Как я начал печататься.

Стоит лишь человеку пристроить две-три вещи в журнал или подбить какого-нибудь издателя на опубликование книги, и все друзья начинают расспрашивать, как ему это удалось. Вполне естественно поэтому сделать вывод, что опубликование книги или рассказа в журнале – дело весьма интересное.
Лично для меня оно представляло большой интерес, я бы даже сказал, жизненно важный интерес. Просматривая бесконечные журналы и газеты, я не раз задавался вопросом, каким образом авторы ухитряются напечатать все эти вещи. Чтобы вы поняли, насколько жизненно необходимы были мне эти сведения, следует сообщить, что финансы мои состояли из одного пассива, никаких доходов я не получал, что я должен был кормить несколько душ и что квартирная хозяйка моя была бедной вдовой, остро нуждавшейся в том, чтобы я платил за квартиру более или менее регулярно. Вот каково было мое экономическое положение, когда я облекся в боевые доспехи и приступил к осаде журналов.

Надо вам сказать, что я совершенно не знал, как это делается.

Жил я в Калифорнии, вдали от крупных издательств. Я понятия даже не имел, как выглядит издатель. Я не знал ни одного человека, которому удалось напечататься, да и вообще никого, за исключением собственной персоны, кто бы предпринял попытку писать, а тем более публиковать написанное.

Мне не к кому было обратиться за советом, я не мог воспользоваться чужим опытом. Поэтому я просто сел и принялся писать, чтобы набраться опыта самому. Я писал все – рассказы, статьи, анекдоты, шутки, очерки, сонеты, баллады, песни, припевки; писал легкие пьески ямбическим тетраметром и тяжелые трагедии белым стихом. Я запихивал все эти разнообразные творения в конверт, прикладывая марку на ответ, и опускал конверт в почтовый ящик. О, я был плодовит! День ото дня росла гора моих рукописей, пока проблема добывания марок не стала столь же трудной, как и проблема обеспечения сносной жизни для моей вдовствующей квартирной хозяйки.

Все мои рукописи возвращались назад. Они возвращались снова и снова. Казалось, что процесс этот осуществляет бездушная машина. Я опускал рукопись в почтовый ящик. По истечении более или менее определенного срока почтальон доставлял ее обратно. Рукопись сопровождалась стереотипным бланком отказа. Какая-то часть хитрой машины, состоящей из шестеренок и кривошипов (не могло это быть живым существом из плоти и крови), находящаяся где-то на другом конце, перекладывала рукопись в другой конверт, извлекала из моего конверта вложенную марку, наклеивала ее и прилагала бланк отказа.

Так продолжалось несколько месяцев. А я все еще блуждал в потемках. У меня все еще не накопилось ни крупицы опыта. О том, что находит лучший сбыт на литературном рынке – поэзия или проза, шутки или сонеты, рассказы или очерки, – я мог сказать не более, чем поначалу. Правда, у меня уже появились некоторые – весьма туманные и неясные – представления о том, что минимальная оплата за тысячу слов – десять долларов, что стоит только мне опубликовать две-три вещи, как издатели немедленно набросятся на мои изделия, и что задержка рукописи издателем на такой пустяковый срок, как четыре-пять месяцев, вовсе не означает ее опубликования.

Про минимальную оплату в десять долларов за тысячу слов, – во что я, должен признаться, несколько опрометчиво поверил, – я вычитал в каком-то воскресном приложении.

Кроме того, мне следует признаться и в необыкновенной трогательной скромности: пусть другие, думал я, получают максимальные гонорары, я же согласен всю жизнь получать минимальную оплату. И как только начну печататься, то буду писать не более трёх тысяч слов в день, только пять дней в неделю. Таким образом, у меня останется достаточно времени для отдыха, и я буду зарабатывать шестьсот долларов в месяц, не перегружая книжного рынка. Как я сказал, машина работала несколько месяцев, а затем однажды утром почтальон принёс мне письмо – заметьте – недлинный, толстый конверт, а маленькое тоненькое письмецо из журнала. Марочная проблема и проблема платы за квартиру к этому времени приобрели небывалую остроту, и это короткое тонкое письмо из журнала должно было их немедленно разрешить.

