Дневник отсылка в прошлое.

не редактировал!
6 января 2003 года.

Сегодня родился Спаситель Мира, Христос. Спаситель пошлых и хамоватых людей. Какая же в нас ценность перед Господом? Загляни внутрь себя и срамно делается. Ленивые и похотливые, обжирающиеся и опивающие, в общем скот, свиньи... Какова же сила его любви, чтобы и это возлюбить?
Второго января ездил в Кемерово на похороны Володи Ширяева. Все,
теперь уже не будет его писем, понять которых нет возможности. Я уже
понаписал об этом много, еще больше передумано. Много нужно написать, много. Остаюсь один, как на острове, а вода с каждым годом все яростнее и яростнее подмывает его берега, отваливаются огромные куски. Уже у самих моих ног хлещет и бьет стремнина. А ни чего ведь, не сделано, может быть, главное, и не сделано, душа моя черна и груба. Так и уйду с этой чернотой. Ни один порок мной неизжит... Весь в репьях, как шалавая собака. Да я и есть - шалавая собака!
Ленив... Столько много чего приходит, а записать лень. Будто своим
распоряжаюсь, будто от меня все идет и все - моё!
Ширяев умел восторгаться чужим, я же восторгаюсь только лучшим. Эстет, но эстет особенный, бескультурный. И все дрянь, а самое главное, я - дрянь!
На похоронах избегали острых углов, наверное и правильно, человеку
"острое" и "перченное" нужно говорить при жизни, теперь уже ни чего в нем не исправишь. Однако, если писать, то как же "без острых углов"?
Он придумал себя в повести "Искушающая взоры", он придумал людей и как положено поэту жил в придуманным им мире. Написать про него - это, значит, придумать своего Володю Ширяева, а иначе написанное не станет достоверным. Лет пятнадцать я его знаю и раз пять с ним встречался, самое большее - сутки, а так - часы. Был он шебутной, мысль его скакала с одного на другое и всегда и во всем был накал, доходящей до экзальтации. Он начинал рассказывать о какой-то обиде, нанесенной ему давнем другом и совершенно забывал про то, что и он обижал его. Но уже через час другой говорил нечто похожее на то, что говорил Чичикову - Ноздрев характеризуя своих знакомых: "Он, конечно, порядочная сволочь, но поэт настоящий!" Он ссорился и мирился. Раза два я уходил от него, что называется "от греха подальше". Он месяцами не отвечал на мои письма, но не терпел от меня промедления. "Почему не отвечаешь на мое письмо?"
- Спрашивал он меня, совершенно забывая, что я уже ответил, но это было месяца два - три тому назад. Да и как отвечать, если его почерк понимал с пятое на десятое? Десятки его писем лежат в моем архиве и вряд ли найдется кто-нибудь, кому они станут, интересны, кто их поймет.
Стихи Володи были не моего вкуса, хотя отдельные строчки поражали своей точностью. Мне всегда казалось, что он над ними не работает, как вылилось, так и записалось, отвердело на веки. Так поступал Плотин, но он и не перечитывал написанное, да и вряд ли, следуя Сократу, сам что-нибудь писал своей рукой. Володя считал себя сведущим в вопросах истории и философии, но глубины понимания у него я не находил. Мы с ним спорили, но он не был способен выдерживать напряженность спора и его логику. Тем не менее, было в нем что-то такое без чего я не мог подолгу обходится. Наверное, это связано с тем, что ему можно было выговориться и лучше сделать это заочно. Вот почему я писал ему длинные, пространные письма.
Болезнь его была такого рода, о которой в народе идет молва, как о порче. О своих болезнях он упомянул в повести "Искущающая взоры", так что нужды нет повторять. Пристрастие к выпивке усугубляла эту болезнь, а если и вправду считать её делом исчадий ада, то понятно, насколько опасным было его пьяное состояние. В последнюю нашу встречу, летом 2000 года, его жена Рая принесла нам три литра самого слабого пива. Володя хмелел на глазах и терял способность здраво смотреть на вещи. Может потому, что я очень устойчив к спиртному - эта потеря рассудочного мышления, меня очень раздражала и одновременно, огорчала.
О своей "устойчивости" я может и загнул малость, но точно, совершенно не терплю тех, кто пьяней меня. На самом деле, я Володю мало знаю, и он открылся мне в своей повести "Искушающая взоры", своей воистину лебединой песни. Читая её, я был в таком восторге, в таком вдохновенном состоянии, что параллельно чтению написалась поэма в стихах. Она имеет право на долгую очень долгую жизнь, как поэтическое дополнение к образу Володи.
Почти в каждом письме он посылал мне свои фотографии, как правило, очень дурного качества и все время порывался меня сфотографировать и кажется, один раз ему это удалось. Он забавлялся фотоаппаратом, как ребенок и у него получались ребячьи фото.
Мне кажется, что Володя очень страдал оттого, что имя его малоизвестно и не только в России, но и в Кузбассе, поэтому очень бережно собирал все публикации о себе и своем творчестве. Это и понятно; "для себя не важно, что бронзовый и что сердце в груди ходит железкою..." Он постоянно просил меня написать рецензию, то на изданную им, за свой счет, книжку, то на журнал "Горицвет" куда, помимо моей воли, вписал в меня в состав редколлегии. "Ты же член редколлегии." - Упрекал он меня в своих письмах. Я не знаю чем больше увлекался Володя, собственно литературой или литературным процессом, пожалуй, последнее было для него существеннее. Вот и поэт Генадий Юров говорил, что "в бытность свою редактором альманаха "Огни Кузбасса", он не знал более деятельного, более заинтересованного члена редколлегии чем Володя Ширяев."
Думается, что своенравная судьба выкинула в отношении Володи свой очередной фортель. Из него получился бы отличный редактор "толстого" литературного журнала, для этого у Володи было всё; незлобивое терпение в работе с литераторами, тонкий вкус, а главное - чутье на подлинную литературу. У нас же до сих пор "славны бубны за горами и в своем Отечестве нет пророка."
Провинциальная жизнь формирует недоверие к собственному мнению и только тогда, когда метрополия скажет "добро" у провинциалов "открываются глаза" на талант. Володя чудом избег этого провинциализма. Помню ряд его писем, одно за другим пришли, после того, как он прочел мою повесть "Нинка Давляшина". Его практическим ум и сметка надавали мне тысячи советов, куда и как пристроить "эту отличную и оригинальную вещицу". Когда-то лет двадцать - тридцать такая оценка привела бы меня в долгое восторженное состояние. Я бы раздувался как мыльный пузырь от осознания собственной талантливости, но время притупило это чувство оставив только одно - не удовлетворение сделанным.
И об этом я писал Володи, и он опять-таки восторженно относился к такой сдержености и писал мне: "Ну конечно, конечно! Это у всех настоящих писателей бывает!" И тут же, без всякого перехода писал: "Тебе непременно нужно издать книжку, хотя бы стихов. Без этого, ну ни как нельзя, чтобы приняли в члены Союза писателей."
Я вовсе и не стремился стать членом Союза писателей, да и поныне не испытываю в том потребности, но у Володи такая потребность была и он ни как не мог себе представить, что у кого-то она может отсутствовать.
