Нынешние политики будут прокляты потомками, как те, кто позволил Гитлеру завоевать Европу в прошлом веке.
Но русское рабство будет пострашней Третьего рейха.
Европа снова делает вид, что ничего не происходит. Это её любимая роль — роль культурного свидетеля катастрофы. Белые фасады, аккуратные бюджеты, моральные резолюции без последствий.
В этом театре приличий всегда есть удобная ложа, из которой хорошо видно чужую боль — и совсем не слышно собственную совесть.
Политики сегодняшней Европы уверяют, что они «избегают эскалации», «ищут баланс», «сохраняют диалог».
Ровно теми же словами, с тем же холодным рвением, их предшественники когда-то объясняли, почему нельзя мешать Гитлеру. Тогда тоже говорили о мире, стабильности и экономике. Тогда тоже надеялись, что зло насытится само.
История не повторяется буквально — она мстит стилем.
Европа боится войны, но не боится позора. Боится инфляции, но не боится рабства. Боится потерять комфорт, но не боится потерять будущее.
Она готова платить за газ, за нефть, за иллюзию нормальности — и не готова платить за свободу. Потому что свобода требует риска, а Европа давно живёт в режиме страховки от истории.
Русское рабство, которое сегодня расползается за пределы России, — это не танки как таковые.
Это система. Это идея, что человек — расходный материал, правда — враг, а сила всегда права.
Третий рейх был чудовищем откровенным, прямым, кричащим.
Русское рабство куда опаснее: оно серое, вязкое, притворяется «традицией», «суверенитетом», «особым путём». Оно не марширует — оно подтачивает. Не захватывает — заражает.
И Европа снова выбирает не видеть.
Она убеждает себя, что диктатура — это «внутреннее дело», что агрессия — это «сложный конфликт», что миллионы порабощённых — это «культурная специфика». Она торгуется с тьмой, как с поставщиком, забывая, что тьма всегда продаёт в долг — а расплачиваться будут дети.
Через двадцать, тридцать лет европейские школьники будут читать учебники, в которых сегодняшние имена окажутся рядом с позорными формулировками: «не решились», «не вмешались», «не хотели провоцировать».
Их спросят: как вы допустили?
И оправдания будут звучать жалко и фальшиво, как они звучат всегда, когда история выносит приговор.
Европа думает, что ад — это где-то далеко, за границей. Но ад начинается с компромисса со злом.
С привычки не называть вещи своими именами.
С готовности жить рядом с рабством, если оно не шумит слишком громко.
Самое страшное наследство — не война.
Самое страшное наследство — нормализованное зло. Европа оставляет своим детям именно его.
Мы используем файлы cookie для улучшения работы сайта. Оставаясь на сайте, вы соглашаетесь с условиями использования файлов cookies. Чтобы ознакомиться с Политикой обработки персональных данных и файлов cookie, нажмите здесь.
