Предыдущие главы.
1.Эволюция взглядов Ф. Ницше на греческую трагедию (http://proza.ru/2024/01/02/1506)
Продолжение: http://proza.ru/2025/12/08/2026
2. Ницше, Дарвин, Шопенгауэр (http://proza.ru/2020/08/14/1392)
3. Натурфилософия Ницше (http://proza.ru/2025/07/20/1573)
4. Ниспровержение морали (http://proza.ru/2025/08/03/1345)
5. Происхождение видов и синдром доместикации ( http://proza.ru/2025/08/07/2009)
6. Гомер и классическое образование ( http://proza.ru/2026/01/03/291)
7. Неврология Ницше ( http://proza.ru/2026/01/19/438 )
Теперь, после всего сказанного ранее, мы можем взять за одну из самых непонятых книг Ницше — за книгу «Антихрист», ложные толкования которой возникают как при переводе, так и при прочтении оригинального текста. Книга не была издана при сознательной жизни Ницше, по сути, она была лишь черновиком, поэтому во многих утверждениях ощущается явный недостаток ссылок на первоисточники. Вместе с тем, в книге делается ряд смелых заявлений по поводу подлинного учения Христа и личности Иисуса, которые кажутся ничем не обоснованными предположениями. Вместе с тем, современные еврейские филологи, анализируя текст Нового Завета, порой приходят к выводам, похожим на те, к которым пришёл Ницше. Стало быть, и Ницше опирался на свои хорошие знание иврита и мог сравнивать текст Писания на иврите и на греческом, чтобы понять, какие ошибки были допущены при переводе Писания на греческий. Ведь христианство опиралось именно на греческий текст Писания, во всяком случае, со времён первых Вселенских соборов. Также хорошо известно, что греческие переводчики при переводе Нового Завета брали за основу уже существующий к тому моменту перевод на греческий Ветхого Завета. По воле египетских правителей Птолемеев был совершён перевод Ветхого Завета на греческий, перевод этот, как известно, изобиловал многочисленными ошибками. Но не будем забегать вперёд, и будем двигаться по порядку, ибо книга "Антихрист" во многом разделяет судьбу Ветхого Завета, и часто переводится и понимается ошибочно.
Например, уже в самом начале книги мы находим рассуждения Ницше о сострадании: «Если измерять сострадание ценностью реакций, которые оно обычно вызывает, то опасность его для жизни станет еще очевидней. Сострадание вообще перечеркивает закон развития, который есть закон подбора. Оно сохраняет то, что созрело для гибели, оно защищает в пользу обездоленных и осужденных жизнью; благодаря обилию неудачного всякого рода, которое оно удерживает в жизни, оно придает самой жизни мрачный и сомнительный вид. Осмелились назвать сострадание добродетелью (в каждой благородной морали оно считается слабостью)...»[Ницше, 2009, § 7 ]. Русским словом "благородный" переводится немецкое vornehmen, которое по смыслу вроде бы соответствует и действительно означает благородный, но больше именно в сословном смысле, благородный, как знатный. Например, в книге "Так говорил Заратустра" Ницше употребляет уже совсем другое слово в значении благородство — der Adel. "„Von Ohngef;hr“ — das ist der ;lteste Adel der Welt, den gab ich allen Dingen zur;ck, ich erl;ste sie von der Knechtschaft unter dem Zwecke". («Случайно» — вот древнейшее благородство в мире, которое я вернул всем вещам, я освободил их от рабства цели) [Nietzsche, 1988, KSA 4: 209] . А как я уже говорил выше, случайность имеет ключевое значение для Ницше и его концепции воли, как и для концепции воли Шопенгауэра. Стало быть der Adel — это есть истинное благородство для Ницше, к которому он стремится, а der Vornehme — это скорее именно знатность.
В английском переводе всё ещё хуже, там эта мораль знати часто превращается в superior moral — в высшую мораль, что является грубейшей ошибкой, благо, что перевод Кауфмана всё-таки остановился на варианте Master morality. Но и Кауфман по ошибке говорил, что Master morality — это мораль избытка [Kaufmann, 1974, 211-227]. Вместе с тем, в предыдущих главах было уже хорошо показано, что высший человек и элита, живущая по принципу морали господ, — это далеко не одно и тоже. В морали господ сострадание действительно считалось слабостью, но это не значит, что Ницше является сторонником этой морали в противовес христианской морали, которая опирается в первую очередь на сострадание. Здесь скорее имеет место игра слов, поскольку vornehmen — это ещё и немецкий глагол, который переводится как "делать" в значении предпринимать, совершать активные действия. В других сочинениях Ницше использует термин Herrenmoral для обозначения морали господ, а не vornehmen Moral. То есть, в нашем случае он хочет подчеркнуть, что сострадание вредно именно для активных действий, которые происходят согласно инстинкту, без полного осознания и оглядки на угрызения совести. С этим согласятся и моралисты. Но при этом инстинкт может быть разным, как высшим, как низшим, и оба они могут руководить человеком, который что-то предпринимает, не очень это обдумывая, на свой страх и риск. Но только в случае высших инстинктов мы имеем торжественное утверждение жизни, тогда как низкие инстинкты представляют собой декадентские инстинкты нисходящей жизни. Сострадание заставляет осмысливать, осознавать, в конечном итоге заставляет брать только на себя авторство всех поступков своего тела, но только в том случае, когда оно чрезмерно, когда оно считается главной добродетелью. Ведь на исповеди главное не то, действительно ли человек виноват в том, что он сделал или нет, а то, насколько он сострадает жертве, и в конечном итоге его сострадание должно пересилить истину (например, истину того, что он лишь выполнял приказ), и заставить его наказывать только одного себя за то, что случилось с жертвой. "Исходя из инстинкта жизни, можно бы было в самом деле поискать средство удалить хирургическим путём такое болезненное и опасное скопление сострадания, какое представляет случай с Шопенгауэром (и, к сожалению, весь наш литературный и артистический decadence от Санкт-Петербурга до Парижа, от Толстого до Вагнера)..."[Ницше, 2009, § 7 ].