Эта потребность к внешней атрибутики, подтверждающей принадлежность к "священному ордену" проглядывала почти в каждом его письме. Он чуть ли не называл меня дураком, упрекая в непонимании важности состоять в членах.
Однажды, в разгар застолья он вытащил несколько очень красивых и очень убедительных "корочек" с золотым тиснением и стал мне доказывать, что он член того-то и такого. Помнится, я сказал ему: "Володя, я не Бухарский эмир, чтобы принимать Ходжу Насрредина по его халату. Что ты стоишь, я и без этих корочек знаю."
Из его писем я узнал, что он хлопотал о приеме меня в члены перед председателем одной из писательских организаций Володей Бурмистровым и настаивал на том, чтобы я "написал письменное заявление с приложением своих публикаций." Ему непременно хотелось сделать для меня приятное, а мое равнодушие к этой проблеме воспринимал, как "болезненное состояние излишней скромности." Все-таки, я его не убедил в том, что для меня важнее литература, а не литературный процесс, хотя, конечно, кому не хочется славы и признания? Но есть отрезвляющая закономерность, когда приходит слава, уходит творческая сила. Это тем более важно для таких людей, как я, пишущий в состоянии вдохновенности, а не в состоянии хладного рассудка, умноженного на знание технологии.
Сам-то Володя писал свои стихи, да и прозу, точно так же, вдохновенно и самозабвенно, подчиняясь внезапному, логически необъяснимому порыву, ни из чего писал! Дело в том, что на этом он и останавливался, а у меня начинались муки выхаживания рожденного только что "литературного ребенка". Я думаю объяснение этому простое и не в том, что он не видел каких-то огрехов в своих произведениях, дело в его болезненном состоянии и в условиях труда. У него не было даже нормальной бумаги и он писал мне письма на чем придется. Если работа над стихом не требует "горы бумаг", а единственного - углубленного и сосредоточенного, часами, а то и сутками внутреннего проговаривания неудачной, смущающей строки, то работа над прозой особенная и не будь у меня компьютера я бы не написал ни строчки прозы.
В последнем из своих писем Володе, по мимо рецензии на повесть "Искушающая взоры" я писал: "Рае скажи, пусть она тебя поцелует в щеку, за меня. Я не верил, что у тебя так удачно получится. Правда есть повторы и для отдельной книжки их следует убрать. Нужно еще раз продумать композицию. Мо-ло-дец!"
Он согласился с тем, что нужно изменить композицию: "Я устал, - пишет он. - Если тебе не трудно отредактируй прямо в журнале."
Кое-как разобрал последнее его письмо. Сижу и думаю, а мысль уносит
меня во времена древние, до письменные, когда память человеческая хранила в себе тысячи страниц, не написанных, не отпечатанных текстов.
Какой-нибудь акын степей мог сутками рассказывать историю своего рода и память его хранила сотни имен и тысячи обстоятельств, и тысячелетия древности. Все-таки человек, создавая своему разуму многочисленные подпорки и костыли, многое утратил из могущества, дарованного ему Богом.
Я - весь в костылях и подпорках, и чтобы "отредактировать текст" его нужно целиком набрать на компьютере. Да и какой из меня редактор? Если я чем-то недоволен, еще не значит, что могу сделать лучше. Разве я смогу написать что-нибудь равное этой, Володиной повести?
Всеволод Абдулов в одном из интервью сказал: "После больницы я понял, что ни кому в этом мире не нужен, кроме двух-трех человек." А я подумал о том, что вот, на Сахалине целый город разрушило землетрясение, а люди, не связанные с этим бедствием ни должностью, ни семейными узами, продолжали ходить в театры, целоваться, обжираться... Так было, есть и будет. Ни кто ни кому не нужен в этом, семи миллиардном человеческом муравейнике, ни кто...
Кричит одиночество в пространство пересохшими губами и ни кто не
слышит этого крика, кроме Господа Бога. Да и о чем кричит оно, это
ведь тоже вопрос. Как ни печально, а прав этот циник Штирнер, когда
заявлял: "Я в тебе ничего не признаю и не уважаю, ни собственника, ни
бедняка, ни человека - я тебя потребляю. Я нахожу, что соль придает
моей пище вкус, и потому солю её, в рыбе я вижу питательный материал, и потому ем её, в тебе я открываю способность скрашивать мою жизнь, и потому выбираю тебя в товарищи. Или, на соли я изучаю кристаллизацию, на рыбе - животных, на тебе - людей и т.п. Ты для меня именно то, что ты есть - мой предмет, как мой предмет - моя собственность".
Мы - потребители и "поедатели" друг-друга, даже любовь со временем
превращается в обыденное и довольно утомительное потребление. И горе, да, да горе может быть от того горше, что вот, исчез объект моего потребления, отнято у меня лакомство. Мы многое боимся сказать, словно и на самом деле сказанное тут же, мистическим образом превратиться в реальность. Мы даже многое не позволяем себе подумать, а когда все-таки прорываются в наше сознание страшные, не прикрашенные мысли мы замираем в ужасе перед ними. Мы готовы креститься проезжая мимо храма, более того, мы готовы признать христианскую триаду и даже воскрешение мертвый в конце времен, но избегаем признать Сатану с его свитой. И когда случается встретиться с чем-то сверхестественным, то упоительно, по детски лепечем о паранормальных способностях, о чудесах экстросенсорики и йогической премудрой практики, дающей невиданные силы и могущество человеку. Вот и русский философ Соловьев заявляет: "Я не верю в черта".
Иногда в своих письмах я осторожно говорил об этой логической нелепице Володе, предостерегая его от общения с людьми странными и опасными. "Разве, - писал я, - разумный человек станет содержать гремучую змею у себя за пазухой?" Он считал мои доводы смешными, а меня начитавшимся богословской фантастики и самое главное, мало разумеющим глубины философских смыслов. Этим, он как бы "отдаривал" мой же скептецизм в отношении его познаний философии и богословия.
И все-таки, мне всегда казалось что Володя, до дрожи душевной боялся допустить существование черта, хотя охотно допускал существование Бога. Он свято верил в безграничные способности человека и в этом смысле был последовательным материалистом.
Когда я стоял у его гроба, то к своему ужасу и стыду, в самом себе ощутил такую обыденность смерти, такую к ней привычку, что показалось, будто между рождением и смертью нет ровным счетом ни чего! Мы рождаемся только за тем, чтобы умереть, а если и делаем что-то, то только одно - обижаем друг-друга. Эта обида нет нет да и прорывалась в горестных словах собравшихся на панихиду.
Не все написал, нет не всё! По себе знаю, многое придет после и властно позовет к столу, да и многое наверное написал не так, как хотелось. А прощение нужно просить у живых, умершему живые прощают. Тот кто умер уходит от нас таким, каким его застала смерть. Со всеми обидами, болью, с последним восстанием души и плоти против сокрушающего молота смерти.

