Пришёл к выводу, что почти любое литературное произведение можно представить читателю как говно или как конфетку. Почти любое. А может быть, и вообще любое.
Достаточно изменить угол зрения, подобрать соответствующие примеры, расставить нужные акценты, найти убедительные слова и, недостаток превращается в достоинство, а достоинство оборачивается недостатком. Многословие можно представить как неумение отбирать материал, а можно — как нежелание подчинять живую жизнь искусственной схеме.
Сюжетную рыхлость можно представить и как композиционную беспомощность, и как стремление автора не упрощать противоречивую действительность. Непоследовательность персонажа — как ошибку психологического рисунка или как свидетельство сложности человеческой натуры.
И ведь не обязательно прибегать к откровенной лжи. Можно совершенно искренне защищать произведение, которое другой читатель столь же искренне считает неудачным. Можно обнаружить в слабом тексте достоинства, которых не заметил другой, и в то же время не заметить того, что для него составляет самую суть произведения.
Но если почти любое произведение можно представить шедевром и наоборот, почему же мы сами не воспринимаем все произведения одинаково? Почему одни находят в нас отклик, а другие оставляют равнодушными? Почему одну книгу мы готовы защищать, несмотря на очевидные недостатки, а другую, признанную критиками шедевром, читаем с уважением, но без всякого внутреннего движения?
Возможно, здесь и начинается разговор о природе литературы.
Ответ на поставленный выше вопрос, относительно прост: потому что литературное произведение встречается не с читателем вообще, а с конкретным человеком.
У каждого из нас есть собственная система чувствительности, сложившаяся под воздействием прожитой жизни, пережитых потерь, приобретённых знаний, надежд, страхов, обид и интеллектуальных привычек. Мы приходим к книге не с пустой головой. Мы приносим с собой целый мир, который автор не может знать и который сам читатель далеко не всегда способен осознать.
Один текст может быть написан безупречно, но говорить о том, что нас совершенно не интересует. Другой может быть неровным, многословным, стилистически несовершенным, но неожиданно задеть нечто, давно существующее внутри нас.
Мы узнаём в нём собственные мысли, хотя прежде не могли их сформулировать. Узнаём свои противоречия, хотя предпочитали не замечать их. Иногда обнаруживаем нечто, чего никогда не переживали, но что вдруг становится нам понятным и близким.
В этом смысле литература не просто сообщает нам что-то новое. Она помогает обнаружить то, что уже существовало в нас, но не имело ясного выражения.
Однако узнавание не обязательно означает совпадение. Мы можем полюбить произведение, которое спорит с нашими убеждениями, разрушает привычную картину мира, заставляет сомневаться в том, что прежде казалось несомненным. Возможно, иногда именно такое столкновение оказывается особенно плодотворным.
Значит, для литературного отклика необходимо не столько согласие между автором и читателем, сколько встреча чего-то близкого и нового, о чём мы, возможно, даже не подозревали..
Если произведение лишь подтверждает наши представления, оно может доставить удовольствие, но не обязательно изменит нас. Если же оно совершенно чуждо нашему внутреннему миру, мы можем не найти в нём точек соприкосновения. А между этими крайностями существует огромное пространство, в котором происходит собственно литературное событие.
Представим себе два произведения.
Первое композиционно безупречно, стилистически выверено, психологически убедительно. Второе неровно, перегружено, местами неуклюже. В первом всё находится на своих местах, второе постоянно нарушает собственные правила.
Но почему-то первое оставляет нас равнодушными, а второе продолжает жить в памяти. Мы помним его персонажей, возвращаемся к отдельным фразам, спорим с автором, испытываем раздражение, которое не проходит даже спустя годы. Мы понимаем, что текст можно было бы отредактировать, сократить, сделать стройнее, но подозреваем, что вместе с недостатками исчезло бы и нечто существенное.
А что именно?
Возможно, ощущение необходимости высказаться. Или ощущение, что автор не просто умеет писать, а пытается разобраться в том, что не даёт ему покоя. Что он не столько демонстрирует владение литературной техникой, сколько ищет выход из собственного непонимания мира.
Разумеется, искренность сама по себе не делает произведение шедевром. Можно совершенно искренне написать невыносимо скучный текст. И наоборот, мастерски сконструированное произведение способно обладать огромной художественной силой.
Но техническое совершенство и сила литературного воздействия не тождественны. Мастерство создаёт возможности для воздействия, однако не гарантирует его. Оно помогает автору воплотить замысел, но не определяет автоматически, насколько этот замысел окажется важен для другого человека.
