Эдгар По:
На опушке старого, мрачного, обвитого в таинственно-жесткую вуаль леса,
над которым носились темные облака зловещих испарений и будто слышался
фатальный звук оков, в мистическом ужасе жила Красная Шапочка.
Эрнест Хемингуэй:
Мать вошла, она поставила на стол кошелку. В кошелке было молоко, белый
хлеб и яйца.
- Вот, - сказала мать.
- Что? - спросила ее Красная Шапочка.
- Вот это, - сказала мать, - отнесешь своей бабушке.
- Ладно, - сказала Красная Шапочка.
- И смотри в оба, - сказала мать, - Волк.
- Да.
Мать смотрела, как ее дочь, которую все называли Красной Шапочкой,
потому что она всегда ходила в красной шапочке, вышла и, глядя на свою
уходящую дочь, мать подумала, что очень опасно пускать ее одну в лес; и,
кроме того, она подумала, что волк снова стал там появляться; и, подумав
это, она почувствовала, что начинает тревожиться.
Ги де Мопассан:
Волк ее встретил. Он осмотрел ее тем особенным взглядом, который опытный
парижский развратник бросает на провинциальную кокетку, которая все еще
старается выдать себя за невинную. Но он верит в ее невинность не более
ее самой и будто видит уже, как она раздевается, как ее юбки падают одна
за другой и она остается только в рубахе, под которой очерчиваются
сладостные формы ее тела.
Виктор Гюго:
Красная Шапочка задрожала. Она была одна. Она была одна, как иголка в
пустыне, как песчинка среди звезд, как гладиатор среди ядовитых змей,
как сомнамбула в печке...
Джек Лондон:
Но она была достойной дочерью своей расы; в ее жилах текла сильная кровь
белых покорителей Севера. Поэтому, и не моргнув глазом, она бросилась на
волка, нанесла ему сокрушительный удар и сразу же подкрепила его одним
классическим апперкотом. Волк в страхе побежал. Она смотрела ему вслед,
улыбаясь своей очаровательной женской улыбкой.
Ярослав Гашек:
- Эх, и что же я наделал? - бормотал Волк. - Одним словом обделался.
Оноре де Бальзак:
Волк достиг домика бабушки и постучал в дверь. Эта дверь была сделана в
середине 17 века неизвестным мастером. Он вырезал ее из модного в то
время канадского дуба, придал ей классическую форму и повесил ее на
железные петли, которые в свое время, может быть, и были хороши, но
ужасно сейчас скрипели. На двери не было никаких орнаментов и узоров,
только в правом нижнем углу виднелась одна царапина, о которой говорили,
что ее сделал собственной шпорой Селестен де Шавард - фаворит Марии
Антуанетты и двоюродный брат по материнской линии бабушкиного дедушки
Красной Шапочки. В остальном же дверь была обыкновенной, и поэтому не
следует останавливаться на ней более подробно.
Оскар Уайльд:
Волк. Извините, вы не знаете моего имени, но...
Бабушка. О, не имеет значения. В современном обществе добрым именем
пользуется тот, кто его не имеет. Чем могу служить?
Волк. Видите ли... Очень сожалею, но я пришел, чтобы вас съесть.
Бабушка. Как это мило. Вы очень остроумный джентльмен.
Волк. Но я говорю серьезно.
Бабушка. И это придает особый блеск вашему остроумию.
Волк. Я рад, что вы не относитесь серьезно к факту, который я только что
вам сообщил.
Бабушка. Нынче относиться серьезно к серьезным вещам - это проявление
дурного вкуса.
Волк. А к чему мы должны относиться серьезно?
Бабушка. Разумеется к глупостям. Но вы невыносимы.
Волк. Когда же Волк бывает несносным?
Бабушка. Когда надоедает вопросами.
Волк. А женщина?
Бабушка. Когда никто не может поставить ее на место.
Волк. Вы очень строги к себе.
Бабушка. Рассчитываю на вашу скромность.
Волк. Можете верить. Я не скажу никому ни слова (съедает ее).
Бабушка. (из брюха Волка). Жалко, что вы поспешили. Я только что
собиралась рассказать вам одну поучительную историю.
Лев Толстой:
Волк покраснел, как только увидел входящую к нему Красную Шапочку. Видно
было, что он искал и не находил, что сказать. Шапочка, напротив тот час
же нашлась (как всякая молодая девица) и начала спокойно рассказывать
историю своего утомительного путешествия, не забывая выкладывать пирожки
поминутно вскрикивая
- Ах, вот эти с визигой! Вы должны обязательно попробовать...
