В такое уж время нам угораздило жить,что вчерашние герои то и дело предстают в новых перепрочтениях если не абсолютными злодеями,то личностями весьма неоднозначными.И среди них - поэт- декабрист Кондратий Федорович Рылеев,автор знаменитых "дум".По ним мы можем судить о чем думал декабрист.Но известно: даже то,что не вырубить топором,можно трактовать по -разному.А то и диаметрально противоположно.Советские историки и кинематографисты изображали
два года не дожившего до возраста Христа мятежника чуть ли не одним из первых мессий - предтеч Октябрьской революции.Фильм "Звезда пленительного счастья" создаёт образ обаятельного романтика ,взошедшего на свою Голгофу ,не уронив достоинства. Снятый же не так давно сериал "Союз спасения" воспроизводит совсем другой образ.В этой киноверсии Рылеев - едва ли не Иуда.Вовлек в бунт обманом.Поднял восстание,чтобы скрыть свои коммерческие
просчеты в Российско -Американской компании и всякое такое...
В новых уточнениях биографии поэта, организатора тайного общества мелькают и сведения о его принадлежности к масонам. Но я хочу заострить внимание не на конспирологическо-заговорщеских аспектах мировоззрения "вольного каменщика", а на его мистическйом мировосприятии. И не столько касаемо того, что ему, вроде бы сама Ленорманн предстазала ужасную смерть, сколько поразмышлять - какая "жуть" содержится в оставленных им текстах. Ведь согласно представлениям того времени масонство "открывало третий глаз"( всевидящее око-один из ключевых символов масонства.Слова-это, конечно, только слова, но поэт пишет их в жанре послания потомкам.
Поэма НАЛИВАЙКО поражает актуальной репортажностью.
Глава КИЕВ - прямо- таки сводка с полей проведения СВО.
Едва возникнувший из праха,
С полуразвенчанным челом,
Добычей дерзостного ляха
Дряхлеет Киев над Днепром.
Причем,как стремительно "дряхлеет".Что ни ночь - дроны и ракеты уничтожают цеха по производству ,склады оружия ,предназначенные для ударов вглубь России.
А сама война беспилотников - как бы продолжение символики,заложенной ещё Повестями временных лет в сюжете Мести Ольги древлянам.Княгиня Ольга - одна из героинь " дум" Кондратия Рылеева.
Как все изменчиво, непрочно!
Когда-то роскошью восточной
В стране богатой он сиял;
Смотрелся в Днепр с брегов высоких
И красотой из стран далеких
Пришельцев чуждых привлекал.
На шумных торжищах звенели
Царьградским золотом купцы,
В садах по улицам блестели
Великолепные дворцы.
Среди хазар и печенегов
Дружиной витязей храним,
Он посмевался, невредим,
Грозе их буйственных набегов.
Народам диво и краса:
Воздвигнуты рукою дерзкой,
Легко взносились в небеса
Главы обители Печерской,
Как души иноков святых
В своих молитвах неземных.
Но уж давно, давно не видно
Богатств и славы прежних дней —
Все Русь утратила постыдно
Междоусобием князей:
Дворцы, сребро, врата златые,
Толпы граждан, толпы детей —
Все стало жертвою Батыя;
Но Гедимин нанес удар:
Прошло владычество татар!
На миг раздался глас свободы,
На миг воскреснули народы…
Но Киев на степи глухой,
Дивить уж боле неспособный,
Под властью ляха роковой,
Стоит, как памятник надгробный,
Над угнетенною страной!
Не правда ли? Строка"Под властью ляха роковой" -строка прямо-таки с сегодняшнего места событий.Декабристы
ВЕСНА
Блестит весна; ее дыханьем,
Как бы волшебным врачеваньем,
Край утесненный оживлен;
Все отрясает зимний сон:
Пестреет степь, цветет долина,
Оделся лес, стада бегут,
Тяжелый плуг поселянина
Волы послушные влекут;
Кружится жаворонок звонкий,
Лазурней тихий небосклон,
И воздух чистый, воздух тонкий
Благоуханьем напоен.
