Из дневника 1980. А подайте-ка мне КафкуХорошую книгу приобрести нынче -- большая проблема. Все делается по разнарядке сверху -- то есть через крайком. Только там могут решить -- кому и сколько экземпляров дать, скажем, на подписку нового издания собрания сочинений Фицджеральда, Хемингуэя или Мопассана. Это по большей части партхозактиву, знатным животноводам и ткачихам, а кому хватит и Пушкина, с Гоголем, и Тургеневым впридачу. Которых я начинаю тихо так и люто ненавидеть. Вчера Анна Андреевна Поом сорвала меня с места в поздний час и торжественно вручила Джейн Остин -- это, оказывается новая знаменитость, -- а в придачу к ней двухтомник Тургенева, которого у меня дома ПСС в 15-т томах и еще два тома из другого собрания писем. Ну а кому и вообще ничего не давать -- это гнилой интеллигенции: преподавателям школ, институтов, сотрудникам НИИ. Обойдутся тем, что лежит на полках книжных магазинов. А что там лежит? А там в центральном книжном магазине уже целый год целый стеллаж занимают "Сосны, освещенные солнцем" Кудинова, в запасниках стихи Мерзликина и повести Гущина. Что касается моих творений, то их слава богу в магазинах нет. Их от греха подальше недавно списали в макулатуру. Мы, писатели, "приписаны" к тем же книжным магазинам и нам кое-что остается (разумеется, не в общем торговом зале, а на складе, в подвальчике)... Но нам этого мало. Нас не интересуют ни Джейн Остин ни Эмили Дикинсон, ни Вирджиния Вулф -- хотя московская тусовка от этих глупых англосаксонских баб и тащится, словно, своих мало. А нам подавай модных знаменитосте: Михаила Булгакова, Гессе, какую-то Кафку. -- Ведь был же он распределен в наш магазин, был, -- горячится Ваня Кудинов. -- И куда, спрашивается, делся. Директор магазина, милейшая и добрая женщина, только руками развела: "Ничем не могу помочь, Булгакова нам не дали. Звоните в крайком, они распределяли.." Звоню, а Кривоносов (он и вел всю техническую часть этого распределения) аж застонал: "Побойтесь бога, где я возьму вам Булгакова! Мне он и самому не достался..." Вот так! Дефицит на всё и вся становится разъедающей общество болезнью. Все перевернуто и поставлено, -- уже демосфеновскую тогу с Вани было сорвать разве лишь вместе с кожей, -- с ног на голову. Не жизнь, а какая-то фантасмагория. Такое бы и Гофман не придумал. -- А вот мне, -- спокойно ввякнул Сергеев, -- Булгаков не нужен. -- А что тебе нужно? -- я аж рот разил от изумления. -- Мне бы Кудинова, Мерзликина, Гущина, -- как ни в чем ни бывало, мечтательно глядя в потолок, протянул Сергеев. Все только фыркнули: такая глупость ни ответа ни выеденного яйца не стоит.
писатель, сочетающий в своём творчестве элементы реализма и фантастического гротеска, в которых повествуется о судьбе загнанного в угол анонимной силой -- бюрократической машиной -- маленького человека. В СССР слыл за чётко выраженного представителя упадочнической культуры Запада. Написал сотни писем семье и близким друзьям, в том числе знаменитое "Письмо отцу" ФРАНЦ КАФКА ОБ ИСКУССТВЕ (из записей бесед с писателем современника) *) Вы описываете поэта этаким удивительным великаном: ноги его на земле, а голова исчезает в облаках. Конечно, это вполне привычный образ с точки зрения мещанских условностей. Это иллюзия сокровенных желаний, ничего общего не имеющих с действительностью. На самом деле поэт гораздо мельче и слабее среднего человека. Потому он гораздо острее и сильнее других ощущает тяжесть земного бытия. Для него самого его пение — лишь вопль. Творчество для художника — страдание, посредством которого он освобождает себя для нового страдания. Он не исполин, а только пестрая птица, запертая в клетке собственного существования. *) Кафка был спрошен, почему он отдаёт свои вещи в печать все мои друзья попросту отбирают у меня написанное и потом ошарашивают меня готовым издательским договором. Я не хочу причинять им неприятности, и так в конечном счете дело доходит до издания вещей, являющихся, собственно говоря, сугубо личными заметками или забавой. Частные доказательства моей человеческой слабости публикуются и даже продаются, потому что мои друзья, с Максом Бродом во главе, хотят из этого во что бы то ни стало делать литературу, а у меня нет сил уничтожить эти свидетельства одиночества... То, что я сейчас сказал, разумеется, преувеличение и мелкий выпад против моих друзей. На самом же деле я уже настолько испорчен и бесстыж, что сам помогаю им издать эти вещи. Чтобы оправдать собственную слабость, я изображаю окружение более сильным, чем оно есть в действительности. Это, конечно, обман. Я ведь юрист. Потому и не могу убежать от зла. *) -- был ли реальный прообраз у вашего персонажа: — Прообразов было много и ни одного. Но это все уже в прошлом. — Однако образ очень живой — Это лишь побочный продукт. Я не рисую людей. Я рассказываю истории. Это картины, только картины. — В таком случае должны быть прообразы. Основа картины — увиденное.0 — Предметы фотографируют, чтобы изгнать их из сознания. Мои истории — своего рода попытка закрыть глаза © Copyright: Соколов Владимир Дмитриевич, 2026.
Другие статьи в литературном дневнике:
|
