«они устали».

По улице маленького районного городка, что на Новгородчине, слегка пошатываясь, шёл какой-то мужик. Он изредка останавливался у чьего-либо забора, отдыхал, прислонившись к доскам вместо опоры. Затем шёл и шёл всё дальше. У одного хилого палисадника какая-то баба закричала со двора: «Не облокачивайся, милой, огород повалишь; ишь едва держится, столбцы подгнили».
Наконец, встретилась женщина с полным ведром воды. Мужик оступился с мостков, чуть не приземлился, но удержался. Женщина с ведром оказалась знакомой. Юрка Шилов, так звали мужика, поздоровался, уставился на неё. Икая, Юрка спросил: «Тётя Паня, не дашь взаймы рубель, хотя бы на бормотуху, душа горит. Ты вроде корову продала. На книжку, небось, отнесла? Говорят, будто уже 5 тысяч накопила… Проценты снимаешь… »
Обычно скрытная тётя Паня спокойно поставила ведро на доски передохнуть, ответила уклончиво: «Да пять-то не пять, да брали уже с книжки-то, да клали». Взяла ведро и пошла домой, ничего не сказав про «рубель». Подумала – «свой мужик не просыхает». А Юрка удручён и обижен. «Эх, мать – перемать!» - выдохнул он с горечью. Никто не скажет, сколько матюгов произвёл на свет юркин щербатый рот.
Юрка пошёл к бабушкиной сестре. Он слышал, что у той дочь приехала в отпуск издалека, из Грузии. Промелькнула мысль: «Авось, не откажет, родная всё-таки».
Дверь долго не открывалась, затем крюк со скрежетом освободился, тётя Капа стояла, вся сгорбившись. Похожи они с Юркиной бабушкой Нюшей, как две капли воды, – сёстры. Юрке стало на миг жалко её, мелькнуло в хмельной голове: «Наверно тоже скоро помрёт».
Юркин отец погиб в первые дни войны. Юрка отца не помнил, его воспитывала бабушка, как сынка. Тёте Капитолине Юрка приходился внучатным племянником, он был с одного года (1937) с её дочкой Светланой.
- Чево надо? Долг принёс, – грубо спросила она племянника.
- Баушка, так ты что, и впустить меня не хочешь? Своего племянничка? Щец хоть налей родственничку.
- Дак, ты у меня летось 5 рублей занял и носа не показываешь теперича, стыдно, небось.
- Не помню, запамятовал. Ежели должон, отдам с получки, - сказал Юрка, проходя в дом.
В прихожей у тёти Капы домотканые половички, чистота, порядок. Посуда на горке помыта. Русская печь натоплена. Юрка плюхнулся на широкую лавку, не снимая ватника, и сразу же ногами в сапогах сбил полосатые половики. Чёрная пушистая кошка, мирно дремавшая на лавке, испугалась чужого человека и, спрыгнув на пол, ушла в дырку под печкой.
Бабушка забрякала заслонкой и стала доставать чугунок со щами из загнета. Налила Юрке блюдо щей, отрезала чёрного хлеба и подала столовую ложку. Юрка никак не хотел начинать есть, казалось, ждал чего-то.
- Так чево, и не плеснёшь маненько, говорят, у тебя Светка приехала. Уж привезла, наверно, так и мне налей за встречу.
- Света, выйди, может, у тебя есть что-нибудь для этого прохвоста. Ешь сначала, у тебя ещё старая закваска действует.
Вошла дочь с тёмно-зелёной бутылкой какой-то жидкости в руках, поздоровалась, достала рюмочку, поставила на стол и уже хотела было наливать, но Юрка воспротивился:
- Да, ты что сдурела? Я из рюмок, отродясь, сызмаленства не пил. Наливай вон в чашку!
- Сколько? Говори! Ведь это грузинская чача, а я не знаю, сколько там градусов, может, все сто.
- Только полкружечки. Ну, ежели не жалко, то лей до краёв!
- Тебя, дурак, жалко, а не чачи. Она, может отрава, а ты пьёшь…