Все веселятся, все ликуют,
Весне цветущей каждый рад;
Поляк, еврей и униат
Беспечно, буйственно пируют,
Все радостью оживлены;
Одни украинцы тоскуют,
И им не в праздник пир весны,
Что за веселье без свободы,
Что за весна — весна рабов;
Им чужды все красы природы,
В душах их вечный мрак гробов.
Печали облако не сходит
С их истомленного лица;
На души их, на их сердца
Все новую тоску наводит.
Лазурь небес, цветы полей
Для угнетенных не отрадны, —
Рабы и сумрачны и хладны.
Питая грусть в душе своей,
Глядят уныло на детей,
Все радости для них противны,
И песни дев их заунывны,
Как заунывен звук цепей.
* * *
Но Наливайко всех сильней
Томится думою и страждет;
Его душа чего-то жаждет,
Он что-то на сердце таит;
Родных, друзей, семьи бежит,
Один в степи пустынной бродит
Нередко он по целым дням:
Ему отрадно, сладко там,
Он грусть душевную отводит
В беседе там с самим собой
И из глуши в Чигирин свой
Назад спокойнее приходит.
* * *
Забыв вражду великодушно,
Движенью тайному послушный,
Быть может, я еще могу
Дать руку личному врагу;
Но вековые оскорбленья
Тиранам родины прощать
И стыд обиды оставлять
Без справедливого отмщенья,
Не в силах я: один лишь раб
Так может быть и подл и слаб.
Могу ли равнодушно видеть
Порабощенных земляков?..
Нет, нет! Мой жребий: ненавидеть
Равно тиранов и рабов.
СМЕРТЬ ЧИГИРИНСКОГО СТАРОСТЫ
С пищалью меткой и копьем,
С булатом острым и с нагайкой,
На аргамаке вороном
По степи мчится Наливайко.
Как вихорь бурный конь летит.
По ветру хвост и грива вьется,
Густая пыль из-под копыт,
Как облако, вослед несется…
Летит… привстал на стременах,
В туман далекий взоры топит,
Узрел — и с яростью в очах
Коня и нудит и торопит…
Как точка перед ним вдали
Чернеет что-то в дымном поле;
Вот отделилась от земли,
Вот с каждым мигом боле, боле,
И наконец на вышине,
Средь мглы седой, в степи пустынной,
Вдруг показался на коне
Красивый всадник с пикой длинной…
Козак коня быстрей погнал;
В его очах веселье злое…
И вот — почти уж доскакал…
Копье направил роковое,
Настиг, ударил — всадник пал,
За стремя зацепясь ногою,
И конь испуганный помчал
Младого ляха под собою.
Летит, как ястреб, витязь вслед;
Коня измученного колет
Или в ребро, или в хребет
И в дальний бег его неволит.
Напрасно ногу бедный лях
Освободить из стремя рвется —
Летит, глотая черный прах,
И след кровавый остается…
* * *
«Ты друг давно мне, Лобода,
Давно твои я чувства знаю,
Твою любовь к родному краю
Я уважал, я чтил всегда;
Ты ненавидишь, как злодеев,
И дерзких ляхов и евреев:
Но ты отец, но ты супруг,
А уж давно пора, мой друг,
Быть не мужьями, а мужами.
Всех оковал какой-то страх,
Все пресмыкаются рабами,
И дерзостно надменный лях
Ругается над козаками».
«Ты прав, мой друг, люблю родных,
Мне тяжко видеть их в неволе,
Всем жертвовать готов для них,
Но родину люблю я боле.
Нет, не одна к жене любовь
Мой ум быть осторожней учит, —
Нередко дума сердце мучит,
Не тщетно ли прольется кровь?
Что, если снова неудача?
Вот я чего, мой друг, боюсь, —
Тогда, тогда святая Русь
Навек страною будет плача».
* * *
Протяжный звон колоколов
В Печерской лавре раздавался;
С рассветом из своих домов
Народ к заутрене стекался.
