Теургия родства

22 марта
После работы длинным кортежем отправились в клуб, где был собран внушительный стол под меланжевой, с кистями, скатертью. Уже час как Исайчик ждал там — в белом джемпере и голубых джинсах, с благородным животиком, с копной иссиня-чёрных волос, с серебристым пятном на виске — он был неотразим: щетина лежала геометрически ровно, а на ногах красовались высокие рыжие ботинки. Точно американец, герой старого вестерна.
Сладко виться возле него Танечке, хочется пособить, дать совет, ободрить улыбкой. Может школьные вечера оживут в памяти, всколыхнут отгоревшее чувство, когда вместе готовили праздники для одноклассников.
Гости всё прибывали. Серёжа встречал, обнимал и жал руки, немного пошучивал, но всё делал солидно, без спешки и лишних любезностей. Даже в редкие минуты отдыха он так статно, так собранно держится средь толпы.
Уже подавали напитки и кушанья. Чего только на столе не стояло: и омар с клешнями, и печёные рыбы, и диковинные салаты, и какие-то засахаренные веточки – тем, кто ценит экзотику.
Явившиеся музыканты принялись расчехлять свои сверкающие инструменты. Сыпали бубны, плакали клавишные, бренчала гитара, и виолончель нервно вздрагивала под смычком — «умм да умм». Звукотехник беспечно настраивал стерео, точно на репетиции. В восьмом часу, когда все расселись, Исайчик поднялся с дивана, занёс над головой бокал и обвёл народ взглядом своих умных, спокойных глаз. Кутерьма разом стихла, будто бы само уважение разлилось в воздухе. Он произнёс:
— Ребят, всех с расширением… Пьём за наши успехи. Без вас, без вашего каждодневного рвения, этого не случилось бы.
Тост прозвучал беззатейно и честно. И тут Катя, молоденькая секретарша из новеньких, выставляясь своей глупостью как красотой, кокетливо обронила:
— Серёж, а зарплату добавишь?
Нервный смех прокатился над залом, ветер жадного любопытства дохнул в лица гостей.
Тане мигом представился морской берег. Туша мёртвой косатки качается на волнах, а над ней в вышине с истеричным визгом кружатся чайки. Час отлива близок, скоро воды отхлынут в море, можно будет усесться на крутой бок кита и вырвать себе шматок мяса. Не способны они оценить его труд по достоинству. Хотя лишь благодаря Исайчику который год растёт и крепнет компания...
Серёжа ответил:
— Ну, Петрозаводск — так себе горизонт. Мы только четвёртый магазин тянем. Вот если б под сотню…
А Катя плачущим голоском заскулила:
— Я состарюсь скорей! Так не честно!
— Округлю, когда в Питер прорвёмся.
Стол разом вскрикнул в восторге, и тонко запел хрустальный графин, и от этого звона вдруг стало так хорошо, что Татьяне пришлось силой сдерживаться, чтоб в глазах не блеснула любовь, когда она протянула бокал, полный белым вином, навстречу Серёжиному.
После тостов шутили о радужном будущем. Музыканты закончили сыгрываться и вскоре под крики общего одобрения затянули известную в Мурманске песню – «Наш тёплый Север».
Танечка всё ждала, когда алкоголь станет действовать, чтоб потрястись в танце, и попросила Мальцева налить ей текилы. Наконец она двинулась к сцене — оплатить что-то медленное, — но тут же и отступила: бессемейная и оттого неуёмная в страстях секретарша с развязной, словно приклеенной улыбкой уже подхватила Серёженьку под руку, стала дергаться и скакать, имитируя пляску. К Тане прирос сбоку Мальцев, загундел что-то скучное — бу-бу-бу. Впрочем, жизнь тот же час ей прислала подмогу: в дверях выросла Света — зазноба Серёжи. Он пошёл к ней, бросив Катю одну, пошёл быстро, почти снялся с места. Мальцев перевёл взгляд на Катю.
Усадив Свету возле себя, Исайчик подозвал официанта, а тот принёс яркие книжечки — заказывать блюда. Серёжа по праву хозяина объявил, что каждый волен выбрать по вкусу, и сам первый начал листать. Изучил всю брошюрку — и ничем не прельстился; и уже протянул карту дальше, но вдруг что-то приметил: уголок предпоследней страницы расклеился надвое.
Таня видела, как Исайчик шептал официанту, а тот, пожимая плечами, слабо дёргал за уголок, покуда не оборвал его. Передали другое меню и опять на форзаце нашлись два сращённых листа. И тогда с хирургической точностью расслоив их ножом, он ткнул пальцем в картинку, таившуюся на развороте. «Карвас куусуола» - произнёс по слогам. Официант покачал головой, исчезая в дверях.
Скоро принесли заказ — нечто чёрное, маслянистое и бесформенное. Подобное свежевырезанной опухоли, оно покоилось в глубокой тарелке под кровянисто-желтушным соусом. Со своего места Таня видела, как Исайчик ел, медленно с настороженным смакованием, точно не понимая вкуса.
