Глава первая: Я улыбка из слёз на твоём одиночестве
Девятнадцать лет назад я имела несчастье появиться на свет в крошечном городе на юге Ставропольского края. Из роддома мою мать встречали только её родители. Мой отец же при этом не присутствовал. И я до сих пор даже не знаю, как его зовут: отчество мне дали по прадеду. Сначала мне очень хотелось, чтобы отец был рядом, чтобы целовал меня перед сном, чтобы провожал в школу, гулял со мной по выходным. Потом я поняла, что мои грёзы о нём, причиняют боль маме. И я прогнала его из своих мыслей, из своей мечты, из своей жизни. И он ушёл. Он даже не сопротивлялся, а просто тихо покинул меня по моей же просьбе. Как когда-то покинул маму. Она оттолкнула его, но оттолкнула с надеждой, что вернётся, попросит простить, но, видимо, он был слишком гордым, и не вернулся. Я не имею право осуждать его. Но с тех пор моя мать одна. Уже девятнадцать лет.
Глава вторая: Снов наших детских, лучших ярче воспоминанья
Я была диковатым ребёнком, наивным и доверчивым. А в общем, ничем не примечательным. Если не считать большого шрама на левой щеке. Когда мне было года четыре, я умудрилась сунуть свою любопытную мордашку в стекла на нашей лоджии, где благополучно застряла. Но долго провисеть на собственных щеках на получилось: я шлёпнулась на пол с насквозь распоротым личиком. Шрам свой я ценю и уважаю. Мне всегда нравилось, что я не такая как все дети, что выделяюсь своей располосованной щекой.
В детстве я бегала по стройкам, играла в футбол, падала с деревьев, прогуливала уроки, дралась и мечтала стать штукатуром-маляром. Детство у меня было самым стандартным: шумным, весёлым и беззаботным. Таким, каким оно и должно быть. Из меня не пытались сделать великого математика, гениального художника или олимпийского чемпиона. За что я безмерно благодарна своим родственникам. Единственное, чем меня пытались утихомирить, так это учёбой в музыкальной школе. О, как я ненавидела свою скрипку! Окончив «музыкалку» в двенадцать лет, я закинула её на антресоль, где она благополучно пылиться и по сей день. И я уверена, что нам друг без друга гораздо лучше.
Глава третья: В шорохе струн, опавших на землю
Но музыка – мой личный сорт героина. Я слушаю всё: от тяжёлого рока до лютневых баллад и классики. Саудтреки к советским кинофильмам занимают особое место. Я считаю, что именно музыка «делает» кино, а не наоборот. Из композиторов, пишущих музыку для кино, я выделяю Таривердиева, Догу и Морриконе. Потому что, как бы это было не парадоксально, их музыка заставила меня посмотреть фильмы, к которым она написана. Так было с «Семнадцатью мгновениями весны», «Моим ласковым и нежным зверем», «Профессионалом». Я слушаю музыку, и если в моей груди в этот момент щёлкнуло, значит, это «моё».
Я вообще всё искусство воспринимаю через щелчок. Когда я первый раз смотрю фильм, вижу картину, слушаю мелодию, я не придираюсь к качеству, цвету, ритмике. Да и не особо я в этом разбираюсь. Первый раз я пропускаю через сердце и жду щелчка. Щелкает у меня от произведений Лермонтова, Булгакова, Паустовского, Замятина, Веллера, Мопассана, Дюма-отца, Гюго, из «лёгких» авторов – Семёнова, Громыко, Вишневский. От картин Врубеля, Верещагина, Дали. От фильмов Муратовой, Дружининой, Юнгвальд-Хилькевича, Захарова, Бортко, Хичкока, Линча. Я «знакомилась» с произведениями искусства очень вовремя. Моменты моей жизни легко вписывались в то или иное творение. У меня был период романтизма, классицизма, реализма. Именно в такой последовательности. Сейчас я, пожалуй, возвращаюсь к романтизму.
Глава четвёртая: Ночь светла, а звёзды - чёрные
Итак, я отмучилась в «музыкалке». Учёба же в общеобразовательной школе давалась мне легко, из-за чего я довольно часто филонила и ленилась. Я была вредной ученицей, доставлявшей много хлопот классной руководительнице. Я до сих пор не пойму, как она меня терпела все семь лет. Однако сейчас, я с полной уверенностью могу сказать, что обязана ей тем, что всё-таки научилась брать себя в руки практически в любой ситуации. Вообще, в школе мне очень повезло с учителями, потому что большинство из них были именно учителями, а не просто преподавателями. Как же мне не нравится это понятие «преподаватель», которым так кичатся в ВУЗах. И ведь среди преподавателей настоящих Учителей не так уж и много.
