***

Автохарактеристика
Я родилась в маленьком сибирском городке. Раньше он один поставлял стране столько же угля, сколько весь Донбасс. Шахты закрылись, но снег зимой по-прежнему черный, и сам город медленно уходит под землю, оседает в шахты. Самое примечательное, это, пожалуй, то, что этот город стоит на трассе из Чуйской долины, поэтому все казахские наркотики проходят через него. Еще здесь сидели на рельсах шахтеры, когда два года не давали зарплаты. Думаю, не стоит пояснять, на что они жили в это время.
Мой дед и бабушка приехали сюда сразу же после войны – бежали от голода, наступившего тогда в татарских деревнях. Меня воспитывал дед. Он был батыром Татарии, чем очень гордился, однако всегда добавлял, что победил он самых сильных мужчин республики только потому, что был мал ростом. Дед никогда не ел огурцов. В свое время отсидел 5 лет за мешок колхозных огурцов, которыми хотел накормить пятерых младших сестер. Война, голод, тринадцатилетний ребенок. Никогда не жаловался. Вообще ни на что. А про тюрьму говорил, что по заслугам – нельзя брать чужого. Он всегда помогал другим, был честен и открыт. Я горжусь тем, что такой человек меня воспитал. Именно поэтому сейчас неприятно приезжать в этот город. Дед стар, его раны открылись – все шахтовые завалы, каждый перелом. Но даже не поэтому он перестает всех узнавать и путает слова. Он не может работать. А он крестьянин, человек, для которого физический труд как дыхание. Этот человек – моя совесть.
Моя мама переняла от деда лучшие качества, но она женщина, поэтому, если для деда самым важным было оставаться верным себе, то у мамы все дошло до экзистенциализма. Она чувствует ответственность за все вокруг, за каждый непорядок, за каждого человека и стремится помочь каждому, понимая, что это бессмысленно. Она – завуч в вечерней школе, где учатся дети с психическими отклонениями, детдомовские, малолетние преступники и проститутки. Она выбрала делать добро для окружающих, хотя это человек необыкновенного таланта – мудрый, отзывчивый, очень находчивый и артистичный. Здесь она нужна.
Я тоже хотела быть нужной – занялась журналистикой. Как-то я, желая рассказать своим сверстникам о том, что кроме драк и плевания семечек по подъездам, есть что-то более интересное, задумала цикл статей о детских кружках и секциях. Так я попала в театр миниатюр при драме. Там и осталась. Это было настоящее волшебство – увлекательная игра, постоянный диалог с партнером, с режиссером, с залом. Нужно отдать должное руководителю театра, он зажег меня своим примером – через месяц я открыла в школе драматический кружок для самых маленьких.
Вскоре меня пригласили играть в местный драматический, где все было иначе: постановка спектакля занимала в лучшем случае месяц, костюмер подгоняла уже порченые молью и грязные костюмы под очередного актера, и Моцарт порой ничем не отличался от Гаева. Более того, я, как очень ответственный человек, уставала неделями репетировать любовную сцену сама с собой, а потом, наконец, дождавшись своего партнера, обнаруживать, что он безбожно пьян. Чтобы отвлекаться, я все больше занималась своим кружком. Дети были ответственными, импровизировали, это была игра, а не работа за копейки для честолюбивых провинциальных алкоголиков. Постепенно я стала не только ставить спектакли, но и воспитывать своих актеров.
У нас был мальчик Дима, инвалид по слуху и зрению. Его не обижали, но явно держались в стороне. Дима же был счастлив просто участвовать в массовке, выходить на сцену. Он был невероятно робок и скован, пугался и перед спектаклем всегда подходил ко мне и спрашивал: «А если я не смогу?». Я не говорила ему, что если пятый слева статист не сможет выйти на сцену в детском спектакле для мам, это ничего не изменит. Наоборот, я убеждала его, что если он не сможет, спектакль сорвется. И он старался. Он мог. Когда я предложила, чтобы в новом спектакле роль льва, одну из самых завидных ролей, играл Дима, воцарилось долгое молчание. Через пару минут каждый стал яростно доказывать, что Дима не сможет, что он плохо видит и слышит, что у него слабый голос, и он не умеет рычать. Конечно, они были правы, но вот только что дала бы еще одна главная роль моим звездам, а для Димы это было как сбывшаяся мечта. Каждую репетицию дети только и говорили о том, как плохо Дима играет. Он действительно выглядел довольно нелепо. Тогда я сказала, что такой нестрашный лев – это очень смешно. Дети согласились, и следующие репетиции встречали льва хохотом и аплодисментами. А на премьере (а у нас были только премьеры – за неимением зрителей ни один из тех спектаклей не повторялся второй раз) случилось чудо: Дима предчувствовал успех, он был свободен и раскован. Его очень хвалили. Это значительно раскрепостило его.