13 января.
Путанными дорогами идет мысль, скачет она - прыгучая и сама не знает, где приземлится, остановится на мгновение и бросится бежать в неведомое пространство. Ужаснется осторожная, кинется назад, а выпрыгнет далеко впереди ранешнего и нет ей возврата к прежнему. А то кружит и кружит над одним местом ищщет того, что не теряла, а кажется ей потерянным. "От того что в мире холод, от того что молот-время все тела дробит и старит, ты его - не проклинай. Скачет мысль, как белка в кроне, то на елке обнаружишь, глядь, она уж на березу перепрыгнула - шальная, чрез секунду на осину водрузилась и зацыкала на нас."
Звонил тем, другим, пятым-десятым... Все быстропеременно, одно постоянно, скука и недовольство... Надо бы с себя... И собой недаволен.
Азиатчину переписал и кажется закончил. Приготовил печатать книжку, а не печатаю. Чертову уйму статей Богданову написал... Скучно, Господи!
Кому что скажешь? Вот и не говори... Сначала застрекочет сорока, а потом пулемет затявкает... Любовь - опасное чувство, очень, очень опасное... Ненависть и любовь, любовь и ненависть... Да... Именно так. Не надо видеть, а увидел и всё и пошло-поехало... А что человеку любо?
Любо, когда ему пятки чешут, любо когда его словословят, любо когда
обилие вкусной еды, когда женщина от него безума... Не любо, когда ругают, поносят и бъют... Не любо сидеть голодом, терпеть холод. Конечно, есть любовь и любовь, но нет меж ими границы... Границ вообще нет.
Вот человек, всегда и во всем правый, в нем умолкла совесть. Такой человек еще жив, но уже мертв. Пустая бочка громко грохочет, полнота нема, мудрость безмолвна и потому - это "вещи в себе и для себя", для
всех - грохот! Можно поставить на бумаге малюсенькую точку и смотреть, смотреть на неё днями и месяцами, потому что и в точке скрыта Вселенная. Пожалуй, что именно в точке и скрыта, а когда нарисована цветистая картина под названием - Вселенная в ней, в лучшем случае, только и есть, что человек её нарисовавший. Один единственный универсум из миллиардов универсалий! Кажется я начинаю понимать Кандинского и Малевича... Но, ведь и квадрат не нужен! Достаточно точки.
P.S. Отправил сегодня статью про уголь Богданову и письмишко...
Скучно....
31 января.
"Азиатчина" буквально высосала меня всего! Переписывал не менее 80! раз и все еще не конец! Так я еще ни чего не переписывал! Переболел острым приступом бронхита, отредактировал и "отстрогал" десяток рассказов, написал и отослал Богданову статейку насчет юбилея и ворчливое, по обыкновению, письмо. Таков финал первого месяца этого года.

