***

10.2

Лучи блеклого осеннего солнца струились сквозь цветные витражи.
Свечи. Запах ладана, запах лилий...
Киара нервно прижала к себе букет хрупких бледно-золотых цветов.
Ей было душно. И одновременно холодно. Казалось, стены часовни давят на нее изнутри. Что-то было неправильно. Что-то было не так. С того момента, как она зашла в храм, ей делалось все хуже. Раньше такого не бывало. Она вспомнила храмы и соборы в Риме, Петербурге, Праге, куда они с отцом заходили полюбоваться образчиками старинной архитектуры, да и просто почувствовать умиротворение и покой.

Сейчас покоя не было. Был ли тому виной задрапированный темным бархатом гроб, в котором лежало то, что осталось от Брайана О'Шея, или эта глупая размолвка с Майком, или что-то другое, но Киара чувствовала себя так, как будто на шее неумолимо сжималась стальная гаррота.
Стены, свечи, арки, витражи — все вдруг слилось перед ней в одно сплошное пятно. Голос священника, проводившего заупокойную службу, звучал словно издалека, из глубокого колодца.
Ноги дрожали. К горлу подкатила паника. Бежать, бежать прочь, ей здесь не место!
Твердая рука подхватила ее под локоть.
— Киара, что с тобой? Тебе плохо?
Она перевела мутный взгляд на стоящего рядом Майка.
— Да, — выдавила она бледно-восковыми губами, прежде чем мир окончательно померк.

Дальнейшее она помнила плохо. Но не ощущение сильных и таких родных рук. Майк, Майк... если я тебе как дочь, что же ты сейчас несешь меня на руках, и сердце твое колотится рядом с моим так, будто хочет вырваться из грудной клетки?
Дневной свет после полумрака часовни показался ей всепоглощающим и ослепительным, и накатил на нее как соленая морская волна.
В себя Киара пришла от резкого запаха нашатыря. Она лежала на скамейке. Под голову ей заботливо подложили свернутую куртку.
Над ней склонился Майк. Внешне как всегда — скала, но синие глаза потемнели от тревоги.
— Киара, как ты?
— Все хорошо, — прошептала она.
Ветерок холодил влажную от пота кожу. Девушка вдруг поняла, что жакет и блузка на груди расстегнуты, и запоздало прикрылась руками, медленно заливаясь краской.
— Извини, — сказал Майк, — это чтобы тебе было легче дышать.
Она кивнула, дрожащими пальцами застегивая пуговицы.
Мужчина тактично отвернулся, давая ей привести себя в порядок.
— Я упала, да? — спросила она.
— Да, малыш, ты упала. Я понимаю, это все слишком для тебя.
Майк помог ей сесть.
Киара вздохнула. Конечно, он думает, что она переволновалась, вспоминая отца и его страшную гибель. Но это было другое. Она видела его смерть, помнила его крик. Помнила обугленный остов на прозекторском столе. Это она уже пережила, и вряд ли упала бы в обморок при виде гроба.
Нет, не душевные терзания всему виной — в часовне ей стало плохо физически. Ей. Или... не ей? А той, другой?

— Майк. Все немного не так. Папа... да, это страшно, но, знаешь, я уже смирилась и отпустила его. Теперь просто хочу, чтобы его душа обрела покой. А сейчас мне стало плохо не поэтому. Я не знаю как объяснить. Но, кажется, той, другой во мне было страшно и тяжело.
Майк нахмурился.
— Ты уверена?
— Да. Уверена. Ты же знаешь, я бы не стала тебе лгать. Причем это впервые. Мы с папой много путешествовали и часто бывали в костелах, соборах, храмах. И со мной никогда не случалось подобного. А здесь я чувствовала, будто умру сейчас, если не выбегу прочь.
— Час от часу не легче. — Майк растерянно взъерошил волосы пятерней. — Вот что. Посиди-ка тут. Служба заканчивается. Я пойду, прослежу за всем и узнаю, когда можно будет забрать урну с прахом после кремации.
— Нет, я с тобой! — она вцепилась в его рукав, как потерянный ребенок. В расширившихся зрачках плескался страх. Страх перед миром, перед самой собой. Перед тем, что он уйдет, оставив ее одну, пусть ненадолго.
— А если ты снова упадешь? Или тебе станет еще хуже, — резонно возразил Майк.
Она покачала головой.
— Не упаду. И он же мой отец. Не будет ли странным, если я не вернусь на службу?
— Пожалуй, верно. Тогда держись за меня. И если снова станет плохо — наплюй на приличия и выходи на улицу. Хорошо?Она кивнула. Поднялась, цепляясь за его руку как за якорь. Коленки до сих пор подкашивались.
Майк протянул ей бутылку с водой, и Киара сделала несколько жадных глотков. Дурнота отступила.
Девушка придирчиво осмотрела костюм, поправила траурный шарфик. О'Халлоран протянул ей шляпку.
— Идем?
Киара прислушалась к себе, к своим ощущениям. Паника и липкий страх ушли, но внутри притаившейся крысой все еще сидела тревога.
— Идем, — она решительно взяла мужчину под руку.

