К **
. . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . .
Остается добавить пару фраз из очень давно начатой, но так и не законченной статьи. Незавершенная статья назы-валась одиозно, но громко: "Правда ли, Пелевину не видать Нобелевской?"
Вроде бы, как будто бы и прочая, и прочая одно время Виктор Пелевин являлся первым автором-прозаиком под русской луной. И первее никого было не найти. Но, оказы-вается, это всего лишь одна из точек зрения, причем сти-хийная, относительная, связанная с общим безрыбьем и преизбытком вокруг нас кривых зеркал. Большинство ли-тературных журналов по обыкновению не видят ничего, кроме собственной обложки, а журнал НЛО отдает не соб-ственно НЛО, но какой-то дезодорированной затхлостью, заорганизованностью, запрограммируемостью... Один но-мер похож на другой как две капли воды. Какой-то "Новый новый мир"… Впрочем, вся эта ругань – закамуфлирован-ная похвала и внутри нее находится, – речь идет о реально втором по значению журнале (после "Иностранки"), при-чем таком, какой стоит практически на одном уровне со специализированными научными изданиями…
. . . . . . . ..
. . . . . . . . ..
Как-то странно, но у Виктора Пелевина, вообще говоря, нет мирового уровня, присутствует откровенная местечко-вость. Он более московский автор, чем русский. Внутрен-няя Монголия и та тяготеет к московсому ресторанчику и подмосковному сумасшедшему дому. С другой стороны (как раз обратной) его мистика неглубинна, не имеет доста-точных этнографических корней, как, например, у Маркеса.
Наиболее художественно убедительны, почти гениальны рассказы. Вот их и надо было писать Пелевину! Рынок, из-датели (а на самом деле, что молчать: и соображения удоб-ства, экономии, стремления повысить КПД, намерения провести заметный издалека штрих на теле цивилизации…) заставляют писать повести и романы. Здесь Пелевин заве-домо слабее. А тот, кто пишет романы, сосредотачивается на них, неизбежно разучивается творить стихи и рассказы...
Вместо обычно полагаемой уважающему себя ВПЗРу панорамности мы видим у Пелевина явные элементы ло-кальной самодеятельности: капустника, КВНа, ералаша, – дух родственный раннему Василию Аксенову, – игрецы, игрецы и видоизмененные шахматные поля сплошные... Очень даже приятно, что в будущем это будет нормой, но пока эта норма как-то не отстоялась, не выверилась, не на-брала нужных оборотов.
Кроме того, Пелевин нас поражает зияющим отсутстви-ем высокого идеализма. Страшный аргумент. Присутст-вующий идеализм окрашен низшей магией, шаманизмом.
Увы, почему-то нет лапидарности. Аргумент еще страш-нее.
И то, о чем говорить неприлично. Формально, социо-культурное состояние пелевинского творчества метаста-бильно, два-три лишних кванта, какой-то дополнительный кристаллик (внешние факторы), либо новый поворот твор-чества – и физиономия этого автора предстанет совершен-но иной. И тогда… Скорее всего, никаких "тогда". Макси-мальные обороты, видимо, уже позади, адаптивные запасы "голубого сала" расплавлены.
Но печаль моя светла: русская проза в отличие от поэзии таки вышла из состояний стойкой заброшенности. Считать можно по-разному: и так, и сяк. По крайней мере, один из тех, кто вывел прозу из коллапса, – Виктор Пелевин.
Мы используем файлы cookie для улучшения работы сайта. Оставаясь на сайте, вы соглашаетесь с условиями использования файлов cookies. Чтобы ознакомиться с Политикой обработки персональных данных и файлов cookie, нажмите здесь.