8 февраля 2003 года.
Закончил "азиатчину" и изменил название. Стало: "На пороге "Нового Вавилона". Разбил на главы и подглавки. Словом поставил точку. На самом деле - многоточие, поскольку каждую главу можно развернуть в целое повествование. Редактирую и "строгаю" старые вещи. Отболел острым бронхитом, сейчас идет вялотекущий грипп. Богданов напечатал отрывок из главы "Записки забастовщика", намереваюсь отправить ему "азиатчину", а Лопушному, который мне так и не ответил на письмо, "Только память" с Тулеевым.
Да, Ярмолюк принес "Молот ведьм" я немного почитал и ожгла мысль, что в третьем веке гнали христиан и они размножались и упрочняли свои позиции в античном обществе, а в средние века гнали чертей и сатану и в результате умножились и укрепились его силы. Напрашивается аналогия с гандиским движением и многое еще что. Отложил книгу - читать противно ощущение такое что дьявол дышит в лицо с каждой строки!
Тот же Ярмолюк "сморозил", что Мишенина поддерживает Красильников! Откуда у него такая лживая информация и как он падок на сенсацию и доверчив поразительно! Упрощает то, что упрощению не подлежит и усложняет элементарное. Прокопьевские СПС-шники "фаршируют" своих депутатов, Рудольф пишет им программу и очень возомнил о себе. Вот будет облом, если ни кто не пройдет и наберут они процентов пять голосов! Урок был бы в прок! Думается мне был бы... Вообще всегда хочется чтобы уроки извлекали, но... Мышинная все возня при нашей-то Конституции и при нашем-то законодательстве! Да что там! По Сеньке и шапка!
Написал Богданову еще одно письмо с критикой... Брюзга - это я, о
себе. Всё полтретьего ночи!