Один, поодаль от других,
Шел Наливайко. Благовенье
К жилищу мертвецов святых
И непритворное смиренье
В очах яснели голубых.
Как чтитель ревностный закона,
К вратам ограды подойдя,
Крестом он осенил себя
И сделал три земных поклона.
Вот в церкви он. Идет служенье,
С кадильниц вьется фимиам,
Сребром и златом блещет храм,
И кротко-сладостное пенье
Возносит души к небесам.
В углу, от всех уединенно,
Колени преклоня смиренно,
Он стал. В богатых жемчугах
Пред ним Марии лик сияет;
Об угнетенных земляках
Он к ней молитвы воссылает;
Лицо горит, и, как алмаз,
Как драгоценный перл, из глаз
Слеза порою упадает.
Так для него прошло семь дней.
[Часов молитв не пропуская,
Постился он. И вот страстная.]
ИСПОВЕДЬ НАЛИВАЙКИ
«Не говори, отец святой,
Что это грех! Слова напрасны:
Пусть грех жестокий, грех ужасный…
Чтоб Малороссии родной,
Чтоб только русскому народу
Вновь возвратить его свободу, —
Грехи татар, грехи жидов,
Отступничество униатов,
Все преступления сарматов
Я на душу принять готов.
Итак, уж не старайся боле
Меня страшить. Не убеждай!
Мне ад — Украйну зреть в неволе,
Ее свободной видеть — рай!..
Еще от самой колыбели
К свободе страсть зажглась во мне;
Мне мать и сестры песни пели
О незабвенной старине.
Тогда, объятый низким страхом,
Никто не рабствовал пред ляхом;
Никто дней жалких не влачил
Под игом тяжким и бесславным:
Козак в союзе с ляхом был,
Как вольный с вольным, равный с равным.
Но все исчезло, как призрак.
Уже давно узнал козак
В своих союзниках тиранов.
Жид, униат, литвин, поляк —
Как стаи кровожадных вранов,
Терзают беспощадно нас.
Давно закон в Варшаве дремлет,
Вотще народный слышен глас:
Ему никто, никто не внемлет.
К полякам ненависть с тех пор
Во мне кипит и кровь бунтует.
Угрюм, суров и дик мой взор,
Душа без вольности тоскует.
Одна мечта и ночь и день
Меня преследует, как тень;
Она мне не дает покоя
Ни в тишине степей родных,
Ни в таборе, ни в вихре боя,
Ни в час мольбы в церквах святых.
«Пора! — мне шепчет голос тайный, —
Пора губить врагов Украйны!»
Известно мне: погибель ждет
Того, кто первый восстает
На утеснителей народа, —
Судьба меня уж обрекла.
Но где, скажи, когда была
Без жертв искуплена свобода?
Погибну я за край родной, —
Я это чувствую, я знаю…
И радостно, отец святой,
Свой жребий я благословляю!»
* * *
Веет, веет, повевает
Тихий ветр с днепровских вод,
Войско храбрых выступает
С шумной радостью в поход.
Полк за полком безбрежной степью
Иль тянутся лесистой цепью,
Или несутся на рысях.
По сторонам на скакунах
Гарцуют удальцы лихие:
То быстро, как орлы степные,
Из глаз умчатся, то порой,
Дразня друг друга, едут тихо,
То вскачь опять, опять стрелой —
И вдоль полков несутся лихо.
Вослед за войском идут вьюки.
Свирелей, труб, суремок звуки,
И гарк летящих удальцов,
И шум и пенье Козаков, —
Все Наливайку веселило,
Все добрым предвещеньем было.
«Смотри, — он Лободе сказал, —
Как изменилось все. Давно ли
Козак с печали увядал,
Стонал и под ярмом неволи
В себе все чувства подавлял?
Возьмут свое права природы,
Бессмертна к родине любовь, —
Раздастся глас святой свободы,
И раб проснется к жизни вновь»
<МОЛИТВА НАЛИВАЙКИ>
Ты зришь, о боже всемогущий!
Злодействам ляхов нет числа;
Как дуб, на теме гор растущий,
Тиранов дерзость возросла.