В часовне было как прежде — витражи, свечи, полумрак. Монотонный голос священника.
Гроб. И те, кто пришел попрощаться с Брайаном — несколько коллег из университета, представитель издательства, с которым работал профессор. Казалось, никто не обратил внимания на произошедшее. Ничего особенного, обычный эпизод — дочери покойного стало плохо на похоронах.
Только рассыпанные по полу бледно-желтые лилии напоминали о случившемся.
Майк усадил ее на скамью. Девушка кивком дала понять, что все в порядке, хотя чувствовала, как дурнота снова потихоньку подкатывает к горлу. На лбу выступили бисеринки пота.
«Что со мной?»
Твердые пальцы Майка сжали ее ладонь, давая опору в рассыпающемся мире.
Девушка постаралась дышать носом, глубоко и часто, чтобы прогнать тошноту. Не хватало снова свалиться. Чтобы отвлечься, она стала вспоминать не отца, нет. А то, как Майк учил ее очищению сознания и концентрации. Как ни странно, это немного помогло.

К счастью, церемония подошла к концу. Плавно открылся люк в полу, и специальный механизм повлек гроб вниз, к кремационной печи.
«Ну вот и все, папа. Вот и все, — подумала девушка, — прощай. Надеюсь, в следующей жизни ты будешь счастливее».
Часовня наполнилась сдержанным гулом голосов. Коллеги отца подошли к ней, чтобы еще раз выразить свои соболезнования.
Киара поднялась, стараясь, чтобы колени не дрожали, и вдруг всей кожей почувствовала на себе взгляд. Чужой. Внимательный. Недобрый.
Она обернулась — пожилой священник стоял, вперив в нее немигающий взгляд. Оценивающий. Подозрительный. Холодный.
И от этого взгляда ее замутило окончательно. Сердце подпрыгнуло и затрепыхалось где-то в горле.
«Почему он так смотрит на меня?!»
Но, к счастью, заметивший неладное О'Халлоран тут же повлек ее на улицу.
— Господа, пропустите. Мисс О'Шей нехорошо.

За пределами часовни девушка отдышалась. Немного пришла в себя.
— Майк, ты видел?
— Что, малыш?
— Священник. Он так смотрел на меня...
— Священник?
— Да. Он глядел так, будто я скверна, а он — палач инквизиции...
— Тебе не показалось?
— Нет. Мне страшно, Майк... я не понимаю...
Пожарный усадил ее на ближайшую скамейку.
— Успокойся. Тебе сегодня досталось. Поедем домой. Или куда захочешь.

Киара несколько секунд смотрела ему в глаза, ставшие ей такими родными. И в этих глазах она прочла то, что Майк тщетно пытался подавить, скрывая от самого себя. Он мог говорить все что угодно. Но глаза не лгали. И словно что-то лопнуло внутри, как тонкое незримое стекло, осыпавшееся ручейком осколков. И девушка, облегченно охнув, обхватила его за шею и прижалась к его плечу. Как тогда, как раньше. А Майк обнял ее в ответ, обнял так, что болью отдались ребра, но Киару это не напугало. Наоборот, она чувствовала, что счастлива. Пускай это неуместно в такой день, пускай с ней опять случилось необъяснимое. Главное — Майк. Он рядом, он с ней. Такой же родной, надежный, сильный. И обнимает ее как раньше. Совсем не как дочь. Да. Сказать можно все что угодно. Но глаза и руки — не солгут.