Не сразу решился я вскрыть письмо. Оно казалось мне священным. Ведь его написал сам редактор. И редактор журнала, который, как я был убеждён, принадлежал к числу первоклассных. Я помнил, что я послал туда рассказ в четыре тысячи слов. «Сколько же они заплатят?» - спрашивал я себя. «Конечно, гонорар будет минимальным, - отвечал я со свойственной мне скромностью, - то есть сорок долларов». Застраховав себя таким образом от любых разочарований, я вскрыл письмо, дабы прочесть слова, которые, думал я, на всю жизнь огненными буквами врежутся мне в память. Увы! Прошло всего несколько лет, а я уже их забыл. Холодная же суть этого письма сводилась к тому, что мой рассказ подходит, будет напечатан в следующем номере и мне заплатят… пять долларов.
Пять долларов! Доллар с четвертью за тысячу слов! Тот факт, что я тогда же не умер на месте, убеждает меня, что я обладаю незаурядной душевной стойкостью, которая, вне всякого сомнения, поможет мне прожить долгие годы и в конце концов позволит стать старейшим жителем страны.
Пять долларов! Когда? Об этом редактор не писал.
А у меня даже марки не было, чтобы согласиться или отказаться, и тут в мою дверь постучала маленькая дочь хозяйки. Обе мои проблемы требовали немедленного разрешения. Было ясно, что минимального гонорара просто не существует. Мне оставалось только идти в кочегары. Я этим уже занимался и зарабатывал больше. И я решил вернуться к этой профессии и вернулся бы, если бы не «Чёрный кот».
Да, «Чёрный кот». Почтальон принёс мне предложение этого журнала: сорок долларов за рассказ в четыре тысячи слов, который был скорее длинен, чем силён, при условии, если я разрешу сократить его наполовину. Это означало не сорок, а двадцать долларов. Разрешу сократить? Я написал, что они могут хоть пополам его разрезать, если только вышлют деньги ( что они и сделали с обратной почтой). Что же касается вышеупомянутых пяти долларов, то я их в конце концов получил после опубликования рассказа, больших волнений и неприятных хлопот. Я позабыл о своём решении идти в кочегары и продолжал стучать на пишущей машинке – «капать прилагательными с кончиков пальцев», как образно выразилась одна молодая дама.

В заключение этого краткого рассказа о моём опыте я хотел дать бы несколько выстраданных общих советов.

Не оставляйте работы, чтобы писать, если вы должны кого-то кормить.
За беллетристику платят больше всего, и, если она достаточно хороша, её легче продать.

Хороший анекдот сбывается куда легче, чем хорошее стихотворение, и в переводе на кровь и пот автора оплачивается куда выше.
Избегайте несчастливых концов, всего грубого и трагического, страшного, если хотите увидеть свои писания напечатанными. (Поэтому поступайте не так, как я поступаю, а так, как я говорю.)

Юмористические вещи труднее всего сочиняются, легче всего находят сбыт и выше всего оплачиваются.
Но писать их способны лишь немногие. Если у вас есть такой дар, то пишите их. И обретёте Клондайк, золотую жилу. Посмотрите на Марк Твена!

Не спешите ещё до завтрака закончить рассказ в шесть тысяч слов.
Не пишите слишком много.
Лучше как следует попотеть над одним рассказом, чем распыляться на десяток.

Не ждите попусту, пока вас посетит вдохновение. Бегите за ним с дубинкой, и, даже если оно вас не посетит, вы всё равно обретёте достойную ему замену.
Установите себе норму и заставляйте себя ежедневно её выполнять. К концу года в вашем активе окажется больше написанных слов.

Изучайте приёмы писателей, завоевавших известность. Они овладели инструментами, о которые вы режете пальцы. Они стали мастерами, и в их произведениях можно найти секреты их мастерства. Не ждите, что вас научит какой-нибудь добрый самаритянин, ищите эти секреты сами.

Следите, чтобы ваше тело дышало всеми порами, и пищеварение было хорошим. Это, по моему глубокому убеждению, самое важное правило. И пожалуйста, не приводите мне в пример Карлейля.