Двое пьяных мужчин влезли в зал из фойе, а секунду спустя, нагоняя свою вопль, вбежал администратор. Он орал что-то о пригласительных. И Серёже пришлось запивать кусок морсом, выбираться из-за стола. Чужаков скоро вывели, а тем временем уже сильно поддавший басист подошёл к микрофону и, пустив пар своей электронки, спросил зал, что играть. Гости бросили кушанья, наперебой заорали; кто-то встал, грохотнув барным стулом. Мальцев начал долдонить о чём-то неважном, а потом потянул Таню в зал. Принимая подставленный локоть, Таня с грустью глядела, как Света с Серёжей куда-то уходят, так что таять в его объятиях сейчас нет ни единого шанса. И когда мотив стих, и за ним грянул новый - в ускоренном темпе, - они не возвращались…
Таня вышла к уборным. Ремонтируемая женская часть была заперта, а мужскую разбили на два отделения. В закутке Тане слышалось всё, что творилось за стенкой. Серёжу тошнило. Он стоял и плевался, надсадно дыша — «хэ-э, хэ-э». Света встала у двери.
— А таблетки ты взял? — бормотала она слабым голосом.
— Не помогут мне эти таблетки.
— Хорош-шо погуляли... Надо ехать к врачу.
— Вы гуляйте, я скоро вернусь.
Таня слышала, как Света уговаривает его, и мысленно соглашалась с каждым её доводом. Но чем дольше она слушала, тем ясней становилось: Света всё делает не так. В её речах было достаточно оправданного беспокойства, но недостаточно чувства, чтоб Исайчик прислушался. Она предлагала, а он отказывался — и она отступала, чтобы через минуту предложить снова. Тогда Тане припомнился, виденный в Эрмитаже, причудливый сейф с дюжиной замков и внушительной связкой ключей – абсолютно никчёмных, так как сейф отворялся невидимой кнопкой. И загвоздка была только в том, что никто из случайных людей не мог знать, где она, эта кнопка. Сейчас Света была экскурсанткой, Тане выпала миссия гида, а Серёжа стал тем самым сейфом. Только ей одной ведомо, как к нему подступиться…
Четверь часа спустя к «Герде» подкатило такси.
Мальцев с официантом под руки вывели Серёжу из клуба и усадили в машину. Таня, выйдя из здания, с сожаленьем глядела на них — уж не язвой ли вызваны это спазмы. Сколько случаев: живёт человек, радуется малому и великому, и не чует, что смерть так близка.
А те, захмелевшие, продолжали орать, выдыхая слова белым паром:
— Серёг, напиши, как и что!
Он им только кивнул на прощание:
— Отдыхайте, не думайте…
Словно вспомнив о чём-то, Мальцев крикнул: «Серёга! Серёга!..» — и его пьяный зов заглушил рык мотора. Издали Таня еле разобрала слова Светы:
— Мы сначала в аптеку заедем.
— Нет, щас едем домой — возражал ей Серёжа, но как будто в бреду…
Боже, как безнадёжно глупы и бессмысленны эти попойки! Вызванные к жизни желаньем стать ближе друг другу, они в итоге лишь укрепляют границы меж нами, поскольку в пьяной толпе даже самые светлые намерения не могут себя охранить: они беззастенчиво размениваются на сиюминутные выгоды, отдаются во власть внутренних демонов, теряются за пустяками.
Таню живо посетило видение того, что будет дальше: одинокая Катя напьётся до синих соплей и станет вести себя непотребно, а в понедельник не выйдет на смену.
Головная боль и выпотрошенные карманы вернут Донжуана Мальцева домой. На работе глаза коллег притянут его заискивающий взгляд, их шутки вызовут фальшивый смех, а вопрос о самочувствии – приторную вежливость.
Любезность официантов по мере учащения возлияний сойдёт на нет, а аппетиты умножатся. К концу ночи каждая мелочь сделает счета заоблачными.
Да и сама Таня – что? Никакие иллюзии о своих чувствах к Исаеву ей не питаются. Вся фальшь ситуации, вся бездна самообмана ни на секунду не отпускают её из виду. Истина ясна, как дважды два: те чарующие ощущенцы юности, чувственцы первой любви пытаются повториться ею, но не осуществляются теперь, нет – проживаются впервые; тот, кто не может воскреснуть, воскресает ею, ибо переживанцы юнца столь же невозвратны, как и сам юнец.
Тане вспомнился старый фильмец о раскаявшемся разбойнике.
Счастец искался героем в гульбе и увеселениях, искался и не обнаруживался, пока семья не обрелась им.
Значит празднец, если он есть на Земле, входит в жизнь только в тех заповедных местах, где братаются души людей. Празднец длится лишь там, где чувствец единства наполняет близких людей, приходящих нарочно – в попытке спастись от мертвящей земной суеты. И уж там никакие искусственные увеселители, раздражители чувств и выспренние эмоцианцы попросту не нужны.
Дневник ведёт отголосцев тех старых чувственцев; они подкрепляют её, дают стимульца жить.
И ей не нужен Исаев ни в качестве мужа, ни как любовник, ей нужны памятница о прошлом и самообманец невозможных надеждиц, способные делать любой момент жизни прекрасным. Нужны лишь фантазианцы об их глубочайшем родстве, не близница.
Дневник – вот то укромное место, где они с Исайчиком могут жить счастливо в непреходящем возрасте юнца, и где великий таинственник мира – Любовь обретает их, своих.

Другие статьи в литературном дневнике:

• 19.09.2026. Теургия родства