Их прервало деликатное покашливание. Оба нехотя отпрянули друг от друга.
Перед ними стоял священник. Тот самый, что проводил прощальную службу и тот, что, по словам Киары, напугал ее. Сейчас он стоял совсем рядом. Добродушный пожилой мужчина, возможно, итальянец. Темные глаза, черные волосы с проседью. Вот только взгляд... Вроде бы и доброжелательный, но что-то Майку не понравилось. Или он просто так воспринял его после слов Киары?
Сама девушка выглядела напряженной. Словно была готова в любой момент сорваться прочь. Майк невольно приобнял ее за талию. Не собственническим, а защитным жестом.
— Святой отец. Вы что-то хотели?— Прошу меня простить за навязчивость, — мягко отозвался тот, — я просто хотел узнать, все ли в порядке с молодой леди. Мне показалось, что ей стало дурно во время службы.
— Стало, — кивнула Киара, — но уже все в порядке. Я просто разнервничалась. Не стоило беспокойства.
— Покойный погиб на глазах дочери. И это была страшная смерть. Неудивительно, что на нее нахлынули воспоминания, от которых любой стало бы дурно, — вмешался Майк. Он понимал, что несколько резок, но ничего не мог с собой поделать. Ему не нравился этот человек, не нравился этот разговор. Но больше всего не нравилось, как дрожит Киара.

Священник перевел на него взгляд.
— Я от души сочувствую юной леди, — мягко сказал он. — Ее батюшка сейчас обрел покой в царстве божием, а я надеюсь, что она обретет его здесь, на нашей грешной земле. А вас я знаю. Видел по телевизору. Вы ведь капитан пожарных, верно? Это вы командовали спасательной операцией, когда горела Стеклянная башня два года назад?
— Верно, — суховато ответил Майк.
Опять эта башня, будь она неладна. Он не любил об этом вспоминать. Слишком многих и слишком многое забрал тот пожар. И опять же, ему категорически не нравился священник. Что-то неправильное, неискреннее ощущалось в его словах. Как легкий привкус гнили в спелом яблоке. А священнослужитель, казалось, не замечал ни настороженности Майка, ни напряженности Киары.

— Вы мужественный человек. Ваш прыжок с вертолета на горящую крышу, чтобы взорвать емкости с водой — не всякий бы на это решился.
— У меня был приказ. К тому же рискнуть было необходимо. Это был единственный шанс потушить пожар и спасти людей.
— А вы никогда не думали, что если бы не человеческая гордыня — этого пожара бы не было?
— О чем вы? — нахмурился Майк.
— Этот небоскреб. Весьма амбициозный проект. 140 этажей. Ведь раньше подобных зданий не строили? И вот. Гордыня. Гордыня человеческая. Быть равным Господу, попрать небо... И кара божья не заставила себя ждать.

О'Халлоран поднялся.
— Гордыня здесь ни при чем, святой отец. Тот, кто спроектировал здание, хотел добра. Хотел построить дом, где люди могли бы жить и работать в безопасности. А причиной пожара стали глупость и жадность застройщиков. И пренебрежение техникой безопасности.

Священник тяжело вздохнул. В его взгляде промелькнула тень.— О, конечно. Вы правы, капитан. Всегда есть человеческие пороки. Глупость. Жадность. Но гордыня — самая страшная. И она так же ведет к падению. Люди всегда тянулись к непостижимому. Желали превзойти свою природу. Разгадать тайны, что им не даны. Сравняться с… высшими силами. Порой это начинается с благих намерений. С желания помочь, понять, защитить. С благородства. Но зло хитро. Оно всегда искушает. Принимает самые невинные формы. Шепчет самые желанные слова. Играет на слабостях. На чувстве долга. На сострадании. На инстинкте защитника.

При этих словах черные глаза священника буквально впились в Киару. Майк напрягся. Неужели святой отец что-то чувствует?
— Вы думаете, что я из тех, кто поддастся искушению? — голос Майка был ровным, но в глазах сквозил арктический холод.
— Я лишь предостерегаю вас, сын мой, — тихо произнес священник, сверля обоих пронзительным взглядом. — Мир полон тайн, а человек так хрупок. И так самонадеян. Будьте осторожны.
— Если вам есть что сказать, говорите прямо, — неожиданно вмешалась Киара. — Не ходите вокруг да около. Ведь говоря о зле, вы имеете в виду... нечто конкретное?
Она чуть было не сказала «меня», но вовремя спохватилась.
— Что вы, дочь моя. Я просто хочу предостеречь вашего друга. И, возможно, вас.
— Что же, мы вас услышали, — ответил Майк, глядя священнику прямо в глаза. — Только что, если я не настолько наивен? И это не зло и не обман, а осознанный выбор?

Священнослужитель покачал головой. Грустно.
— Тогда рано или поздно вам придется об этом пожалеть, сын мой. Горько пожалеть.
— Я не боюсь, — холодно ответил Майк.
Он взял Киару за руку и, не оглядываясь, повёл прочь от часовни, от священника, от этого места, где сам воздух вдруг стал липким и тяжелым.

#Саламандра_наброски

Другие статьи в литературном дневнике:

• 21.10.2026. ***