Я невиновен, боже правый,
Когда здесь хлынет кровь рекой;
Войну воздвиг я не для славы,
Я поднял меч за край родной;
Ты лицемеров ненавидишь,
Ты грозно обличаешь их;
Ты с высоты небес святых
На дне морском песчинку видишь.
[Ты проницаешь, мой творец,
В изгибы тайные сердец.]
* * *
Глухая ночь. Молчит река,
Луна сокрылась в облака.
И Чигирин и оба стана
Обвиты саваном тумана.
Вокруг костров шумят и пьют
Толпами буйные поляки;
Их души яростные ждут,
Как праздника, кровавой драки.
Одни врагов своих клянут,
Другие спорят, те поют,
Тот, богохульствуя, хохочет,
Тот хвалится лихим конем, саблю дедовскую точит
И дерзостно над козаком
Победу землякам пророчит.
В кунтуше пышном на ковре
Жолкевский спит в своем шатре.
СОН ЖОЛКЕВСКОГО
Над ним летает чудный сон:
В Варшаве площадь видит он;
На ней костер стоит, чернея;
В средине столб; палач, бледнея,
Кого-то в саване влечет;
Вослед ему народ толпами
Из улиц медленно идет
И головы свои несет
Окровавленными руками,
Подняв их страшно над плечами.
Вот неизвестный с палачом
К костру подходит без боязни;
Взошли… безмолвие кругом…
Вот хладный исполнитель казни
Его к столбу уж привязал,
Зажег костер, костер вспылал,
И над высокими домами
Понесся черный дым клубами.
Вдруг в небесах раздался глас:
«Свершилось все… на вас, на вас
Страдальца кровь и вопль проклятий.
Погиб, но он погиб за братии».
Народ ужасно застонал,
Кругом костра толпиться стал
И, головы бросая в пламень,
Назад в стенании бежал
И упадал на хладный камень.
Все тихо… Только кровь шумит…
Во сне Жолкевский страшно стонет,
Трепещет, молится… вдруг зрит,
Что он в волнах кровавых тонет.
Душа невольно обмерла;
Сон отлетел: в шатре лишь мгла,
Но он, но он еще не знает,
Что в крупных каплях упадает —
Иль кровь, иль пот с его чела…
* * *
Меж тем, потопленный в туманах,
Козацкий табор на курганах
Спокойно дремлет вдоль реки;
Как звезды в небесах пустынных,
Кой-где чуть светят огоньки;
Вкруг них у коновязей длинных
Лежат рядами козаки.
Напрасно Тясмин быстры воды,
Шумя, в очеретах струит,
Напрасно, вестник непогоды,
Ветр буйный по степи шумит:
Спят сладко ратники свободы,
Их сна ничто не возмутит…
Примечания
Наливайко (с. 151). — Впервые отрывки «Киев», «Смерть Чигиринского старосты», «Исповедь Наливайки» — «Полярная звезда на 1825 г.»; прочие фрагменты — «Вестник Европы», 1888, № 12. Время работы над поэмой: конец 1824 — начало 1825 г.
Главный герой — Северин Наливайко — предводитель казацкого восстания 1594—1596 гг. против польских магнатов. Центром поэмы, видимо, должна была стать «Исповедь Наливайки», лирический монолог, в котором выражена позиция самого Рылеева, что живо чувствовали современники. Об «Исповеди Наливайки» Пушкин писал Рылееву во второй половине мая 1825 г.: «Нахожу отрывок этот растянутым; но и тут, конечно, ты наложил свою печать». Другие отклики на «Наливайко» см.: «Московский телеграф», 1825, № 8 (П. А. Вяземский); «Сын отечества», 1825, № 10 (Н. И. Греч).
Стр. 151. Печерская обитель — один из древнейших русских монастырей в Киеве. Гедимин — великий князь литовский (1316—1341), присоединивший к Литве несколько русских княжеств.
Стр. 153. Чигирин — город в окрестностях Киева, центр «староства» (надела, выделявшегося польским королем в пожизненное пользование польским и украинским магнатам). Аргамак — порода лошадей.