Классе в шестом, я поняла, что штукатур-маляр далеко не такая романтичная профессия, как мне казалось. К тому моменту мы в школе поставили спектакль, если так можно говорить, по пьесе С. Маршака «Двенадцать месяцев». Я играла королеву. Но уже тогда я подумала о том, что «командовать актёрами» гораздо интереснее. Так появилась навязчивая идея о профессии режиссёра. И как ни странно, она не покинула меня. Потом мы ставили Шварца и Горина. Это мои любимые драматурги. О Горине я могу рассуждать бесконечно. Я не выделяю ни одной его пьесы: все они для меня один мир, скреплённый красной лентой, на которой написана фраза «Не быть как все, не быть серым!» Горина я люблю за образность его произведений. Я вообще считаю, что искусство – это, прежде всего, образы. Если нет образов, если всё показано открыто и безапелляционно, то это не искусство. Зритель должен пропускать образы через себя и ощущать сокрытый мир. Ощущать так, как в этот момент бьётся его сердце.
Кинематографу, в этом плане, быть искусством сложнее всего. В музыке и литературе зрителю дана возможность представить себе визуальны образ, в живописи и скульптуре – аудиальный. Кино же почти не оставляет фантазии и чувствам зрителя возможности «разыграться». Есть много фильмов, культовых, признанных, которые я, однако, не причисляю к искусству из-за их чрезмерной «открытости». Это всего лишь моё мнение, но оно таково. И лично на меня тишина и тягучая музыка производят большее впечатление, чем брызги крови и крик.
Глава пятая: Я – судьбы доказательство.
Итак, вдохновлённая призывом героев Горина «Не быть как все!» я уезжаю в Москву. Тогда мне казалось, что я смогу с нахрапа поступить в любой ВУЗ. Но ВУЗов кроме МГУ и ВГИКа я не знала. В МГУ даже не сунулась, во ВГИКе, на режиссерском факультете, благополучно провалилась. И судьба занесла меня в Тимирязевку. А дальше… Дальше настала череда отчислений. Среди одноклассников я уже умудрилась заработать репутацию вечного студента. Сначала я поступила на специальность государственное и муниципальное управление, заработала синдром ботана (случилось со мной такое несчастье – сдать сессии на пятёрки), но отчислилась оттуда после первого курса, по собственному желанию. Затем – специальность PR. Оттуда отчислили за неуспеваемость (избавление от синдрома ботана на прошло даром), а по факту – за ссору с преподавателем.
Я паковала чемодан и собиралась ехать за билетом до дома. Перебирая старые лекции, я наткнулась на телефон своей бывшей учительницы (да-да, учительницы) Татьяны Николаевной Прохоровой, преподавшей у меня в прошлом году культуру речи. После встречи с ней, буквально через час, поняла, что никуда я не поеду. С тех пор я знаю, что человек ничего в своей жизни не решает: его ко всему подводят обстоятельства. Судьба ведёт слепца-человека за руку и бросает его на перекрёстке, а на раздумья даёт не больше часа. И за этот час человек должен решить, по какой дороге пойти. Вся жизнь человека – стечение обстоятельств и пара перекрёстков, на которых он долго не задерживается. А сама Судьба представляется мне огромной, суровой женщиной. А у её ног копошатся все остальные субстанции, которых мы боимся и боготворим. Смерть Судьбе по колено, Жизнь – по щиколотку, Удача – слуга Судьбы, и только Любовь может дорасти Судьбе до пояса, но не всякая любовь.
Итак, меня отчислили в приказном порядке. Но после этого я точно знала, что самое большое в жизни счастье – поступать так, как ты хочешь, не слушая никого, разбивая лоб, наступая на грабли. Да, возможно я ошиблась, но это МОЯ ошибка, и без неё я не была бы той, кто я сейчас.
Я перевелась в институт, где временно преподавала Прохорова. Институт частный. Я наконец-то стала получать удовольствие от учёбы, от общения с учителем. Но… в мой день рождения Татьяна Николаевна умерла. Она три дня пролежала в реанимации, а умерла в мой день рождения.
В институт я не вернулась: его стены теперь давили на меня. И я просто бросила его. Это моё третье отчисление. Но я опять поступила так, как хотела. Это была уже просто непозволительная роскошь, но я на неё решилась, заработав среди друзей славу неадекватной сумасбродки. Но меня совершенно не волнуют ни моя репутация, ни будущее, ни сомнительные «тылы» в виде корочки о высшем образовании. Я хочу просто идти вперед. Всё равно – как. Всё равно – сколько. Лишь бы вперед. А потом вернуться к исходу? Да! Но еще больше я хочу возвращаться. Возвращаться и снова уходить. А впрочем… Я и сама толком не знаю, чего хочу.
Учусь я сейчас уже в третьем ВУЗе, на третьей специальности, третий раз на первом курсе. Нынешние одногруппники удивляются моему «богатому послужному списку». С третьего дубля всё-таки надеюсь получить «вожделенный» диплом и стать редактором, ибо учусь я сейчас в универе печати, на специальности издательское дело и редактирование.
На этом моя биография обрывается. Пока обрывается…

Другие статьи в литературном дневнике:

• 11.11.2009. О себе любимой