Более того, иногда несовершенство становится частью индивидуальности произведения. То, что с точки зрения редактора выглядит ошибкой, может оказаться связано с особой интонацией, способом мышления или характером авторского присутствия. Не всякий недостаток следует исправлять, как не всякую неровность необходимо сглаживать.
Хотя, не стоит превращать эту мысль в оправдание любой небрежности. Недостаток становится художественно оправданным не потому, что автору так захотелось, а потому, что в конкретном произведении он участвует в создании определённого эффекта. Иначе говоря, вопрос не в том, есть ли у текста недостатки, а в том, что они делают с произведением.
Возможно, мы любим не столько сами произведения, сколько тот способ существования, который они нам предлагают.
Одна книга позволяет почувствовать себя умнее. Другая — увидеть мир сложнее. Третья возвращает нас в прошлое. Четвёртая помогает избавиться от стыда. Пятая даёт возможность посмеяться над тем, что в обычной жизни вызывает страх. Есть книги, которые утешают, и книги, которые лишают нас утешения. Есть те, которые подтверждают нашу правоту, и те, которые заставляют усомниться в ней.
Иногда мы ищем в литературе собеседника, который мыслит примерно так же, как мы. Иногда — противника, способного заставить нас пересмотреть собственные убеждения. Иногда нам нужен не ответ, а возможность сформулировать вопрос.
В таком случае наши литературные предпочтения говорят не только о качестве прочитанного, но и о нас самих. О том, что мы ищем, чего избегаем, что готовы принять и с чем не желаем мириться.
Однако здесь возникает неприятное обстоятельство. Наш вкус не обязательно свидетельствует о глубине понимания. Мы можем отвергать сложное произведение потому, что оно требует от нас слишком многого, но точно так же можем превозносить посредственное, потому что оно приятно подтверждает наши представления о жизни. Верно и обратное: неприязнь к произведению не всегда объясняется нашей ограниченностью. Иногда мы понимаем текст достаточно хорошо, чтобы увидеть, почему он нам не близок.
Поэтому нельзя объявить читателя неспособным оценить книгу лишь на том основании, что его оценка расходится с общепринятой. Но нельзя и считать всякое субъективное впечатление равноценным любому другому. Восприятие можно обсуждать, сопоставлять, проверять аргументами. Читатель способен ошибаться, не замечать очевидного, путать личную неприязнь с художественным недостатком. Критик способен делать то же самое.
И здесь мы возвращаемся к исходной проблеме: если одно произведение допускает противоположные интерпретации, значит ли это, что всякая оценка произвольна?
И вообще, существует ли объективное качество литературы?
Я не думаю, что нужно выбирать между двумя крайностями: будто литературное качество существует совершенно независимо от читателя или оно целиком определяется личным вкусом.
В произведении есть свойства, которые можно обсуждать достаточно предметно. Например, насколько точен язык? Работает ли композиция? Обладают ли персонажи внутренней убедительностью? Оригинальны ли образы? Не противоречит ли автор сам себе там, где противоречие не становится художественным приёмом? Возникает ли между отдельными элементами текста напряжение, благодаря которому они приобретают дополнительный смысл?
На эти вопросы можно отвечать, приводить доказательства, спорить, пересматривать оценки.
Но из этого не следует, что можно составить универсальную формулу литературного качества, которая предсказывала бы силу воздействия произведения на любого читателя.
Значительность произведения, личная привязанность к нему и сила его воздействия — связанные, но не тождественные вещи.
Мы можем признать книгу выдающейся, не любя её. Можем любить произведение, прекрасно понимая его слабости. Можем спустя двадцать лет перечитать знакомый текст и обнаружить, что он приобрёл для нас совершенно новое значение. Ведь за столь значительное время неизбежно меняется наша жизнь и мы сами. И вот уже произведение словно открылось перед нами заново, хотя ни одного слова в нём не изменилось.
Впрочем, не исключено, что изменился не только читатель. Время меняет и культурный контекст, в котором воспринимается произведение. То, что казалось банальным современникам автора, может приобрести новое значение для следующих поколений. А то, что некогда поражало новизной, способно превратиться в набивший оскомину литературный приём.
Литературные произведения не существуют в абсолютной изоляции. Их восприятие складывается из взаимодействия текста, читателя и исторической среды.
Однако вернёмся к первоначальному наблюдению. Если произведение можно представить и как говно, и как конфетку, значит ли это, что достаточно найти подходящие слова и тогда любую книгу удастся убедительно защитить или уничтожить?
В определённой степени — да. Но только до некоторого предела.