Самая крупная жемчужина книги "Антихрист" содержится вот в этом отрывке: "Ни мораль, ни религия не соприкасаются в христианстве ни с какой точкой действительности. Чисто воображаемые причины (“Бог”, “душа”, “Я”, “дух”, “свободная воля”, — или даже “несвободная”); чисто воображаемые действия (“грех”, “искупление”, “милость”, “наказание”, “прощение греха”). Общение с воображаемыми существами (“Бог”, “духи”, “души”); воображаемая наука о природе (антропоцентрическая; полное отсутствие понятия о естественных причинах); воображаемая психология (явное непонимание самого себя, толкование приятных или неприятных всем общих чувств — как, например, известных состояний nervus sympathicus — при помощи символического языка религиозно-моральной идиосинкразии, — “раскаяние”, “угрызение совести”, “искушение дьявола”, “близость Бога”); воображаемая телеология (“Царство Божье”, “Страшный суд”, “вечная жизнь”). Этот мир чистых фикций сильно отличается не в свою пользу от мира грёз именно тем, что последний отражает действительность, тогда как первый извращает её, обесценивает, отрицает. Только после того, как понятие “природа” было противопоставлено понятию “Бог”, слово “природный”, “естественный” должно было сделаться синонимом “недостойный” — корень всего этого мира фикций лежит в ненависти к естественному (действительность!); этот мир есть выражение глубокого отвращения к действительному... И этим всё объясняется. У кого единственно есть основание отречься от действительности, оклеветавши её? — У того, кто от неё страдает. Но страдать от действительности — это значит самому быть неудачной действительностью... Перевес чувства неудовольствия над чувством удовольствия есть причина этой фиктивной морали и религии, а такой перевес даёт содержание формуле decadence..."[там же, § 15 ].
Только поняв разницу между миром фикции и миром грёз, мы сможем понять всё, что далее Ницше пишет про личность Иисуса. Свой идеал Ницше находил в дикой природе, мир грёз — это мир искусства, как подражания природе, понимаемой исключительно как царство изобилия и бессознательной щедрости. Мир фикции — это идеал, который вообще находится вне природы и всего живого, чистая абстракция, которая может быть понята только через отрицание земного бытия и земной жизни.
Главное утверждение касательно личности Иисуса заключается в том, что тот в полной мере не осознавал, насколько опасным его учение является для господствующих на тот момент у иудеев тенденций. Вообще, как я уже говорил, главное возражение Ницше против аскетических учений заключалось в том, что эти учения постоянно пытаются как-то истолковывать историю, давать оценки исторических событиям и личностям, и все эти оценки, как правило, оказываются ошибочными, грубыми, а порой и клеветническими. Для аскета не существует бессознательно щедрого инстинкта, для него инстинкт — это всегда стремление к захвату и присвоению, стало быть, инстинкт — это источник зла, а стремление к осознанности, раскаяние, искупление — это благо. Поэтому, когда аскеты начинают рассуждать об истории, они очень многих правителей незаслуженно записывают в тираны или описывают их, как людей порочных, поскольку они не раскаивались и следовали инстинктам. Если бы был возможен такой аскетизм, который не давал бы оценок, полностью изолированный от мир, то, думаю, Ницше всецело бы приветствовал такой аскетизм. Но увы, требовать такого — это значит хотеть слишком многого, и самое большое, что мы можем требовать — чтобы аскетизм находился вне исторического контекста. Вот личность Иисуса и его оригинальное учение, как утверждает Ницше, как раз представляет такую форму аскетизма, полностью находящуюся вне исторического контекста. Даже когда нам кажется, что Иисус цитирует Ветхий Завет, позже выясняется, что он цитирует не точно, а порой и вовсе приписывает то, чего в Ветхом Завете не говорится. Как, например, в знаменитом отрывке: «Вы слышали, что сказано: „люби ближнего твоего и ненавидь врага твоего“. А Я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас…» (Мф. 5:43–44).
Но в Ветхом Завете ничего не про то, что нужно ненавидеть своих врагов. Очевидно, Иисус цитирует вовсе не древнее Писание, а кого-то из своих современников, книжников и фарисеев. Предписание «ненавидь врагов своих» действительно звучит очень по-фарисейски. И Иисус не говорит, что это неверное толкование древнего Писания, не обвиняет фарисеев в искажении священного текста, а принимает их интерпретацию, но опровергает содержание, предлагая нечто противоположное принципу «ненавидь врагов своих». Это подчёркивает, насколько Иисус находятся даже вне ветхозаветного исторического контекста. Ницше настаивает на том, что Иисус изначально был аскетом, безразличным к вопросам истории, и лишь затем усилиями апостола Павла был включён в исторический контекст. Действительно, послания апостола Павла, особенно его «послание к римлянам» помещает фигуру Иисуса и даже сам факт его мученичества строго в исторический, ветхозаветный и глобальный контекст. Но про реформы Павла чуть позже. Сейчас важно понять, почему Иисус даже с таким умеренным аскетизмом был обречён, по мнению Ницше. Дело в том, что он появился в эпоху, беременную гением искусства, во время такой упорной национально-освободительной борьбы народа часто воля к мощи достигает чистых форм Воли, рождая на свет потрясающие произведения искусства. А как помним, высокое, гениальное искусство — это как раз то, что временно избавляет человека от скуки, от зависти, от необходимости постоянно желать, оно даёт избавление и блаженство, которое также предлагают аскеты, но другим способом. При этом аскетизм находится в антагонизме с высоким искусством, аскеты, как правило, всегда с жестом осуждения рассуждают от искусстве и выдающихся творцах, видя в них лишь проповедь инстинктивного поведения, то есть, порока. Поэтому, есть эпохи, в которых аскет, святой будет неуместен в любой виде, его осуждающий жест в адрес искусства будет препятствовать плодоношению культуры, которая под гнётом завоевателей, сопротивляясь против огромного давления, способна достигать высших целей, каких может добиваться воля к мощи. Внешнее давление, цензура, сопротивление — это почти обязательное условие для великого искусства. Если аскет возникает в такой исторической эпохе, от него избавляются. Часто достаточно того, чтобы народ не шёл за аскетом, чтобы власти могли с ним беспрепятственно расправиться. Ницше здесь употребляет по отношению к Иисусу термин «идиот», видимо, в значении Достоевского, то есть, аскет, находящийся вне исторического контекста, безразличный к истории, и всё-таки, у ту эпоху неуместный и потому антисоциальный [там же, § 29–32 ]. Вместе с тем, Ницше говорит, что Иисус умер слишком рано, проживи он чуть дольше, он бы сам отказался от своего учения. То есть, надо думать, Иисус увидел бы, что искусство делает то же самое, чего он пытался добиться своей проповедью, это изменило бы его отношение ко многим вещам.