17 февраля 2003 года.
Отослал Богданову и Лопушному по книжке. В обоих очерк о Тулееве, а разница в том, что у Лопушного новелла "Только память", а у Богданова "Азиатчина" перекрещенная в "На пороге "Нового Вавилона" о шести главах. Богданов звонил дважды. Первый раз разговор шел о "Вавилоне". Большая, нужно сократить и что сокращать? Так же извинился что деньги задержал. Второй разговор уже коснулся новеллы и два замечания негативных: первое, выбивается по стилю сюжет о Кольке Славине. Второе замечание общее, есть длинноты. С длиннотами просто, а вот что делать с Колькой не знаю. Опять же говорили о Вавилоне, сошлись на том, что я добровольно отсекаю первую и второю главы. Это вряд ли поможет избежать "усекновение" оставшего текста. Но что делать и за то, что останеться - спасибо!
Для книжного варианта над Вавилоном стоит поработать еще. Если когда-нибудь возможен книжный вариант.
Теперь уже сегодня (первый час ночи) отправлю Богданову текст отпечатанный крупно, для сканирования. Написал письмо в котором изложил свое видение журналистики. "Молот ведьм" лежит непрочитанным, зато прочитал "Конспирологию" Дугина - чушь собачья! Вредная вещь о чем и написал, и уже отослал Богданову.
Правил рассказы - готовлю очередную "самопальную" книжку. Особого энтузиазма править нет, да и здоровья нет. Давление крутит-вертит мной. Нового ни чего не написал, да и старым вещам не подступался, все по той же причине отсутствия творческой энергетики.
Были какие-то необязательные разговоры по телефону. Слышал сплетни и по большей частью "разоблачал" их. В городской политике – мышинная возня и все потому, что нет ярких фигур, о достойных уже и речи не веду. Да что в городской! А в государстве Россйском разве не мышинный писк? Разве не симптомотично что философ Веллер в своих суботне-воскресных двацатиминутках говорит по телевизору то же самое, что я написал в "Вавилоне"?
Разве не симптоматичен диагноз поставленный американцем Патриком Бъюкененым в его работе "Смерть Запада" с подзаголовком: "Чем вымирание населения и возрастание эмиграции угрожают нашей стране и нашей цивилизации?"
Будущее стучится в двери и окна, и холодеет душа от этого стука. А ведь не ново! Об этом говорили и сто и двести лет тому назад! А толку-то?