Стр. 154. Лобода Григорий — один из сподвижников Наливайки.
Стр. 157. Страстная неделя — последняя неделя перед пасхой.
Стр. 159. Суремка — украинский музыкальный инструмент.
Стр. 160. Кунтуш — одежда поляков. Жолкевский С. (конец 1540-х — 1620) — коронный польский гетман, подавлявший восстание Наливайки.
Стр. 161. Тясмин — приток Днепра, где произошло крупное сражение между восставшими и войсками короля. Очерет — тростник, камыш.
Кондратий Рылеев
Рылеев, как и его товарищ Каховский, ушёл с военной службы, чтобы полноценно посвятить себя литературе — его перу принадлежат первые образцы так называемой «гражданской поэзии». Помимо поэтических задач, ему приходилось также выполнять обязанности чиновника в разных государственных ведомствах: так, например, Рылеев служил в палате уголовного суда и канцелярии Российско-американской торговой компании.
«Кондратий Фёдорович Рылеев», первая половина 19-го в. Неизвестный художник..
«Кондратий Фёдорович Рылеев», первая половина 19-го в. Неизвестный художник.. Источник: wikipedia.org
За несколько лет до восстания Рылеев возглавил Северное общество декабристов. Он, как выяснилось впоследствии, был одним из главных организаторов бунта, поскольку «участвовал во всех планах для возмущения и давал наставления, как возбудить нижних чинов и действовать на площади».
Не случайно всю вину на допросах Рылеев брал на себя: он пытался оправдать товарищей и снять с них хотя бы часть ответственности. В тюремной крепости поэт нацарапал на стене своё последнее четверостишие: «Тюрьма мне в честь, не в укоризну / За дело правое я в ней, / И мне ли стыдиться сих цепей, / Когда ношу их за Отчизну!».
«Батюшка, помолитесь за наши грешные души, не забудьте моей жены и благословите дочь», — такими были последние слова Рылеева. Впрочем, согласно одной из версий, сорвавшись из-за ошибки палача с верёвки и провалившись внутрь эшафота, Рылеев успел добавить: «Несчастная страна, где они даже не знают, как тебя повесить».
М. А. Бестужев
Казнь Рылеева
Писатели-декабристы в воспоминаниях современников. М., 1980, С. 252–253
...Сорвались1 с петли из пяти висельников точно трое: М. Бестужев, С. Муравьев и третий, ты говоришь, Каховский: я утверждаю — Рылеев. Ты основываешь свое убеждение на словах плац-майора Подушкина, плац-адъютантов и офицера Волкова; но из всех из них свидетельство только Волкова, как единственного личного свидетеля, принять должно; все прочие говорили по слухам. Но как мог знать Волков, кто Каховский, кто Рылеев? У кого он мог спросить об этом? Не у палача же, не у Кутузова же!..
Сверх того тюремная жизнь морально так изменила всех нас, что брат Николай едва признал Рылеева, когда в Алексеевской равелине они бросились друг другу на шею2. И чтоб яснее доказать тебе, что молодой офицер Волков, присутствуя по обязанности на такой страшной экзекуции, при благородстве его чувств (что он тебе потом доказал в Кексгольме), был ошеломлен, был нравственно уничтожен ужасом совершившейся перед его глазами драмы.
В доказательство сему я приведу его же свидетельство, повторенное тобою, что когда висельники сорвались с петли, они приблизились друг к другу и пожали связанные руки на вечное прощание. Они сделать этого не могли по двум очень уважительным причинам. Во-первых, потому, что, упавши, на пороге смерти, они больно ушиблись и были не в состоянии исполнить этого обряда.
Один Рылеев, разбив при падении голову и потеряв много крови, мог подняться и говорить с Кутузовым. Во-вторых, они не могли этого сделать уже потому, что были наряжены перед казнию в какие-то мешки, с круглыми отверстиями на дне, куда просунули головы осужденных и под ногами связали веревкой.