Ницше сравнивает христианство с буддизмом, и сравнение это идёт явно в пользу буддизма. "Осуждая христианство, я не хотел бы быть несправедливым по отношению к родственной религии, которая даже превосходит христианство числом своих последователей: по отношению к буддизму. Обе принадлежат к нигилистическим религиям, как религии decadence, и обе удивительно непохожи одна на другую. Теперь их уже можно сравнивать, и за это критик христианства должен быть глубоко благодарен индийским учёным. Буддизм во сто раз реальнее христианства, — он представляет собою наследие объективной и холодной постановки проблем, он является после философского движения, продолжавшегося сотни лет; с понятием “Бог” уже было покончено, когда он явился. Буддизм есть единственная истинно позитивистская религия, встречающаяся в истории; даже в своей теории познания (строгом феноменализме) он не говорит: “борьба против греха”, но, с полным признанием действительности, он говорит: “борьба против страдания" [там же, §20].
Итак, важно понимать, что буддизм в понимании Ницше — это тоже нигилистическая религия, это значит, что он понимает земной мир как царство дефицита. Жизнь — это страдание от дефицита, желание и есть страдание. При этом душа возрождается снова и снова в новом теле, но это не вечное возрождение другим, это вечная изменчивость, такая же, как в христианском аду, где грешник мучается потому, что в каждый момент он не равен себе, он уже другой. Спасение буддисты видят в особом состоянии несуществования, который понимают как нирвану. Здесь исчезает дефицит и страдания от дефицита, невозможны и страдания от скуки. Впрочем, в нирване и этого нет, ибо там скорее ничего нет. В религиях обычно мир скуки олицетворяют боги. Боги не знают дефицита и борьбы за дефицит, они страдают только от скуки. Но в буддизме уже нет богов, там есть только нирвана, но нирвану можно понять, как такое же состояние, в котором находятся в религиях боги. Состояние вечного изобилия. И самое важное, как утверждает Ницше, у буддистов нет рессентимента.
"Поэтому именно он не требует никакой борьбы с теми, кто иначе думает; его учение сильнее всего вооружается против чувства мести, отвращения, ressentiment (“не путём вражды кончается вражда” — трогательный рефрен всего буддизма). И это с полным правом: именно эти аффекты были бы вполне нездоровы по отношению к главной, диететической, цели. Если он встречает духовное утомление, которое выражается в слишком большой “объективности” (т. е. в ослаблении индивидуального интереса, в потере “эгоизма”), он с ним борется тем, что придаёт даже и вполне духовным интересам строго личный характер. В учении Будды эгоизм делается обязанностью. “Необходимо одно: как тебе освободиться от страданий”, — это положение регулирует и ограничивает всю духовную диету"[там же].
Конечно, тут нужно учитывать, что мы имеем дело с черновиком, и терминология может быть ещё неточной. Безусловно, в буддизме есть рессентимент, как и во всякой аскетической религии. Как вообще можно представить жречество, монашество без навязывание всем авторства поступков своего тела. Ницше тут хочет сказать, что буддизм не имеет исторического рессентимента. И действительно, среди прочих аскетических религий буддизм представляет собой уникальное явление, а именно, он не пытается погрузиться в исторический контекст, не даёт оценку исторических событиям и личностям. Да и сам принц Гаутама Будда, будучи представителем правящей династии и выходцем из касты воинов, крайне дистанцируется от рассуждений о политики и истории. Возможно, это как раз связано с его высоким происхождением, он не хочет порочить своих предков, свою династию и своих предшественников, поэтому воздерживался от рассуждений об истории, ограничиваясь лишь притчами. Собственно, что такое притча, и почему сам Иисус использует язык притч? Притча — это здесь некий внеисторический рассказ. Какой-то сын в какой-то неназванной стране покинул своего отца, потом раскаялся и вернулся — вот содержание притчи о блудном сыне. Событие максимально абстрагировано от политического и исторического контекста. Часто ли такой приём используют пророки Ветхого Завета? Нет, в Ветхом Завете часто проповедь имеет подчёркнутый исторический контекст, сравнивает царей Египта и Иудеи, упоминает Моисея и Ноя, отсылки, как правило, делаются к каким-то персонажам из иудейской истории. Притчи если и возникают в Ветхом Завете, то как исключение, как большая редкость и точно не как главный способ донести проповедь. Но если мы возьмём буддизм, возьмём проповедь Гаутамы Будды, то увидим там такой же отрыв от исторического контекста и проповедь притчами, как и у Иисуса. То есть, по манере проповедовать Иисус максимально близок именно к буддизму, а не к Ветхому Завету.
