Передо мной на рабочем столе лежит амбулаторная карта умершего больного, перечёркнутая косой линией на титульном листе: «Умер тогда-то». Обычным делом врача в таком случае является формальный анализ: были ли обращения к врачу, их характер, проводились обследования или нет; стационарные лечения, консультации и так далее и тому подобное. Всё это преследует определённую цель – ответить на вопрос: «Можно ли было спасти человека или нет?». Формальный анализ: заполнил графы и сдал карту в архив, успокоив себя мыслью, что на всё воля божья. Медицина на втором месте после богословия. И всё же этот вопрос будет камнем лежать на совести каждого врача, хочет он того или не хочет, до конца его дней.
…Его серовато-бледное лицо с впалыми щеками, синими губами, одышка, большой отёчный живот с худыми покатыми плечами и грузные от воды ноги сразу не предвещали ничего хорошего. Он пришёл слишком поздно. Помню, что главным вопросом его визита было не только и не столько сама болезнь, сколько то, что она может сулить ему в материальном плане. Меня смутила его совершенно иррациональная прагматичность, но потом, познакомившись с обстоятельствами его жизни, я понял, что у него не оставалось выхода. Он страдал неизлечимым заболеванием: «Дилятационной кардиомиопатией». Что в переводе на обывательский звучит как «раздутое сердце». Редко кому из таких пациентов удаётся дожить до пересадки сердца.
Впервые с этим заболеванием я столкнулся в интернатуре, когда теоретические выкладки воплощаются в реальной жизни совершенно не так скучно и сухо, как звучат они в гулком лекционном зале университета. Передо мной был молодой парень, отслуживший в армии, ни на что ранее не жалующийся. Месяцем или двумя ранее он переболел ОРВИ и, вероятно, это могло послужить причиной болезни. Пишу «вероятно», потому что причины этого заболевания до сих пор не ясны. Молодой человек находился на стационарном лечении с подозрением на язвенную болезнь, и понадобилось ещё немного времени, чтобы вдумчивым врачам удалось распознать, что скрывается под навязчивыми болями в области желудка. Невозможно передать никакими словами то состояние, в котором находился сам пациент и его родственники. Ведь ему было всего лишь 21. Каждое утро мне как курирующему данного пациента, приходилось подбирать нужные слова поддержки его близким. Признаюсь честно, что только моя собственная неопытность позволяла мне не фальшивить в тоне разговора, а быть искренним в своих суждениях. Маломальскую фальшь прекрасно улавливает каждый больной и не верит уже больше никаким медицинским регалиям.
…Второй раз я встретил своего пациента уже в стационаре, куда я пришёл на дежурство. Он тут же воспользовался случаем, чтобы напомнить мне о своей проблеме (оформить группу). К сожалению, я уходил в отпуск и посоветовал ему или его близким обратиться к своим коллегам врачам. Теперь, когда прошло время, я понимаю, что нужно было тут же связаться с кем – нибудь из своих коллег, чтобы хоть как-то обнадёжить его в этом бессмысленном уже предприятии. Тогда же, в присутствии нескольких очевидцев, он изрёк фразу, которая слышится в моём сознании сейчас как туннельный звук, гулкий, резко обрывающийся на полуслове: «Но ведь я же могу умереть, не дождавшись…». Признаюсь, что я не прочувствовал тогда трагичность момента, для меня его обращение было всего лишь претензией на какую-то компенсацию, какой-то бессмысленной волокитой, на которую не способны даже те пациенты, которые имеют на это заслуженное право. Я пренебрежительно лишь заметил ему: «А где вы были раньше? Почему вы не обращались раньше?».
Где он был раньше, прекрасно знает его жена и дочь, которые, несмотря на личную к нему неприязнь (и было за что), всё же согласились помочь в том, что называется бумажной волокитой и на что у него уже не было сил.
Дочь и жена проживали у меня на участке, их я знал достаточно хорошо. Сам же пациент уже давно проживал по адресу матери. Было ли это добровольным изгнанием из семьи или принудительным не могу сказать, так как в предысторию не был посвящён. Хотя, с известной долей вероятности, можно предположить, что второй вариант можно назвать более правдоподобным – уж очень эта история типична в наше время. К сожалению, не у всех хватает сил бороться совместно с недугом, название которому – хронический алкоголизм.
Листая страницы амбулаторной карты, замечаешь один и тот же факт: злоупотребление алкоголем с сопутствующими черепно-мозговыми травмами. Стоит ли удивляться тому, что через некоторое время диагноз алкогольная кардиомиодистрофия трансформировался в неизлечимую и скоротечную дилятационную кардиомиопатию?
Мы знаем трагедию Высоцкого и, преклоняясь перед его гением, прощаем слабости человеку, запутавшемуся в дебрях своего глубинного сознания. Но передо мной судьба обычного человека захлопывается замасленным пожелтевшим от времени картоном амбулаторной карты, на последней странице которой так и остались лежать никому уже не нужные бумаги оформления на группу. Я заполняю графы формального отчёта и сдаю карту в архив. Но в сердце остаётся осадок какого-то горького чувства сопричастности к этой, ставшей уже обыденной, трагедии обычного человека.
Мы используем файлы cookie для улучшения работы сайта. Оставаясь на сайте, вы соглашаетесь с условиями использования файлов cookies. Чтобы ознакомиться с Политикой обработки персональных данных и файлов cookie, нажмите здесь.