В лихорадочном состоянии своей памяти Волков смешал моменты: точно, это было, но только было в начале казни. Когда осужденных ввели на эшафот, все пятеро ви¬сельников приблизились друг к другу, поцеловались и, оборачиваясь задом, потому что руки были связаны, по¬жали друг другу руки, взошли твердо на доску, которая должна была заставить их умирать дважды; и эта доска, эти веревки не изменили надеждам Незабвенного. Они умерли дважды, может быть, умирали в медленных стра¬даниях тысячелетние минуты, но умерли, погибли, а этого-то только ему и хотелось.
Теперь я тебе хочу привести свои доводы, что третий сорвавшийся с петли был Рылеев, а не Каховский. В тот же день тот же самый плац(-майор) Подушкин посетил меня в Невской куртине. Когда я его спросил:
— Скажите пожалуйста, мы знаем, что повешенных должно быть пять, а мы видели только двух.
— Три сорвались, батюшка, сорвались,— ответил он.
— Кто же сорвался? — спросил я.
— Муравьев-Апостол, Бестужев и еще третий — oн бранился с генерал-губернатором Петербурга.
— Кто же это?
— Ну, право, батюшка, не знаю. Плац-адъютант Трусов положительно сказал, что это был Рылеев. Впоследствии, когда наши дамы прибыли в Читу, Катерина Ивановна Трубецкая и Александра Гри¬горьевна Муравьева подтвердили это. Они говорили, что в тот же день во всех аристократических кружках Петербурга рассказывали как достоверное, сделавшееся из-вестным через молодого адъютанта Кутузова, что из трех сорвавшихся поднялся на ноги весь окровавленный Рылеев и, обратившись к Кутузову, сказал:
— Вы, генерал, вероятно, приехали посмотреть, как мы умираем. Обрадуйте вашего государя, что его желание исполняется: вы видите — мы умираем в мучениях. Когда же неистовый возглас Кутузова «Вешайте их скорее снова...» возмутил спокойный предсмертный дух Рылеева, этот свободный, необузданный дух передового заговорщика вспыхнул прежнею неукротимостью и вылился в следующем ответе: «Подлый опричник тирана! Дай же палачу твои аксельбанты, чтоб нам не умирать в третий раз»3.
Примечания
1Бестужевы, 1951, с. 336–340. Воспоминания Бестужева о казни Рылеева представляют собою особую заметку, написанную мемуаристом в качестве примечания к эпизоду повешения декабристов в изложении И. И. Горбачевского. Запись произведена, по-видимому, вскоре после получения письма Горбачевского с целью уточнения приводимых им сведений. [Горбачевский излагает эпизод так: «Потом после сентенции, в ту ночь, когда его и его товарищей веля из крепости на казнь, я сидел в каземате в то время уже не в Невской куртине, а в кронверке, и их мимо моего окна провели за крепость. Надобно же так случиться, что у Бестужева-Рюмина запутались кандалы, он не мог идти далее; каре Павловского полка как раз остановилось против моего окна; унтер-офицер пока распутал ему и поправил кандалы, я, стоя на окошке, все на них глядел; ночь светлая была. Каре тронулось и, когда через час нас вызвали в каре, тоже идти на казнь, и когда мы пришли за крепость, то перед нами стояла на валу одна виселица с пятью петлями. Это было в два часа ночи с 12 на 13 июля 1826 года. Не знаю, где ты был в это время,— я не успел у тебя спросить; — кажется, вас всех гвардейских офицеров взяли в особенные каре, и вас уже казнили перед своими полками; мне так сказывал Барятинский.
Муравьев-Апостол сорвался с веревки; не знаю, лопнула ли она от тяжести, или сорвалась, но он полетел вниз, когда у них вырвали скамейку из-под ног; он сильно ушибся, кровь лилась с его лица; с ним вместе сорвались, каждый со своей петли, Бестужев-Рюмин и Каховский. Когда их подняли палачи, Муравьев и Бестужев поворотились задом и пожали друг другу руки (руки были связаны назад); Каховский же в это время, пока приготовляли новые петли, ругал беспощадно исполнителя приговора, тут же бывшего генерал-губернатора петербургского Голенищева-Кутузова. Ругал так, как ни один простолюдин не ругался: «Подлец, мерзавец, у тебя и веревки крепкой нет; отдай свой аксельбант палачам вместо веревки и проч.» Их троих вскорости опять вторично повесили.