Впрочем, это вовсе не значит, что Иисус был кем-то вроде будды на иудейской почве. Да, если бы его ученики следователи его оригинальному учению, по мнению Ницше, они скорее пришли бы к некоторой форме буддизма. Но Ницше идёт дальше, когда анализирует личность Иисуса и приходит к выводу, что сам он не был сознательный аскетом, а весь его образ жизни в некоторой степени представлял собой физиологический феномен, который напоминал внешне аскетизм, но не был результатом сознательного выбора. На это указывает многое и в частности тот факт, что Иисус никак не порицает искусство и всевозможные зрелища, хотя в буддизме это присутствует, например, Сигалавада-сутта содержит места, где Сигала Будда перечисляет порочные вещи, от которых следует воздерживаться. Среди них — частое посещение театральных зрелищ, а также увлечение танцами, музыкой и пением. Так же существуют известные ограничения на подобные занятия для верующих в полнолуние и новолуние. Рессентимент возможен без аскетического идеала, он и возник раньше, и поначалу представлял лишь убеждённость, что те, кто причиняют нам вред, делают это осознанно и всегда являются авторами поступков своих тел. Лишь затем такой же рессентимент был распространён на самого себя. Рессентимент, также как опирается на веру в исключительность и богоизбранность именно человеческого вида, откуда вытекает порочность и богопротивность прочих видов. Но аскетизм ещё пытается как-то доказывать эту веру. Собственно, аскетическое поведение нужно как раз как доказательство того, что человек может подавить, преодолеть желания, навеянные скукой, своим примером аскет демонстрирует, что человек и только человек может преодолеть страсть. Рессентимент, отдельный от аскетизма, не утруждает себя подобного рода доказательствами, а рассматривает исключительность человеческого вида, как очевидную истину, как то, в чём невозможно сомневаться. При этом такой рессентимент также может быть историческим или совершенно внеисторическим. Исторические формы рессентимента больше всего выражены в марксизме и его материалистическом понимании истории. Весь «Манифест коммунистической партии» — это манифест такого исторического рессентимента, который всё предшествующую человеческую историю рассматривает, как историю угнетения и несправедливого распределения имущества. Но и в целом просвещение разделяет подобный взгляд на историю. При этом, если христианство ещё, когда рассматривало предшествующую историю, как историю греха, не верило в возможность искупления на земле, только на небесах, то просвещение, полагая всю предшествующую историю порочной, при этом постулирует, что со временем происходит избавление от пороков и вместе с тем искупление предшествующей истории. Например, таким искуплением можно рассматривать современный антиколониализм. Современная европейская цивилизация якобы искупает свою вину перед теми народами, что прежде колонизировала. Но для данной темы сейчас интереснее рессентимент, который свободен не только от аскетического идеала, но и от исторического контекста, которого, по мнению Ницше, и придерживался Иисус. В наше время примером такого рессентимента стало учение экзистенциализма, если его можно рассматривать, как отдельное учение.
В экзистенциализме превосходство человеческого вида является первым постулатом, в котором не сомневаются, который принимают безоговорочно и без доказательств. Экзистенциализм интересным образом обыгрывает рессентимент, совершенно выключая его из истории. Теперь мы не приписываем действиям вокруг деятеля, мы своим действиям приписываем, навязываем деятеля, себя принуждаем к авторству поступков своего тела, и тем самым мы делаем себя свободными, даже если мы в цепях. Центральной идеей для экзистенциализма становится именно свобода через принятие на себя авторства поступков своего тела. Полагание себя свободным, принятие на себя авторства за инстинктивное поведение словно нейтрализует случайность, нависающую над человеком, словно Дамоклов меч. «Важно не то, что сделали из человека, а то, что он сам делает из того, что из него сделали», – говорит Жан Поль Сартр [Sartre, 1952, 55]. Сартр полагает случайность исключительно чем-то внешним, выносит её за рамки инстинктов, внутренняя мотивация человека полагается исключительно осознанной, человек обречён делать свободный выбор, тем самым он освобождается от гнетущих внешних обстоятельств, он больше не марионетка обстоятельств, при том, что его способность влиять на эти обстоятельства сильно ограничена. Когда Сартр утверждает, что экзистенциализм — это гуманизм, он фактически каждого человека полагает автором всех поступков своего тела. Ведь исповедь подразумевает и искупление, посвящение себя людям, самоотдачу. Под гуманизмом понимается главным образом посвящение себя людям, в таком случае экзистенциализм Сартра представляет собой такое же посвящение себя людям [Сартр, 1989, 319–344]. Более того, церковь и исторический контекст как раз могут отвлекать от этой задачи и быть помехой на пути к экзистенциальной свободе. Они, и в целом метафизика, могут способствовать переложению авторства за поступки своего тела с себя на других, элементарно ссылаясь на классовую, историческую предопределённость или на божественную предопределённость. Не случайно в протестантизме, где со времён Мартина Лютера стали уделять такое внимание доктрине предопределения, исчез католический обряд исповеди в своих грехах наедине со священником. Теперь исповедаться стали без фабулы конкретного греха, просто говоря «грешен в прелюбодеянии» или в «грешен в воровстве», перед всей общиной. Прежде важна была фабула греха, исповедующийся должен был уточнять, кого возжелал, или, что украл в случае воровства. Впрочем, католичество и православие тоже далеки от экзистенциального вопрошания и значительно погружены в исторический контекст и метафизическое предопределение.
