Коридор приёмного покоя после такого происшествия пахнет не столько антисептиком, сколько страхом. Резким, металлическим, как привкус крови на языке. Он въедается в стены, смешивается с запахом старого линолеума и безнадёги.
На полу у третьего смотрового - полоска разорванной коричневой упаковки от одноразового шприца. Её никто не подобрал. Она лежит там, где её выронили, когда спешили. Рядом - сломанная пластмассовая ручка от носилок, белая, хрупкая, как кость птицы.
Медсёстры говорят шёпотом, даже когда обсуждают смену. Их шёпот похож на шелест перевязочных пакетов - быстрый, сухой, без эмоций. Они избегают смотреть в глаза друг другу. В их движениях, обычно уверенных и резких, появилась странная замедленность, будто они двигаются под водой. Они моют руки не тридцать секунд, а минуту, две, глядя в одну точку на кафельной стене.
Дверь в тот кабинет закрыта. На ней нет таблички. Просто дверь. Но все знают. Проходя мимо, люди инстинктивно отводят взгляд и ускоряют шаг. Эта дверь теперь - чёрная дыра, втягивающая в себя смыслы. Смысл слова «помощь». Смысл слова «обездвижить». Смысл фразы «стабилизировали состояние».
Где-то в кабинетах начальства тихо звенят стаканами с остывшим чаем. Работают комиссии. Бумаги шелестят - это новый звук страха. Сухой, официальный, убийственный. Каждое слово в протоколе теперь - кирпич в возможной стене тюремной камеры. Или в стене цинизма, которая окончательно достроится в душе у того санитара, у того врача.
А ещё здесь остался звук. Не тот, громкий, скандальный, который уже кончился. Осталось эхо тишины, которое наступило после. Оно гуще и страшнее. В нём - хрип последнего, не сделанного вдоха. Стук каблуков следователя по коридору. Щелчок диктофона. Это тихая музыка распада: распада доверия, распада профессиональной уверенности, распада простой мысли, что ты здесь для спасения.
Смерть пришла не с болезнью. Она проскользнула в щель между инструкцией и человеческим отчаянием. В узкую трещину, где «физическое успокоение» на миллисекунду перестало быть методом и стало жестом слепой, животной ярости системы на сопротивление себе.
Теперь здесь все - и медики, и та смерть за закрытой дверью - заложники одной системы. Системы, где скорые привозят беду, а не увозят её. Где лист нетрудоспособности может стать протоколом допроса. Где в кармане халата лежит не стетоскоп, а камень будущего оправдания или приговора.
И кажется, что самый тяжёлый груз сейчас - даже не на совести. Он - в воздухе. Это груз вопроса, на который никогда не будет хорошего ответа: «А что должен был сделать я?» Этот вопрос висит над каждым: над врачом, над санитаром, над тем, кто подписывал приказ, над тем, кто молчал. Он тяжелее любого тела.
А на полу всё лежит та полоска от шприца. Никто не поднимет. Боятся. Боятся, что это - улика. Или что, наклонившись, они уже не смогут выпрямиться под тяжестью этого нового, чудовищно перекрашенного мира.
И тишина. Та самая. После скандала. Она - единственный не озвученный диагноз.
Мы используем файлы cookie для улучшения работы сайта. Оставаясь на сайте, вы соглашаетесь с условиями использования файлов cookies. Чтобы ознакомиться с Политикой обработки персональных данных и файлов cookie, нажмите здесь.