25 февраля 2003 год.
Похоже что правительство Касьянова поступает с народом так же как
поступил Ходжа Насреддин с шахом давая ему прогноз на излечение от болезни. а там: "либо ишак сдохнет, либо шах родит."
Ни чего не пишу, даже "вылизывать" и "выхаживать" старое нет желания. Изнутри нет энергии и извне нет стимула. А как было загорелся и приступил к "вылизыванию" Записок...!
Был разговор с Борецким. он издает неплохие книжки. Вроде убедил
что мои книжки - товар ходовой. потом был разговор по телефону и услышал я причитания о том, что нет бумаги, того сего... Надо бы собраться и "вычистить" Записки, надо бы...! А там посмотрим...
Ни как меня не устраивают собственные тексты! Вот выкинул кусок из Кольки Лютикова. а все остальное; бегло, не глубоко, не вдумчиво, не творчески... Пробежал прискоком...
Получил от Богданова полторы тысячи рублей, купил новую клавиатуру, ленту, немного бумаги и напился как зюзя, потом болел, не столько телесно, сколько душой.
Вечером 24 звонил, поздравлял... Внук "мучал" играми воскресение и
понедельник. Он учится жизни, а отцу с матерью некогда учить, они воспитывают. У меня же сил мало учить, быстро выдыхаюсь.
Две мысли приходили в голову, первая о том,, от чего Богданов не воспринял Славина в "Только память". Нашел ответ в том, что он ввоспринимает героя новеллы за автора. Потом пришла мысль, что дело в том, что Славин не мог стать киллером. Мысли из памяти какие попало не приходят в голову! Хотя "черные мысли" и святым приходят. Здесь глубина в которую не каждый заглянет.
Вторая мысль... вторая.. мелькнула и ушла... Не удержал. Что-то связанное с христианством... перекликающаяся мысль с Вавилоном, с
толстовством... Не противление... Словом, мысль противная природе человеческой, а следовательно страшная мысль в своей несостоятельности.

28 апреля
В ночь Пасхи. Март и конец февраля ознаменован звонком Красносло
боцева их Бийска. Информация такова; Вышла книга "История АНИИХТА" составленная В.Тимофеевой и она. добрая душа, вспомнила обо мне и чего то там написала. Вторая новость полученная от него такова: в Барнауле под редакцией Казакова вышла "Антология алтайской поэзии" и там будто бы есть я. Еще новость, что в 2001 и 2002 годах были публикации моих стихов в журнале "Алтай".
Следующая новость. Теймураз Авилиани звонил мне и прислал пакет "партийной литературы". Это рекация на публикацию моих "Записок.."
Еще новость. Стал выходит журнал "Сибирские огни" где вторую скрипку играет В.Берязев.
По всем этим четырем адресам послал в марте письма и ответа нет по
сей день. Нового кроме "Вавилона" и Сказки..." ни чего не писал, если не брать во внимание статейки в разные газеты. Стихи так же нне приходят. Нахожусь в перманентном размышлении. В "бездны" заглядываю...
Как не крутился, а перед Пасхой заболел простудой. Перед Н.годом
болел гриппом.