По Хайдеггеру, это вообще в целом есть то, что делает метафизика, вне зависимости от её связи с религией: пытается через какой-то детерминизм избавить человека от авторства поступков его тела. Стало быть, впадение в такое заблуждение отказа от авторства начинается задолго до христианской церкви, ещё с Платона и с античной философии. То, что Хайдеггер называет забвением бытия, фактически означает, что на первое место выходит метафизический вопрос о потусторонних причинах мира, заслоняющий собой вопрос о бытии, то есть о принятии на себя авторства за все поступки своего тела. Хотя, это не значит, что с господством метафизики человек перестал таким автором быть. Вся концепция рухнет, если признать, что в какой-то момент истории человек не был автором всех поступков своего тела. Но метафизика по Хайдеггеру отвлекает от этого авторства, например, постулируя некоторое потустороннее бытие, как небеса или мир идей, на который так или иначе переносится часть ответственности за поступки человека. Человек словно делегирует этим небесам часть своей ответственности за поступки своего тела, например, через концепцию первородного греха или божественной власти короля. От всех прочих мыслителей экзистенциального толка Хайдеггера отличает то, что он единственный, кто попытался выйти из моральной парадигмы Платона, но, что интересно, полностью сохранил экзистенциальные выводы из такой парадигмы Платона, полагая, что идея авторства всех поступков своего тела зародилось задолго до Платона. Более того, платоновская концепция потустороннего мира идей как раз полагается отклонением от этой идеи авторства. Это отклонение Хайдеггер называет ещё забвением бытия. Французские экзистенциальные авторы в большей степени следуют Платону, у которого инстинкт, бессознательное поведение — это источник греха и порока, а осознанность — это главная добродетель, Хайдеггер идёт гораздо дальше, когда утверждает, что понимать инстинкт так — это уже ошибка, отклонение и забвение бытия. Он снова возвращает дикой природе невинность, утверждая, что бессознательность животных вовсе не делает их по определению несчастными, как бессознательное поведение человека не делает несчастным его, наоборот, человек может чувствовать себя очень довольным в таких обстоятельствах, когда не нужно делать выбор, он не будет только свободным. Он будет марионеткой внешних сил и обстоятельств, о которых не имеет никакого представления. Он счастлив случайно и также случайно может стать несчастен. Но, в отличии от животных, как утверждает Хайдеггер, такое бессознательное поведение человека не является невинным, поскольку животные не знают, что могут быть свободными, человек же в глубине души всегда знает это, и потому может осознать забвение бытия как ошибку.
Важно, что забвение бытия у Хайдеггера — это не интеллектуальная ошибка, это судьба, человек поддаётся этой ошибке, поскольку чувствует себя комфортно в таком состоянии и потому, что это в конечном итоге соответствует человеческой природе. Этим концепция Хайдеггера отличается от концепции Сартра, который отказ от ответственности рассматривает именно как невежество, как ошибку ума. Поэтому для Хайдеггера, в отличие от Сартра, гуманизм вовсе не означает авторства за поступки своего тела, гуманизм (от лат. homo – человек), вера в возможность интеллектуального преодоления метафизики сама чревата впадением в метафизику, поскольку в целом человеку экзистенциально свойственно как раз укореняться в метафизике, а не преодолевать её [Хайдеггер, 1993, 192–220]. У Хайдеггера такое впадение в метафизику и преодоление её — это исторические события, тогда как у Сартра они безразличны к ходу человеческой истории.
Хайдеггер буквально пишет: «...Только из истины бытия можно помыслить существо святого. Только из существа святого можно помыслить существо божественного. Только в свете существа божественного можно помыслить и сказать, что должно именоваться словом “Бог”» [Хайдеггер, 1993]. То есть, он понимает священное радикально не метафизически, но именно так, как по мнению Ницше, понимал его сам Иисус. Хотя, сам Хайдеггер, конечно, опирается здесь не на Иисуса, а на более древних мыслителей, греческих философов до Платона. По его мнению, они как раз выражали всю полноту бытия, они полностью полагали себя авторами поступков своих тел. И это как раз в эпоху, когда древние греки повсеместно практиковали гадания на судьбу, по Хайдеггеру, это самое элементарное делегирование с целью снятия с себя ответственности за поступки своего тела. Например, ядро греческого мира составляли храмы, предсказывающие будущее, в какой-то момент наиболее значимым среди них стал Дельфийский храм. Многие политики и полководцы обращались в этот храм, чтобы получить предсказание и тем самым освободить себя от ответственности делать выбор. Или, например, перед тем, когда полководец в Античности сомневается, стоит ли ему вести армию в атаку или нет, он часто прибегает к гаданиям по птицам или органам жертвенных животных. Если следование гаданиям привело его к поражению, это частично снимает с него ответственность за поражение, часть ответственности перекладывается на богов, если же следование гаданиям привело к победе, то и здесь полководец должен разделить часть своей славы с богами, тем самым он не будет слишком возвеличивать себя над соотечественниками. Трудно переоценить важность таких гаданий в политической системе Античности, они в значительной степени снимали напряжённость, возникающую от политической борьбы как внутри, так и между греческими государствами. Боги вовлекались в политику и как бы становились третейскими судьями, ветвью власти, которая не давала прочим ветвям власти обрушится. Если человеческие решения ещё можно было оспорить, то божественные не подвергались апелляции. С принятием христианства такие гадания и жеребьёвки были запрещены, как запрещены они во многих религиях. И всё-таки, Хайдеггер не смотрит на это, как на решение проблемы и не полагает раннюю церковь пребывающей во всей полноте бытия, в отличие от греческих философов. И в этом нет противоречия, поскольку здесь получается, что запрет гаданий — это попытка интеллектуально навязать другим авторство поступков своего тела, тоже самое, что делает Сартр со своим гуманизмом. Хайдеггер же полагает это бессмысленным, забвение бытия не исправить через интеллектуальные упражнения или практику веры, а попытки сделать это как раз ещё больше повергнут в это забвение. А вот решимость философа, противостоящего такому забвению окружающих и не боящегося выйти из этого забвения как раз может стать отличным примером, вдохновляющим других. Поэтому по мнению Хайдеггера, греческие философы до Платона в самый разгар религиозных гаданий и всевозможных уклонений от авторства за поступки своего тела как раз смогли иметь решимость порвать со всем этим и постичь бытие во всей его полноте, нерешительность окружающих словно пробудила их решимость.