Сильная интерпретация не может бесконечно компенсировать слабость материала. Можно выбрать удачные цитаты, объяснить недостатки особенностями авторского метода, обнаружить неожиданные смыслы. Но в какой-то момент возникает вопрос: насколько убедительно это объяснение соотносится со всем произведением? Не приходится ли ради защиты игнорировать его существенные свойства? Не объясняем ли мы задним числом то, что в действительности не работает?
Именно здесь проходит граница между интерпретацией и произволом.
Хороший критик не просто умеет хвалить и ругать. Он способен показать, почему определённое свойство текста приобретает то или иное значение, какие аргументы поддерживают его оценку и где заканчивается убедительность этой оценки.
Возможно, поэтому наиболее интересен не тот критик, который выносит окончательный приговор, а тот, который позволяет увидеть произведение с нескольких сторон, не отказываясь при этом от собственного суждения.
Но есть и другая сторона проблемы. Если одно и то же свойство можно интерпретировать противоположным образом, то, возможно, литературная оценка вообще не сводится к обнаружению достоинств и недостатков. Она предполагает выбор критериев, а это, в свою очередь, зависит от того, что именно мы ценим в литературе.
Для одного важнее стройность повествования, другой ищет интеллектуальную глубину. Один ценит сдержанность, другой — избыточность. Один ищет психологическую достоверность, для другого важна сила идеи. Один требует от литературы художественной законченности, другой готов простить незавершённость ради ощущения живого поиска.
Но и эти противопоставления не абсолютны. Можно ценить одновременно стройность и свободу, точность и многозначность. Вопрос лишь в том, как они соотносятся в конкретном произведении и что возникает из их взаимодействия.
Возможно, задача критики состоит не в том, чтобы раз и навсегда определить, является ли книга конфеткой или говном, а в том, чтобы разобраться, что именно перед нами, почему оно действует определённым образом на читателя (и действует ли вообще?) и для кого может оказаться значительным.
В конечном счёте нас интересует не только то, почему произведение хорошо или плохо, значительно или посредственно. Нас интересует, почему оно становится для нас необходимым.
Почему мы возвращаемся к некоторым книгам, хотя давно знаем их содержание? Почему продолжаем спорить с авторами, которых никогда не встретим? Почему отдельная фраза способна сохранить значение на протяжении всей жизни, тогда как целые тома исчезают из памяти?
Возможно, произведение находит в нас отклик тогда, когда между его внутренним устройством и нашим внутренним миром возникает определённое соответствие или, точнее, внутренний контакт. Не полное совпадение, а напряжение между ними.
Текст предлагает нам образ, мысль, конфликт, интонацию. В нас уже существует что-то, с чем это может соединиться. Но стоящее произведение приносит и нечто новое — то, чего прежде не было в нашей жизни или чему мы не могли найти слов.
Если нет ничего знакомого, текст может остаться чужим. Если нет ничего нового, он рискует превратиться в простое подтверждение наших представлений. Но если узнавание соединяется с открытием, возникает особое переживание, когда мы одновременно встречаемся с собой и выходим за пределы себя.
Это, разумеется, не универсальный закон. Литературное воздействие может быть вызвано и другими обстоятельствами: красотой языка, ритмом, неожиданностью образа, удовольствием от игры, интеллектуальным вызовом. И всё же идея такой встречи представляется мне существенной.
Она объясняет, почему произведение не исчерпывается набором своих формальных характеристик. Почему нельзя окончательно определить его значение одним критическим заключением. Наконец, почему одна и та же книга в разное время может становиться для нас как бы разными книгами.
И, наконец, почему невозможно создать литературный шедевр исключительно путём устранения недостатков. Можно улучшить композицию, отточить язык, сделать характеры убедительнее. Но нельзя гарантировать, что после всех исправлений произведение станет необходимым кому-то, кроме самого автора.
Можно изготовить конфетку. Можно убедительно доказать, что перед нами литературная конфетка. Но литературный отклик нельзя произвести по заказу.
Возможно, в этом и заключается главный парадокс литературы. Мы способны бесконечно спорить о качестве произведений, находить в них достоинства и недостатки, превращать их в предмет критических баталий. Но в момент настоящего чтения происходит нечто, что не сводится ни к оценке, ни к интерпретации.
Книга встречается с человеком. И иногда из этой встречи возникает нечто, чего не было ни в книге самой по себе, ни в человеке до её прочтения.
Именно это, вероятно, и есть литература.
Мы используем файлы cookie для улучшения работы сайта. Оставаясь на сайте, вы соглашаетесь с условиями использования файлов cookies. Чтобы ознакомиться с Политикой обработки персональных данных и файлов cookie, нажмите здесь.