Я постоянно пыталась перевоспитывать знакомых гопников и отморозков. Самое удивительное было в том, что меня слушали, они поддерживали меня. Тогда я подумала, что нужно помочь всем таким запутавшимся. Снять хороший, увлекательный фильм (в театр они точно не пойдут, да и книг не читают) про них самих, тогда они увидят себя со стороны и поймут. Тогда я решила поступать во ВГИК.
Слава богу, провалилась. Иначе российский кинематограф пополнился бы еще одним рядом «Бумеров» или «Бригад» с общей идеей: Ай-я-яй, как нехорошо! Дело было совсем не в том, оценили меня или нет. Просто я сама поняла, что я не могу быть хорошим режиссером – мне просто нечего сказать. Да, я могу проповедовать идеи русского гуманизма, хорошо усвоенные из школьной программы, но я не знаю жизни, я не чувствовала еще ничего самостоятельно. Да, я читала в тысячи раз больше, чем мои одноклассники, я даже писала и выгодно отличалась из массы сверстников, но я была маленькой. Тогда я решила просто пожить, узнать мир, выработать свою точку зрения, свое понимание всего. Хотелось стать тоньше, чутче, умнее. Я решила заняться музыкой, литературой, танцами, рисованием, при этом не оставляя театра и на что-то существуя.
Когда я стала ездить по стране, побывала в Москве, меня поразило, что то, что у нас дома презрительно называлось эгоизмом, везде зовется целеустремленностью. Принципы мамы и деда совершенно не годились для современной жизни. Пришлось выбирать. Я выбрала старое. Это привело меня к ужасу перед миром. Плохо было не только в Прокопьевске, плохо было везде. Везде было столько несчастных, которым требовалась помощь и поддержка, хотя бы моральная, столько было людей, которые разучились улыбаться, что на двадцать первом году жизни я чувствовала себя обреченной старухой, у которой впереди еще много лет бесплодных попыток помочь всем.
А я организовывала детские и студенческие театры, КВН, занималась самообразованием, потому что, мне казалось, что надо спасать всех и сразу. А для этого надо быть очень умным. Попытка остаться в Москве обернулась тремя месяцами мытарств. Я зарабатывала себе на жилье и питание, но на развитие не оставалось ни сил, ни времени. В Самаре, где у меня была масса друзей по журналистским фестивалям, оказалось не проще. Хорошо было в Чебоксарах, я прожила там почти полгода. Но там не было театра. Драматический театр оказался национальным, и спектакли шли на чувашском, которого я не знала, а мим-театр «Дождь» был больше похож на цирк. Поэтому я уехала и оттуда. Как-то я заехала в Томск к подруге, которая к тому времени уже преподавала на кафедре античной литературы.
Она предложила остаться лаборантом на ее кафедре. Это было очень заманчивое предложение. Кроме общежития, а значит, о деньгах можно было не думать, я, как работник университета, получала возможность посещать лекции по литературе, культурологии и искусствознанию, что мне тогда было необходимо. Работа обернулась созданием двух филологических молодежных театров: мужского «Матрац» и его женской версии «Матрацовка», а также возобновлением традиции факультетских концертов, которые я организовывала. Появилось свободное время. В школе неподалеку я открыла очередной драматический кружок, а вместе с двумя студентами, мы организовали факультетскую команду КВН, победившую в КВН университетов в первый же сезон своего существования.
А потом пришла любовь. Большая и солнечная. К человеку, который был до такой степени не похож на всех, и уж тем более, на меня, что сначала вызывал только удивление. Это было настоящее спасение. Он не хотел сделать всех людей счастливыми, он предлагал начать с себя. И я поняла, почему те, кому я хотела помочь, совсем переставали делать что-то сами, а несли каждую, даже самую мелку проблему ко мне. Воспитать можно только себя. Всех остальных можно только побудить. Побудить задуматься, показать на своем примере.
Какой пример могла подать я? Болезненное сострадание каждому, речи на тему – не делай так, делай ТАК, это тебе поможет. Почему я тогда не могла помочь самой себе, раз была такой умной? Вся моя жизнь была только бесконечным назиданием стодвадцатикилограммовой женщины, находящей единственное счастье в назидании эстетическом – со сцены.