Заведите записную книжку. Путешествуйте с ней, ешьте с ней, спите с ней. Заносите в неё каждую случайную мысль, которая вас посетит. Дешёвая бумага попрочнее серого мозгового вещества, и карандашные заметки прочнее памяти.

И работайте. Запишите заглавными буквами – РАБОТАТЬ, РАБОТАТЬ всё время. Старайтесь познать тайны земли, вселенной, материи и духа, мерцающего в этой материи, во всём – от ничтожной личинки до божества. Под всём этим я подразумеваю РАБОТУ над созданием своей философии жизни. Пусть даже она окажется и ошибочной, главное – иметь эту философию и верить в неё.

Вот три главные вещи: ХОРОШЕЕ ЗДОРОВЬЕ, РАБОТА и ФИЛОСОФИЯ ЖИЗНИ, К ним я могу, нет, должен добавить четвёртую – ИСКРЕННОСТЬ.
Без неё первые три ничего не стоят, с ней же вы, быть может, достигните вершин и займёте своё место среди великанов.

Джек Лондон.

Из писем:

Когда я только начинал писать, у меня не было никаких представлений об искусстве. Так что по мере того, как я учился писать, мне приходилось еще заниматься самообразованием, и это не говоря о том, чтобы зарабатывать на жизнь.

Роман закончен и принят. «Макклюр» выпустит его осенью. Это мой первый роман, и он не ахти какой. Я мог бы написать еще три книги такого же размера, разбираясь с ошибками, допущенными тут.

Вам когда-нибудь говорили, что вы отвратительно пишете? Я имею в виду отвратительный почерк. У вас почерк почти так же ужасен, как у меня, только я прячусь за печатной машинкой, и никто об этом не догадывается.

Я думаю, вы говорите о Ногути. Это японский поэт, не так ли? К сожалению, я незнаком с большинством литературных светил — моя жизнь была слишком короткой, слишком занятой и слишком далекой от подобных связей.

Человеку нужно, чтобы рядом всегда были те, кто лучше, чтобы было с кем себя сравнивать. Иначе он не будет расти или его рост окажется односторонним и причудливым. Тот, кто бежит с пейсмейкером, всегда развивает лучшую скорость, чем тот, кто бежит сам по себе.

В литературе мне неоткуда было ждать помощи или совета — я просто мыкался в темноте, пока где-нибудь не удавалось пробить дыру и оттуда не просачивался свет. Прописные истины становились для меня откровением. Некому было указать мне на ошибки.

Что касается учебы, то я все время учусь. Никогда не целый вечер, но несколько часов перед сном я всегда провожу в кровати с книгами. Меня интересует вообще все — мир такой интересный.

Поэзия? Да чего бы я только не отдал за возможность сесть и написать что-то амбициозное! Но за это ведь не платят, вот я и не сажусь. Надо так долго набивать руку, чтобы вышло что-то стоящее, но все эти мучения не имеют никакой рыночной стоимости.

Не было ни дня, чтобы я не написал как минимум 1500 слов, а иногда и все 2000. Каково, а? И при этом я выполнял все свои прочие обязательства, продолжал учиться и каждый день корректировал от 16 до 48 листов. Иногда я по 48 часов не касался ногами пола, а из внешнего мира видел только крыльцо, с которого вечером забирал газету.

Дела здесь, в Лондоне,— ужасны; и они еще говорят мне, что это хорошие времена и все обеспечены работой, кроме нетрудоспособных. Ну если это хорошие времена, то, как выглядят плохие времена, я и представить себе не могу!

К черту себя! Надо забыть о себе. И тогда мир тебя запомнит. Надо вложить всего себя в работу, но не дать себе нигде вылезти наружу. Когда Гамлет произносит свой монолог, думает ли читатель в этот момент о Шекспире? Только потом — ох уж это потом — он говорит о гении Шекспира.

Джек Лондон.

Другие статьи в литературном дневнике:

• 15.09.2026. He надейтесь вознестись на Олимп!
• 11.09.2026. О коллекционировании книг.
• 09.09.2026. Я пробиваюсь в печать.
• 05.09.2026. Как я начал печататься.