Говорили и говорят, что Пестель, Рылеев и проч. оторвались,— пустяки,— я это знаю положительно, что Муравьев-Апостол, Бестужев-Рюмин и Каховский были так несчастны, что вытерпели такую муку; Рылеев же и Пестель сразу повисли. Об этом в нашей куртине не только рассказывал сам плац-майор Подушкин и плац-адъютанты, но еще мне рассказывал офицер Волков, бывший при самой виселице во время казни; и все рассказывали в одно и то же слово». Горбачевский И.И. Записки. Письма. Издание подготовили Б. Е. Сыроечковский, Л. А. Сокольский, И. В. Порох. Издательство Академии Наук СССР. Москва. 1963.— М. Ю.]
2В споре о сорвавшихся с виселицы оба мемуариста оказались неправы: см. прим. 8 к «Воспоминаниям о Кронверкской куртине» Цебрикова (с. 426 наст. изд.) . Мемуаристу изменяет память и в описании исполнения приговора: декабристы не могли видеть виселицы с казненными декабристами, так как смертный приговор был приведен в исполнении после экзекуции над остальными осужденными» — М. Ю.].
3О последних словах казнимых см. с. 422 наст. изд. .
Подписаться
Северин Наливайко: его восстание и смерть в Медном быке
21 июня 2020
1181
4 мин
О восстании Северина Наливайко ещё долго с ужасом вспоминала едва не вся Речь Посполитая. Отца Северина насмерть замучили холопы шляхтича Калиновского. И с тех пор затаил он на поляков, католиков и униатов лютую злобу.
Наверное, он с молодости был очень мудрым и дальновидным человеком. Северин сначала отправился в Запорожье, где вместе с казаками совершил несколько походов в Молдавию, где дрался против турок и крымских татар. Он научился воевать, зарекомендовал себя храбрым и умелым воином, научился замечательно стрелять из пушки. Потом вернулся в город Острог, где проживали его мать и брат. Там он нанялся боевым холопом к князю Константину Острожскому. Здесь он учился «правильному» бою, который ведёт регулярная польская армия. Случалось, он «шалил» - устраивал налёты на поместья шляхтичей-католиков, на что православный Острожский смотрел сквозь пальцы.
А потом, когда Наливайко решил, что созрел для больших дел, поднял восстание. Именно так – поднял легко и просто. К этому времени простой люд Украины и Белоруссии был настроен резко против шляхты и католичества. Надо признать, шляхта того заслуживала – эксплуатация православного крестьянства процветала жесточайшая. Известно же: холоп ещё своего помещика какое-то время готов терпеть. Если же помещик к тому же и говорит на чужом языке, и молится богу по-другому – тут и воспринимается он с большим озлоблением. По сути, на одной земле соседствовали две цивилизации, которые не понимали и не воспринимали друг друга, однако при этом обе считали землю своей родной. В этих условиях довольно оказалось одной искры, чтобы полыхнул пожар.
Роль такой искры взял на себя Северин Наливайко. Восстание началось в 1595 году, и мгновенно охватило весь север Украины и значительную часть Белоруссии. Две с половиной тысяч казаков, которые объединились под бунчуком Северина, сами не смогли бы ничего поделать против исполинской Речи Посполитой. Однако это ядро повстанческой армии поддержали нереестровое казачество и православное крестьянство. А когда Наливайко объединился с запорожцами, которых привёл атаман Григорий Лобода, Краков всполошился по-настоящему.
Между тем Наливайко попытался уладить вопрос по-хорошему. Он написал королю Сигизмунду письмо, в котором предлагал устроить казацкое государство – независимое, но союзное Речи Посполитой. В ответ Сигизмунд отозвал с шведской войны коронного гетмана Станислава Жолкевского и поручил ему возглавить борьбу с бунтовщиками.
