Бывают книги, которые прорастают в тебя не сразу, а где-то под спудом лежат десятилетиями, как зерно в египетской пирамиде.
Потом вдруг, когда не ждали, дают росток - и в самое неподходящее время.
Почему повесть о неудачливом американце-табаководе, написанная в конце двадцатых годов прошлого века человеком с неприметной фамилией, вернулась ко мне нынешним летом?
Не потому ли, что в самой фамилии героя - Восьмёркин - сокрыта петля, знак бесконечности, а в имени — лестница, которая обернулась спуском в подвал?
Я нашёл эту книжку случайно.
Перебирал томики в старом шкафу у букиниста на Преображенке, только там до сих пор так пахнет воском и тёплой пылью, как в монастырской библиотеке.
«Джек Восьмёркин — американец».
Обложки у издания почти не осталось, угол многих страниц оторван, но я сразу вспомнил, как в детстве мял в руках точно такую же — шершавый корешок, запах типографской краски, который почему-то напоминал молотую робусту и горьковатый дым.
Тогда я не понял и половины из изложенного, как-то пролетело мимо, но что-то уже тогда царапнуло.
Теперь, перечитав, я не мог отделаться от ощущения, что держу в руках не книгу, а чей-то зашифрованный дневник.
Очень личный и очень неудобный.
Если совсем начистоту, мне сразу подумалось, что мы все немного Восьмёркины.
Только одни — поуехавшие, другие — вернувшиеся-подвернувшиеся, а третьи — те, кто так и не решился уехать, но всю жизнь примеряет на себя заморский кафтан, который уже ощутимо трещит по швам.
Я пристально всмотрелся в портрет этого литературного героя, и он проступал сквозь газетные заголовки, сквозь разговоры в трамвае, сквозь собственное отражение в мутном стекле.
Сюжет, казалось бы, прост.
Русский мальчик Яша Восьмёркин попадает в Америку, становится там предсказуемо Джеком, учится выращивать табак и возвращается в уже советскую деревню (хотя, это НЭП был, но советский), чтобы осчастливить её вирджинским листом.
Фанатик своего дела.
Трудоголик.
Человек, который нянчит рассаду как родное дитя и совершенно не замечает, что вокруг него уже не благодатная табачная плантация, а живая, дышащая, хитрая и обожжённая, почти сожженная прежними реформами земля.
Он приехал со светлыми мыслями и искренне хотел помочь.
И верил в это свято.
Но почему же тогда, читая сцену за сценой, я чувствовал глухое беспокойство, какое бывает перед грозой, когда воздух неумолимо сгущается почти до звона?
Мне тогда словно открылось, что Джек Восьмёркин никак не человек. Это диагноз.
Вглядитесь в то, как он привозит из-за океана не технологию добычи хлеба, а искусство выращивать дурман.
Табак - это ведь не еда.
Им не накормишь. Даже голодающих с Поволжья, неразборчивых в пище по понятным причинам.
Джек привез привычку, которая порабощает медленно, со вкусом, с ритуалами.
Курильщик уверен, что он свободен и получает удовольствие, а на деле уже давно принадлежит скрученному ловко табачному листу.
В этом и есть главное коварство: самое страшное рабство ровно то, которое ощущается как свобода.
Я тогда подумал, что ведь у Петра Первого была практически та же история.
Когда он вернулся из Европы, то привёз вместе с корабельным делом и табак, «бесовское зелье», которое Церковь проклинала.
Пётр ломал старый уклад через колено, насаждал западную привычку как знак новой элиты.
Но у Петра была империя и амбиции, державный замах и великая цель.
К Джека в наличии только его табак, такой своеобразный его «ребёнок».
Но именно он как Пётр в миниатюре, реформатор без царства, миссионер с фальшивым евангелием.
И эта карикатурная похожесть страшнее прямого вредительства.
Граф Медем, состоявший при русской миссии в Лондоне, говаривал в узком кругу: «Опасайтесь не шпиона, а филантропа. Шпион украдёт чертёж, филантроп — душу».
Не потому ли в масонских ложах середины восемнадцатого века ходил смутный слух о некоем Братстве Листа, члены коего почитали табак не как товар, а как мистический инструмент преображения человечества?
Братство и его бытование, разумеется, не доказано.
Но символизм табака в том самом дыме, который видишь, но не можешь ухватить, поскольку слишком уж напоминает устройство любой идеологии, что проникает прямиком в лёгкие и меняет кровь.
Позже, в дешёвых кабаках Берлина, русский эмигрант с безумными глазами шептал мне истерично, что Восьмёркин этот вовсе не выдумка, а пророчество, и что настоящий Джек ещё вернётся.
Я не верил.
А зря.
Ведь уже тогда, в двадцатых, началась та самая игра: сначала — табак, потом — нефть, потом — цифра.
Меняется товар, но не меняется жест: «Я привёз вам свободу. Курите. Только не говорите, что я не предупреждал».
И где-то в тени уже потирает руки вечный Скороходов, прожжённый купец, который ничегошеньки не выращивает, а только скупает-скупает-скупает.
Он-то и есть истинный хозяин земли.
Джек для него просто инструмент, Иван-дурак, пустившийся в Америку за волшебной травой и так и не понявший, что его «конёк-горбунок» словно та карусель, которая всегда возвращает все на то же место.
Трудно держать в себе.