Тут зашумела тётя Капа: «Ты давай сначала поешь, а то с голодухи сразу упадёшь, и до дому не дойти будет».
Юрка съел для виду несколько ложек щей и, похвалив для прилику «баушкино» варево, потянулся к кружке. Залпом выпил всю чачу и, крякнув, вытер рукавом губы. Ел он плохо, водка заменяла еду. Вдруг стал каким-то жалким, размяк весь. Стянул с себя ватник и начал снимать сапог.
- Баушка, нет ли у тебя чем помазать ногу? Позавчерась заснул под трактором пьяный и застудил чуток, хоть и ноябрь. Теперь болит.
- Экой лешой, и когда ты прекратишь пить её окаянную, сколько сестрица Анна с тобой натерпелась, сколько слёз пролила.
- Да уж, не раз я стаскивал её с печки за ноги из-за трёшника, не даёт – и всё тут. А последний раз тяну, а она ничего не отвечает. Тут я струхнул: только что стонала, живот болит. Да она возьми, да и помри. Лучше бы я околел первой. Ну да ведь и пожила, почти 80 лет было.
- Дак, она же тебе дураку, денег не давала, жалела, чтоб не спился.
С трудом сняли кирзовые сапоги. Ноги были красные - красные, с нарывами по бокам. Тётя Капа прочитала на каждой стопе ног сверху по одному слову: ОНИ УСТАЛИ. Она засмеялась: «Во, дурак набитый! И кто это тебе написал?»
- Затюремщики на зоне накололи. Давно, когда ещё в кутузку загремел за то, что карасину cвистнул. – пробулькал Юрка, довольный своей надписью.
«Баушка» принесла таз с водой. Юрка поболтал в воде ногами. Та смазала ему ноги каким-то отваром и замотала старыми полотенцами, проворчав:
- Кто же носит сапоги без портянок? Вот и натёр… Бить тя некому… В память о сестрице Нюше сделала это, хотя и брезгую. Женился бы ты, дурень!
- Да кто ж за меня пойдёт? Не родилась ещё такая дурочка.
Тут снова вышла из большой комнаты Светлана и спросила:
- А прочитал ли ты хоть одну книжку за свою жизнь, Юра? Ведь мы с тобой с одного года, а где я и где ты…? Что ж ты так опустился? Надо беречь честь смолоду.
Тут Юрка вдруг застыдился, зашмыгал носом:
- Правду говоришь, девка, не читывал ничего. Дак, ничто в моей жизни-то. Никому я не нужон такой. – Почти заплакал Юрка.
- Так ведь был нужен когда-то всем: бабушке, жене, нам. И жена была хорошая, да не дорожил. Поимевши – не храним, потерявши – заревим.
Юрка с трудом доел остывшие щи, попил крепкого чаю и попрощался с родными. Когда тётя Капа открыла парадное, Юрка вывалился в старую крапиву у самого огорода, но, матернувшись, встал и неровным шагом покатил восвояси....
Юрка удался в материну породу. Настя, юркина мать, и пила, и курила, и второго ребёнка пригуляла, а, может, и ещё несколько. Она только один раз с конца войны приезжала из Казахстана с пригулышем-девочкой к матери, воспитывающей её сына. От бабушки Юрка унаследовал умение трудиться. Был мастеровитым трактористом. Вкалывал до седьмого пота. Во всем помогал родным, все могилки родных были им обихожены. Когда строил дом, поднимал тяжести, тянул жилы. Но обычно тут же пропивал заработанное.
Через год он по пьяни заснул под трактором и поморозил одно легкое. Ему сделали операцию. Лёгкое было удалено. Потом Юрка долго болел, но всё равно выпивал и вскоре умер, а ему бы ещё жить да жить.
По закону подлости у него не было детей – девочек, а два парня. Оба пьют и не вылезают из тюрьмы. Яблочко от яблони далеко не падает. А могила Юрки заросла бурьяном, позабыта – позаброшена и некому позаботиться о ней.

Другие статьи в литературном дневнике:

• 24.04.2006. «они устали».