- Спасибо сударыня, но я не голоден - смутился Волк
- Я велю подать их вам на ужин - с счастливой улыбкой сказала она
Волк отвернулся к стенке, тихо досадуя на расстройство в его занятиях.
Дело в том, что добрая половина бабушкиного бедра уже запекалась
выписанным из Парижа поваром..но Шапочка была так мила и так
непосредственна..
-Ах! Как чудесно, что я застала вас тут! Вот ежели бы вы не пропустили
вечер у Кота в Сапогах, то мне не было бы так скучно...
Харуки Мураками:
Завтра все-таки наступило. Проснувшись, я обнаружил, что рядом никого
нет. Дождь кончился, и в окно спальни прозрачным ярким потоком вливалось
утреннее солнце. Часы показывали начало десятого. Красной Шапочки в
постели не оказалось; на лежавшей рядом подушке осталась небольшая
вмятина от ее головы. Я встал с кровати и вышел в гостиную. Из зеркала
на меня смотрело мое небритое лохматое серое отражение. Я заглянул в
кухню, в детскую, в ванную, но нигде не нашел ее. Вместе с ней исчезла
одежда, туфли и шапочка,
оставленные в прихожей. Я сделал глубокий вдох, чтобы вернуть себя к
реальности, однако реальность оказалась непривычной и странной - не
такой, как я думал. И совершенно меня не устраивала.
Одевшись, я вышел на улицу. "БМВ" стоял на месте - там, где я оставил
его ночью. А вдруг Шапочка проснулась раньше и решила прогуляться? Я
обошел вокруг дома, потом сел в машину и поехал по окрестностям.
Добрался даже до соседнего городка Мияносита, где она жила вместе с
матерью, - безрезультатно. Вернулся в лес на дачу - по-прежнему никого.
Обшарил весь дом, надеясь отыскать какую-нибудь записку, но так ничего и
не нашел. Ничего, напоминающего о том, что еще совсем недавно она была
здесь.
Без Красной шапочки в доме стало ужасно пусто и душно. Воздух наполнился
шершавыми пылинками, от которых першило в горле. Я вспомнил о ее подарке
- корзинке с пластинками Ната Кинга Коула. Корзинки тоже нигде не
оказалось. Похоже, она унесла ее с собой.
Красная шапочка опять исчезла, на этот раз даже не оставив мне надежд,
что может быть через какое-то время мы встретимся снова.
Хулио Кортасар:
Шапочка, ты единственный мой друг, только тебя вижу, тебя лучше всех
слышу. Вот этот тип-дровосек и те другие типы, что валят лес неподалеку,
какие-то убежденные. Спросишь в чем? Сам не знаю, клянусь, но в чем-то
очень убежденные. Наверно, в том, что они очень правильные, что они ох
как много стоят со своими топорами. Нет, не то. Некоторые из них
скромники и не считают себя непогрешимыми. Но даже самый скромный
чувствует себя уверенно. Вот это и бесит меня, Шапочка, что они
чувствуют себя уверенно. В чем их уверенность, скажи мне, пожалуйста,
когда даже у меня, волка-подонка с тысячей болячек, хватает ума, чтобы
разглядеть, что все кругом невкусное, неаппетитное, на соплях, на фу-фу
держится. Надо только оглядеться немного, Шапочка, почувствовать
немного, помолчать немного - и везде увидишь дыры. В двери, в кровати -
дыры. Руки, газеты, время, воздух - все сплошь в пробоинах; все как
губка, как решето, само себя дырявящее. Того и гляди в брюхе у меня
будет дыра... Но они - это людская мораль собственной персоной,
понимаешь, Шапочка? Своими топорами они защищаются от дыр. Ничего не
видят, верят тому, что скажут другие, а воображают, что видели и решают
сами. И конечно, они не могут видеть вокруг себя дыры и очень уверены в
себе, абсолютно убеждены в необходимости своей помощи, своих топоров,
своего проклятого морализма, своих "не обмани", "не съешь"... Ох,
дождаться бы дня, когда я смогу сорваться с места, сесть в поезд,
смотреть в окошко и видеть, как все остается позади, разбивается на куски...
Не знаю, заметила ли ты, как бьется на куски все, что мелькает мимо...
Мы используем файлы cookie для улучшения работы сайта. Оставаясь на сайте, вы соглашаетесь с условиями использования файлов cookies. Чтобы ознакомиться с Политикой обработки персональных данных и файлов cookie, нажмите здесь.