Однажды я заметил, что почти в каждой русской судьбе есть этот надлом: уезжаешь, чтобы доказать, что достоин, возвращаешься, чтобы переделать родину под свой новый образ, и вдруг понимаешь, что ты — чужой и здесь, и там.
Это похоже на затяжную осеннюю болезнь, когда никак не можешь прокашляться.
В психиатрии есть термин «амбивалентность» как одновременное сосуществование противоположных чувств к одному объекту.
Любовь-ненависть.
Обожание и желание разрушить.
Джек любит Россию так, что хочет её перекроить. На свой вкус.
Но Россия никакая не грядка под табак.
Она скорее лес, который не терпит, когда в нём высаживают чужеродные саженцы. Дзинь - струна и лопнула. Вновь.
Имя Яков напоминает нам лестницу.
Библейский Иаков увидел во сне лестницу в небо, по которой восходят и нисходят ангелы.
Но Джек, вернувшись, построил лестницу, ведущую в подвал. В баньку, которую топят по-черному.
Каждая ступенька как довод, почему «здесь всё не так».
Спускаясь по ней, он теряет связь с живым, с реальным, с той землёй, которая его родила.
Он уже не слышит, как пахнет мокрая полынь на меже, не различает оттенков вечернего неба над Окой, а смотрит только калькуляции, только проценты никотина, только манкую горечь собственного превосходства.
Если хорошенько подумать: а вы уверены, что сегодняшние «джеки» привозят что-то иное?
Не табак, так цифровую платформу.
Не платформу, так новую этику, дорожную карту.
Не этику, так исторический приговор.
Современный Восьмёркин, он теперь не с рассадой в чемодане. Хотя и с ней тоже.
Он с ноутбуком, в котором презентация «Как России стать нормальной страной».
Джек открывает блог и педантично, с любовью патологоанатома, разбирает всю русскую историю на предмет «ошибок».
Пётр I - садист. Екатерина — развратная немка.
Победа — завалили трупами. Гагарин — украли ракету. Булгаков второсортный писатель, не с той грядки. Толстой крестьянских детей обижал, а все остальные просто маньяки и тайные сектанты.
Слушать это как курить дешёвый табак, от которого сначала кружится голова от мнимой правды, а потом наступает тошнота.
Он ведь не лжёт в деталях, нет.
Ошибки и преступления были. Как у всех.
Но он вынимает из мозаики только чёрные камни и говорит: «Смотрите, ваша картина - это ночь». Чёрный квадрат.
И ведь многие верят.
Потому что очень хочется верить тому, кто так уверен в своём превосходстве.
Но в финале как вишенка на торте лежит тезис о России-колонии.
Что Россия никогда не была империей, а всегда лишь сырьевым придатком, псевдоколонией Запада или Востока.
Что всё её величие - фикция, всё творчество одна лишь имитация и третьестепенно.
Это и есть та самая замедленная бомба, которую Джек закладывает под фундамент.
Она взрывается не сразу. Сначала прорывается эйфория прозрения: «Мы всё поняли! Мы свободны от иллюзий!».
А потом наступает паралич воли.
Народ, который поверил, что он исторический неудачник, уже не встанет с колен.
Ему незачем. Это самое страшное рабство. Добровольное, с песней о свободе.
И над всем этим, где-то далеко, в лондонском Сити или заокеанском офисе, сидит тот самый прожженный купец-скороходов и смеётся.
Ему даже платить не надо теперь и русский Иван-дурак сам, за свой счёт, выполняет работу целого департамента деморализации.
«Всякое движение души у меня сопровождается выговариванием». — Василий Розанов
Я же по-прежнему не могу молчать.
Потому что я видел, как эта отрава работает.
У меня есть знакомый, умный, тонкий человек, который теперь не может смотреть на родные берёзы без чувства стыда.
Ему кажется, что эти берёзы под стать соучастницам преступления.
Его вылечили от любви.
И мне страшно.
Если вам тоже знакомо это чувство, когда любовь к родине вдруг объявили чем-то неприличным, а любое несогласие клеймится «пропагандой», значит, вы уже вдохнули дымок того самого вирджинского табака.
И самое время задать себе вопрос о том, кто я в этой пьесе?
Джек, который несёт чуждую правду?
Купец, который этим пользуется?
Или та самая земля, которая молча терпит и ждёт, когда же наконец посадят хлеб вместо отравы?
Что-то есть в этом круговороте мистическое.
Вечное возвращение блудных сыновей, которые оборачиваются мстителями. И пока мы помним, что Восьмёркин всего лишь персонаж, мы можем улыбаться.
Но когда он оживает в конкретных людях, в конкретных реформах, в конкретных словах, то улыбка выходит кривой. Я не знаю, как разорвать эту петлю.
Но, может быть, для начала просто перестать курить чужой табак и выйти на свежий воздух?
Лето нынче жаркое, но прозрачное, звенящее, ясное. Слышите, как пьяняще пахнут пионы?
Не похоже на запах табака. Даже названного в честь Девы.
Это запах жизни, которая продолжается вопреки всем диагнозам.
Делитесь мыслями.
И мне почему-то кажется, что тишина в комментариях будет громче любых слов.
Мы используем файлы cookie для улучшения работы сайта. Оставаясь на сайте, вы соглашаетесь с условиями использования файлов cookies. Чтобы ознакомиться с Политикой обработки персональных данных и файлов cookie, нажмите здесь.