И я взялась за себя. Любовь изменила меня полностью. Я похудела, начала рисовать, петь, играть на флейте. Жизнь оказалась красочной, красивой и полной. Я научилась кататься на коньках, занялась йогой, весь груз как будто спал с плеч. Вот чему действительно стоит учить окружающих – любви. Любви к людям, к другому, к жизни, к миру, учить видеть красоту его и быть счастливыми. И научить этому можно только через одно – через любовь.
Нужно делать такое кино, которое было бы пропитано любовью, чуткостью и полнотой жизни. Где герой был бы не схемой или функцией, а живым человеком, с его слабостями и силой.
Я решила пробовать снова. Другим человеком, которому для освобождения от старого понадобилось 6 лет. Зато теперь я счастливый и гармоничный человек, спокойный за себя, без детских честолюбивых желаний, без комплексов. Взрослый и самостоятельный человек, который решил заниматься тем, что ему интересно.
Первым делом я решила закончить колледж культуры. Без проблем поступила и через два месяца бросила. Оно того не стоило. Лекции по режиссуре и сценарному мастерству читала заведующая кафедрой – по образованию – гример. Поэтому это было что угодно, только не лекции. Мастера курса я видела на вступительном экзамене и еще пару раз – мельком. А пересказать учебник по философии или русскому языку я могу и сама. Впрочем, надо отдать должное, директор колледжа предупреждал, что делать мне у них нечего.
Я стала работать на телевидении и очень воодушевилась возможностями монтажа, видеоэффектов и видеосъемки вообще. Это было то, чего так не хватало моим спектаклям – ощущения достоверности. Мое желание заняться кино возросло. Вскоре, когда я освоилась с камерой, голосом, монтажом интерес к журналистике погас. Это был уже давно пройденный этап, хотелось творчества.
Теперь перечитываю теоретиков театра и кино, учусь петь, играть и рисовать.
Относительно моих пристрастий в искусстве говорить сложно. Это не определенные направления, а какие-то отдельные произведения отдельных авторов. Чаще всего такие, за которыми я чувствую автора, понимаю, что он хотел сказать. Например, в Томском художественном музее хранятся несколько картин и набросков Кустодиева. Не скажу, что они сразу меня привлекли – рядом с Айвазовским, Рерихом, Васнецовым, его румяные наливные полотна, как-то мало походили на духовное искусство. Однако меня очень привлек один из эскизов. Какие-то слова по полям, обнаженные женщины одним росчерком карандаша и непонятные треугольники, самые разные, выгнутые, вогнутые, равнобедренные и заваливающиеся на один бок. В самом низу наброска – раздувающийся треугольник, со слабо прочерченными головой, руками и ногами. Я подняла голову – над наброском висела картина, где на заднем фоне барыня распивает чай. Она совершенно треугольная – ее пышное платье, положение тела – это и был тот нижний треугольник, с чуть намеченными контурами тела. Это было настоящее открытие человека. Я поняла, как он сидел, что-то чиркал, пытался понять, как должна выглядеть эта барыня, потом понял, наконец. И пышное изобилие его картин вдруг стало таким понятным и родным. Это было уже не творчество толстого купчины, а настоящая полнота жизни, изобилие красок, красота созревшего, наливного яблока в самый пик его расцвета.
Из классической музыки очень нравится Григ, особенно «Пер Гюнт» - полное жизни, разнообразное, удивительно контрастное и цельное произведение. Из современной, люблю Бориса Гребенщикова.
Что касается моих пристрастий в кино, хотелось бы отметить не просто хорошие фильмы, а такие картины, которые изменили мое отношение к жизни, фильмы – прозрения. Это, например, «Догвилль» Триера, «Жизнь прекрасна» Бениньи, «Человек - слон» Линча, «Беги, Лола, беги!» Тыквера, «Король - рыбак» и «Братья Гримм» Гиллиама, «Мимино» Данелии.
В последнее время, очень раздражает то, что новые фильмы либо совсем без идеи – простое развлекалово, либо отсутствие логики действия, убогая игра актеров и какая-то общая мутность, невнятность картин. Просто поразил в этом отношении фильм «Чудная долина», бездарные актеры, да нет, думаю, что они не бездарные, это какая-то внутренняя лень, нежелание напрягаться. И на этом фоне Клара Румянцева – актриса старой, качественной школы. Лучше бы ее в этом фильме не было, потому что каждое ее появление высвечивало отвратительную игру остальных. Опять же, на общем фоне выгодно выделяется действительно хорошее кино. Например, «Копейка», «Кукушка» или совершенно потрясающий «Остров» Павла Лунгина – это глубокое, красивое, духовное кино, которого сейчас очень мало. Именно такое кино мне бы и хотелось делать.

Другие статьи в литературном дневнике:

• 08.11.2007. ***