17 июля.
Все эти месяцы заполнены суетой вокруг двух журналов: "Алтай" и
"Сибирские огни" и в ожидания "огромной бандероли" от Казакова. Ни откуда ни чего, за исключением книжек С.Мянд их Бийска. Как всешжа писались стихи и начал один рассказ и повестушку. Рассказ сюжетно окончил, но "внутрь" еще много нужно чего напихать. Повесть запев сделал, но остановился "устрашенный трудностями". Была недолгая "свадьба" с "Репортером", но человек (Косвинцев) оказался необязательным. С Богдановым сотрудничество продолжается, правда как всегда практически безденежное.

14 августа.
Умер Валерий Гужвенко. Я так и не показал ему очерк о нем. Не показал, потому что все время откладывал. Разбросанные по разным местам фрагменты! Ему было всего лишь 48 лет. Смерть налагает большую ответственность за каждое слово! Умерший не сможет возразить! Это нужно помнить и о себе. Вместе с тем очень опасно присоединиться к официальным голосам переполненным неискреннего елея. Офииальное и не может быть искренним! Переживание индивидуально. Мне звонил "Х" и сказал, что он рад тому, что один из его врагов умер. Меня это покоробило и я прочел ему проповедь. Показалось что она дошла. Теперь уж точно - очерк закончу! Фрагменты дневнковых записей и самую малость литературы и искренность и еще раз искренность! Не нужно лгать! Можно ошибаться, но лгать нельзя! Это будет мой Гужвенко и только мой! Ни каких потуг на объективность - иначе лож! Больше всего лгут "объективщики"! Ах, как они лгут!
P.S>> Гужвенко для меня был хорошим раздражителем, побуждающим к творчеству и на том огромное ему спасибо! Прав Джон Донн, от меня отвалился и рухнул в бездну океана, еще один кусок, я стал меньше. Полагают, что у умершего нужно просить прощение - это не верно, это оставшимся на сем берегу нужно прощать. Просить прощения нужно у живых - живые обижают и живые же прощают, "мертвые срама не имут". Чистый дух переживает прошлую жизнь, но ни чего изменить не может, как человек в своем прошлом не может и спички переложить с места на место. Он бы и рад простить, но прощение его не действенно. С чем пришел к порогу смерти с тем и перейдешь этот Рубикон. Вот почему молитва живых - помощница ушедшим. Все остальное - язычество.

30 августа
Эта неделя прошла под знаком ограбления - украли телевизор и пьянства - выпил в одиночку полтора литра водки. Наступило похмелье, телесное и душевное. Ищу утешения в книгах и в частности у Вересаева. Вычитал следующее: "Самолюбив и нетерпим признанный мастер, Еще может быть, сомолюбивие и нетерпимие мастер не признанный, собственным преклонением перед собою замещающей отсутствие преклонение других. Когда жизнь одергивает зарвавшегося молодого человека, - это для него очень полезно. Но как это самому одергивать себя?"
Прочитал это Ярмолюку. Он - "я давно тебе хотел об этом сказать." Выходит это я самолюбив и нетерпим. Что-то в этом есть. Попробуем разобраться в себе. Во первых, я не знаю ответа на прямой вопрос: люблю ли себя? Иногда кажеться - точно, люблю! Иногда готов себя разовать, вот как было с тем, что оставил дверь квартиры открытой.
Люблю ли я себя в творчестве? Это опять как поглядеть. Когда меня
критикуют, то очень важно кто критикует и как критикует, С этой стороны можно сказать, что себя я люблю. Сам же вижу недостатки и страшно этим огорчен. Недостатки именно от собственной беспомощности, от своей глупости, дури... Себя и одергиваешь - постоянно! Скажешь городое слово и одернешь. Одернешь и снова возгордишься. Да и кто говорит? Ведь и это не мало важно!
Сегодня был подарок ко Дню шахтеров Гаранину. Загорелась центральная гостиница. Горит на фоне мотокросса, и на фоне моих горестей.
P.S. Из альманаза "Алтай" обещали в пятом номере что-нибудь напечатать. Из журнала "Сибирские огни" сообщили, что моя рукорпись лежит в "особой папке" и оба порекомендовали позвонить в конце сентября.
P.P.S. Ярмолюк говорит, что у него настроение не лучше моего. Огорчен жизнью, точнее её бессмыслицой. А есть ли у жизни смысл, кроме самой жизни? Вот утерены все три года дневниковый записей. Может это и хорошо? Может и хорошо что Богданов не печатает о Гужвенко?