Сколь бы ни были сильны повстанцы, а только вооружённой толпе с регулярной армией совладать удаётся нечасто. Так случилось и с армией атамана Лободы, которому Наливайко после объединения основных сил уступил общее руководство, оставив за собой роль идейного вдохновителя. Одержав несколько частных побед, повстанцы, тем не менее, вынуждены были отступить за Днепр, где организовали военный лагерь, по казачьему обычаю окружившись возами в четыре ряда. Две недели отбивались они от врагов…
А потом случилось то, чем чаще всего и заканчивались народные восстания. Несколько казаков-изменников схватили Северина Наливайко, Григория Лободу, Матвея Шаулу и других предводителей, и выдали их Жолкевскому. Только на снисхождение за своё вероломство они рассчитывали напрасно. Почти всех захваченных в плен участников восстания безжалостно казнили. Что же касается самого Северина, его доставили в Краков, где долго, в течение двух лет, мучили и пытали, пока в 1597 году не предали смерти – зажарили в медном быке.
***
Это ж просто кошмар, насколько изобретательным становится человек, когда желает помучить свою жертву. Игры кошки с пойманным и придушенным мышонком – это невинный лепет по сравнению с тем, что вытворяет человек с ближним своим!
Фаларидов бык, иначе Сицилийский или Медный бык – одно из самых лютых изобретений цивилизации, созданных для мучительной казни. Хотя, разве ж можно сказать «одно из самых лютых»?.. Как будто какие другие более гуманные… Просто жуткое по лютости своей!
Есть на Сицилии городок Агригент. Два с половиной тысячелетия назад здесь правил тиран по имени Фаларид или Фаларис. Он отличался невероятной жестокостью. Но просто убить человека, которого он обрёк на смерть, Фалариду казалось недостаточно. И он нанял афинского медника Перилла, или Перилая, чтобы тот изготовил ему орудие казни необыкновенное. Так на свете появилось это жуткое изобретение.
Представьте себе медное изваяние быка, изготовленного в натуральную величину с максимальной натуральностью. Внутри он полый. Несчастного обречённого засовывали в эту камеру через дверцу в боку или в спине быка, запирали его. А потом разводили под быком костёр. Человек буквально зажаривался внутри. К тому же жар можно было регулировать, чтобы жертва мучилась подольше. Более того! Конструкция быка была устроена так, что из ноздрей его валил дым, а через специальные отверстия далеко окрест разносились вопли несчастного, максимально усиленные.
Это о нём писал Данте в своей бессмертной поэме:
И, хоть он был всего лишь медь литая,
Страдающим казался существом
Изобретение Фаларис испытал на самом же создателе этого монстра, на афинском меднике Перилле, который и стал первой его жертвой. Тиран остался вполне доволен результатом.
А потом в 554 году случился переворот, в результате которого Фалариса сверг Телемах. И теперь уже сам вчерашний тиран оказался внутри быка, который навеки остался с его именем. Слава Герострата… Кто бы его помнил, если бы не жуткий Медный бык!
Да, создателей этого орудия казнили. Однако их детище уже отправилось в мир людей! Его использовали для казни христиан в Древнем Риме, в его раскалённом чреве в жутких муках умирали еретики в Средние века, его взяли на вооружение каты Речи Посполитой для уничтожение православных казаков, поднявшихся на борьбу за свои права.
(Считается, что именно восстание Северина Наливайко взял за историческую основу повести «Тарас Бульба» Николай Гоголь).
(Отрывок из романа «Кривоустовы»)
Подпишитесь на канал,
чтобы не пропустить новые публикации
Подписаться
С подпиской рекламы не будет
Подключите Дзен Про за 159 ; в месяц
Мы используем файлы cookie для улучшения работы сайта. Оставаясь на сайте, вы соглашаетесь с условиями использования файлов cookies. Чтобы ознакомиться с Политикой обработки персональных данных и файлов cookie, нажмите здесь.