Именно поэтому Хайдеггер так аккуратно, можно сказать, ювелирно обходился с языком. Использование общеизвестных терминов, которые к тому же возникли уже после Платона, чревато впадением в забвение бытия, эти слова словно несут на себе печать метафизики. Из-за этого язык Хайдеггера кажется таким сложным и запутанным. В конце концов, Хайдеггер начинает искать полноту бытия или намёк на неё уже не в философии, а в мифе и в поэзии. Здесь может показаться противоречие, поскольку многие персонажи греческих мифов обращаются к предсказателям и вопрошают о своей судьбе. Но Хайдеггер утверждает, что существует два типа такого вопрошания и два типа предсказаний, и поздний, связанный с Дельфийским храмом — это уже вырожденный тип вопрошания. Более ранний тип вопрошания по Хайдеггеру — это обращение к прорицателю не для того, чтобы делегировать ответственность богам, а, наоборот, греческие герои пытаются таким способом узнать свою ответственность, которую примут с полной решимостью, какую бы боль им это не сулило [Хайдеггер, 2003]. В силу этого даже само понятие истины Хайдеггер понимает иначе, когда находит у него мифические и поэтические корни. Он справедливо обращал внимание, что греческое слово ;;;;;;; (истина) начинается с отрицающей приставки "а", что значит, что истина представляет собой отрицание чего-то, стоящего в корне слова, отрицание леты. Наиболее очевидный перевод Леты — это река забвения, протекающая в царстве мёртвых, о которой в числе прочего упоминает и Платон в "Государстве". В его интерпретации эта река существует для того, чтобы души умерших, испив из неё, теряли свои воспоминания о прошлой жизни и готовы были к новому рождению на земле. В таком случае самый очевидный перевод "леты" — это забвение. Но Хайдеггер понимает это забвение как сокрытие, словно воспоминания просто скрываются. Отсюда он делает вывод, что "аллетейя" —это отрицание такого сокрытия, и буквальный перевод истины — это несокрытость. Возможно и другая интерпретация этого самого мифа, которую, к слову, даёт сам Платон. Он утверждает, что лета — это забвение особого свойства, в котором воспоминания не скрываются, они подменяются некоторой галлюцинацией или видением, которое полностью отвлекает от воспоминаний о своём прошлом [Plato. Respublica, 614b–621d]. У Платона умерший начинает видеть мойр, ткущих ткань человеческой судьбы, и много чего ещё. По Хайдеггеру это можно назвать как раз деградацией мифа и забвением бытия. Именно в этом забвении, как он полагает, уже формируется современное понимание истины, идущее от Аристотеля, согласно которому истина — это понимание вещей такими, какие они есть. Если у Платона лета — это видения, что логично, то поставив рядом с летой отрицающую приставку «а» (алетейя), мы получим как отрицание забвения и отрицание тех видений, которые даёт платоновская лета. Здесь истина — это противоположность видений, а не лжи, я заблуждаюсь, потому что уже видел иллюзию, пусть и только в своей голове. Отсутствие такой иллюзии — это истина. Позже эта концепция ещё сужается до «истина — это неложь», понимание вещей такими, какие они есть. В подлинном же, как утверждает Хайдеггер, аутентичном древнегреческом значении слово «истина» как раз означало истину бытия, которая открывается после взятия на себя авторства всех поступков своего тела.
Иными словами, Хайдеггер выстраивает завершённую, чистую концепцию рессентимента, свободного от аскетизма и исторического контекста. Исторически для него образец — это такая эпоха, которая не только не раскаивается в прошлом и не пытается его искупить, но которая вообще может не ссылаться на него, а является полностью самодостаточной в себе. Экзистенциалисты назвали бы это свободой, Хайдеггер называет полнотой бытия. И греческая Античность действительно очень похожа на такую эпоху. Это цивилизация, словно изъятая из мирового процесса, существующая в себе, независимо от Персидской империи, Египта и других, куда более древних царств. Тут как раз образцом становится Гомер, которого Платон так критиковал. Но по Хайдеггеру именно Гомер представляет собой образцовую поэзию, где у нас нет никаких отсылок к предыдущим эпохам, Троянская война у него — это событие в себе, аналогов которому якобы не было, и вообще, до Греции были только боги, эта историческая эпоха ничего не искупает и ни с кем из прошлого себя не сравнивает. Идеальные условия для того, чтобы полностью на себя брать авторство всех поступков своего тела. Платон же живёт в эпоху, которая как раз постоянно ссылается на Гомера и погружена в исторический контекст, пусть и в свой собственный. Сравнивать себя с героями Троянской войны в его время было уже обычным делом, и Платон следует этому обычаю, когда рассматривает сочинения Гомера, как манифестацию безнравственности и подражания, которое Платон нарекает источником всех пороков, как всякий инстинкт, основанный на подражании.