27 декабря.
Был на дискуссии в Университете Новокузнецка. Говорили слова. но
фуршер был отменным и там иногда говорили не слова, а кое что напол
ненное смыслом. Все любопытно потому как в первый раз. Одно не ново, это тенденция жаться к вожаку (в данном случае к С.М.Михайлову оплатившему вино и водку.) Это было смешно. и как всегда - грустно. Мы не рабы, а кто мы? Быть у тела... Теснее, еще теснее... Пишу публицистику. Повторяюсь, потому что для меня ясно, куда, зачем и почему идем.
Из ожиданий. Ожидаю публикацию "Ковчега" в "Сибогнях" и всего остального ожидаю, в том числе и из Красноярска где в редакции "День и Ночь" лежит мой роман "Остров Хемпшила".
Чертовски много писем приходиться писать! И ни как не могу заста-
вить себя закончить крупные вещи! Такие как "Мутанты" и "Империя степи"

2004 год 15 февраля.
С той поры как себя помню, точнее как начал задумываться над жизнью, слышал от своего отца и удивлялся. Он часто говорил, что ему опротивела жизнь. Надоела лож жизни, её бессовестность и несправедливость. Сейчас я его хорошо понимаю и не удивляюсь. Каких то десят лет разницы в возросте и уже другие люди, другие взгляды. Даже в среде свои ровесников не с кем, да и не о чем говорить. Телевизор вообще смотреть - блевотина! Даже то, редкое, что смотришь поражает примитивизмом, какой то поскудной озабоченностью не тем и не о том.
Аввакума Петрова читаешь с большим интересом, чем иную статью в газете, написанную на ту же тему, про радио уж и не говорю, там на одном часу по три раза кукарекнут, как следует оздоровиться. "Так-то и нынешние алманашники, слыхал я, мало покоя имеют себе. И срать поидет, а в книшку поглядит: здорово ли высерится."
Беса полноценного и того не стало, все мелкие бесы, что в политике,
что в бизнесе, хотя и миллиарды имеют и посты знатные захватили. Одна отрада в окно смотреть, да и то вид на кладбище, до на поля загаженные. Из далека не видно, но ходил, видел. Мусор, свалки, крапива, полынь, да чертополох. Редко-редко встретишь клочек не изгаженный и подивишься упорству природы. Там и отдохнул бы, да помнишь о том, что рядом метрах в двухста и что подползет к этому клочку. Ну как тут не возненавидишь всю цивилизацию, всю эту жизнь, все эти власти? И крикнуть не куда, разве что в небо: "Господи! Надоело на все это смотреть!" А сам? А внутри себя? Такое же говно! Вот ведь в чем дело!
Нельзя жить, чтобы этого говна не наглотаться. Все устроено так, чтобы и ты приложил к этому свою руку и ты в этом был соучастник! Все через превозможение себя, все в себе давишь гнид и вшей! Откуда только берется!

27 ноября 2004 года
Меня урезают и с верху, и с низу, с переду, и с заду…

Перерыв до 2009 года.
Такой перерыв объясняется тем, что всё сокровенное (дневниковое в моём представлении) я расходовал на письма Попку. К тому же в 2005 случился инфаркт, а сейчас долгий выход из постинфарктного состояния.
Разом исчезла творческая энергия и её едва хватало на письма, публицистику и остальное на литературные мелочи.

6 апреля 2009 год.
Получится ли сейчас?
Только что прослушал речь Путина, точнее его отчет парламенту. Эмоционально то же самое ощущение, что и от доклада Генсека, то есть – живи – не хочу! Фактически глубочайшая пропасть между тем что говорят и то что есть в реальности. Цены в магазинах тарифы и пенсии, а кто работает, то и зарплаты… Круглый ноль!

Другие статьи в литературном дневнике:

• 01.01.2010. Дневник отсылка в прошлое.