Хайдеггер возвращает дикой природе её невинность, отказываясь от старой платоновской формулы о том, что инстинкт является источником всех пороков, поскольку подчинён исключительно целям захвата и присвоения. То есть, добыча дефицита, дефицит ресурсов формируют инстинкты захвата и присвоения, которые продолжают действовать уже когда дефицита нет. Но, Хайдеггер предлагает качественно иное понимание дикой природы, когда утверждает, что дефицитность — это уже наша интерпретация, которая указывает на нашу чрезмерную погруженность в контекст, нашу несвободу, то есть неполноту бытия как зависимость от внешних обстоятельств. Когда мы говорим, что инстинкт — это источник всех пороков, мы уже перекладываем наше авторство за поступки своих тел на другие плечи. Само деление на порок и добродетель возникает уже в человеческом измерении, то есть там, где можно брать на себя авторство поступков своего тела. Животные по Хайдеггеру, на такое не способны, они хоть и не подчиняются дефициту, но полностью детерминированы внешней средой, обстоятельствами, сформировавшими их, они погружены в контекст этих обстоятельств и не могут из них выйти, поэтому они вне дилеммы добра и зла. И тут возникает принципиальное расхождение с Ницше, который как раз говорил о подражании дикой природе и о возвращении к природе. Ведь, по Хайдеггеру, человек не может заполучить себе ту невинность, какой обладают дикие животные, а всякая попытка человека это сделать будет означать колоссальную деградацию, как в случае с нацистами, которые как раз, согласно Хайдеггеру, стремились к дикой природе и поэтому провалились в откровенное людоедство. Но опять же, это не значит, что нацизм является в его понимании чем-то порочным или злым. Нет, он является слишком погруженным в контекст, зависимым от внешних обстоятельств, от среды. И если внешние обстоятельства — это большая, мировая война, то нацизм реагирует на неё симметрично всем тем зверствам и запросам дефицита, которые порождает эта война. В других обстоятельствах, если бы с нацистами никто не воевал, а только холил их и лелеял, у них, возможно, сформировалось бы очень мягкое, добродетельное общество, но и это не было бы их заслугой. Тут, конечно, нужно упомянуть, что Хайдеггер сам состоял в нацистской партии. И это легко объяснить, если понять, что он никогда не считал нацизм злом самим по себе, в конце он считал его лишь заблуждением, которое слишком поддаётся внешним обстоятельства. В начале же Хайдеггер полагал нацизм как раз движением, которое сможет вырвать Германию из исторического контекста, что можно будет противопоставить движениям, как раз с головой погруженным в такой контекст, как капитализм и коммунизм. И к слову, предпосылки у этого явно были в раннем нацизме, тут нужно отдать должное Хайдеггеру, он не лукавил. Это, кстати, объясняет и то, как он понимал Ницше. Его призывы к возвращению к природе Хайдеггер воспринимал как призывы к забвению бытия, к несвободе, в целом он никогда не понимал Ницше. Но, всё это имеет смысл, только если мы принимаем хйдеггеровскую рессентиментную интерпретацию дикой природы, согласно которой неразумная жизнь полностью предопределяется своими внешними обстоятельствами и не может выйти за их рамки. Хотя именно этого Ницше как раз не признавал, указывая на то, что в живых организмах, даже в самых примитивных воплощается некоторая ненаблюдаемая больше нигде Воля, которая не позволяет живым организмам подчиняться внешним обстоятельствам, наоборот, пробуждает в них необъяснимую, внешне ничем не мотивированную растрату себя, борьбу, которой можно было бы избежать, если полностью подчиниться внешним обстоятельствам. И понятно, что раз эта Воля тоже является бессознательной, она никак не может способствовать навязыванию авторства поступков своего тела.
Вместе с тем, это заблуждение Хайдеггера, как утверждает Ницше, разделял и Иисус, которого тоже можно назвать в этом смысле экзистенциальным мыслителем. И что интересно, Ницше тут был не одинок, многие его современники или более поздние авторы стали понимать подлинное учение Иисуса именно так, только они не видели уже в этом заблуждения. Скажем, Бердяев подмечает очень важную деталь — в язычестве священными могут быть животные и растения, боги сами могут превращаться в зверей и в птиц, а вот в христианстве святость даруется только человеку, и бог воплощается только в человека [Бердяев Н. А. Смысл творчества. — М.: Республика, 1994].
Или у Макса Шелера — феноменолога, крайне близкого к экзистенциальной проблематике, Иисус такой же экзистенциально-рессентиментный пророк. Шелер акцентирует внимание на христианской концепции любви. Языческая концепция любви, как он полагает, представляет собой всегда стремление к совершенству, любить можно только кого-то более совершенного, чем ты, в каком-то отношении. Здесь любовь ещё сочетается с животной страстью, на такую любовь способны также животные. Полное совершенство же представляют боги, в силу чего сами боги никого любить не могут, это чувство им неведомо в языческой концепции, а вот человек обязан их любить как совершенство. Христианство, а, точнее, подлинное учение Христа эту схему переворачивает, теперь любовь исходит от бога, бог сам есть любовь, то есть, это по определению любовь существа совершенного к существам менее совершенным, неполноценным, больным. На такую любовь способен только человек. Но тем самым это и выход из забвения бытия, это пробуждающая любовь, которая, наоборот, высвобождает из пут внешних сил. Если теперь принять во внимание, что в язычестве божество — это в первую очередь соавтор человеческих дел, который появляется каждый раз тогда, когда человек бросает жребий или совершает гадание, то переворачивание языческой иерархии любви приводит к тем же следствиям, к каким пришли и мыслители экзистенциального толка. Теперь бог — это тот, кто, наоборот, возникает тогда, когда человек отказывается от гаданий и берёт авторство поступков своего тела только на самого себя. Бог здесь не становится соавтором, он является тем, кому человек исповедуется в несовершенстве своей любви. Интересно, что Шелер при этом возражал Ницше и его пониманию христианства, он утверждал, что Ницше в христианстве видел только рессентимент, при этом Шелер понимал этот термин традиционно ошибочно, как зависть [Шеллер, 1999]. Он традиционно не понял значение термина «рессентимент» и не понял, как Ницше понимал личности Иисуса. Ницше часто говорит о мести и зависти, как об источниках морали, от этого кажется, что рессентимент — это зависть. Но тут всё на порядок тоньше. Зависть и месть лишь говорят, что тот, кто причинил нам обиду, или тот, кому мы завидуем, является автором поступков своего тела. Зависть и месть — это лишь орудия, инструменты, чтобы приписывать действию деятеля. Мы лишь используем их, чтобы показать, что враги являются не просто жестокими и злыми, а намеренно жестокими и злыми.
По Ницше Иисус как раз придерживается такого рессентимента, без аскетического идеала и без исторического контекста, а его отношение к Римской империи очень похоже на отношение Хайдеггера к нацистской Германии. Иисус не осуждает Рим, не называет его обителью жестокости и безнравственности и уж точно не призывает к национально-освободительной борьбе против Рима. Для него Рим — это не зло, это просто государство, пребывающее в неполноте бытия в терминах Хайдеггера, то есть, государство, бытие которого полностью определяется внешними обстоятельствами. Во время тяжёлой войны Рим становится злым и жестоким, в спокойные времена становится добродетельным и миролюбивым. В свой черёд для Рима проповедник типа Иисуса — это просто тот, кто их не понимает, но он и не представляет угрозы, поскольку в отличии от прочих жрецов, не обвиняет в порочности предшествующую историю или искусство. Но для иудеев было важно убрать Иисуса именно руками римлян, они не забили его камнями и не изгнали, они добивались, чтобы римская власть казнила его, и казнила так, как казнит самых опасных разбойников. Замысел тут понятен: показать, что римские оккупанты настолько злые, что готовы даже казнить проповедника, который ни словом не обмолвился против Рима и римских порядков, а заодно разделаться с тем, кто сеет сомнения в национально-освободительной борьбе. Римский прокуратор Понтий Пилат, которого Ницше называет единственным здоровым среди всех этих душевнобольных персонажей Евангелий, в конечном итоге соглашается исполнить волю иудеев, но подчёркивает, что делает это только по их настоянию, он умывает руки (откуда и пошло выражение). В свете вышесказанного можно сказать, что Пилат там единственный персонаж, свободный от рессентимента, который не осуждает инстинкт и не рассматривает его, как исключительно несвободу, и он искреннее не хочет углубляться в суть конфликта между этими рессентиментными иудейскими группами, а предпочитает просто махнуть рукой на них. Но тем самым он не увидел, какие далеко идущие последствия вытекают из этого приговора. Иисус был казнён, после чего начался долгий подрывной процесс, призванный уничтожить всю европейскую цивилизацию, заставить её ненавидеть себя через навязывание угрызений совести. Европейская цивилизация очень историчная, можно сказать, что она изобретает историю, поскольку без греков и римлян мы едва ли бы что-то знали про весь древний мир. Вавилон, Египет, Персидская империя были бы для нас навеки закрытыми книгами, если бы не греки и римляне. Поэтому христианский жест осуждения истории ни на кого так не действует, как на европейцев, более того, среди неевропейских народов христианские проповедники также рассказывают историю Европы, причём рассказывают её как историю греха. Тем самым, прочим народам внушается определённая нелюбовь к истории Европы, а также право манипулировать чувством вины европейцев. Впрочем, едва ли сами иудеи рассчитывали на такой далеко идущий эффект и преследовали лишь цель изобрести новую форму рессентимента, чтобы ещё больше в глазах народа дискредитировать Римскую империю.
И всё-таки, смерть Иисуса, а именно тот способ, который он был казнён, его мученичество повергло в недоумение его учеников. Именно это ранние христиане никак не могли объяснить, это никак не укладывалось в их головах и никак не следовало из учения Иисуса, каким они знали его из его проповедей. Смерть Сократа, принимающего яд и спокойно засыпающего здесь была куда более уместна. Но смерть на кресте, мучительная, агонизирующая, унизительная, привела к тому, что фигура Иисуса превратилась в мученика, и на этой почве возникла уже школа и религия, но совсем другая, очень далёкая от буддизма и от экзистенциальной онтологии. "Теперь уже видно, чему положила конец смерть на кресте: новому, самобытному стремлению к буддистскому спокойствию, к действительному, а не только обещанному счастью на земле. Ибо — как я уже указывал — основным различием между обеими религиями-decadence остаётся то, что буддизм не обещает, но исполняет, христианство же обещает всё, но не исполняет ничего" [Ницше, 2009, §42].
Хотя изначально христианство, судя по всему, и представляло собой что-то похожее на буддизм, распятие даже не было его основной символикой, основными символами были рыба, якорь, голубь и т. д. К слову, изначально именно такое христианство, то есть арианство доминировало в Римской империи, и император Константин крестился именно в арианство. Для ариан мученичество Христа не имело особого значения и точно не представляло собой исторически значимого, эпохального события, а, скорее, было случайным, трагическим стечением обстоятельств. Но их оппоненты, никейские христиане в конечном итоге взяли верх. Это течение в христианстве было основано апостолом Павлом. Слова Иисуса что "на небесах больше рады одному раскаявшемуся грешнику, чем 99-ти праведникам, которым не в чем каяться" [Лк. 15:7] Павел сделал, по сути, главным принципом христианства. Самым тяжким грехом стал считаться не тот, который причиняет больше вреда, а тот, в котором невозможно раскаяться и получить отпущения — самоубийство. Послания Павла, ставшие сегодня уже неотъемлемой частью Писания, призваны были выполнить задачу объяснения мученичества Иисуса, как исторического, эпохального события. Особенно тут отличается «послание к римлянам», где Павел отсылает нас к Ветхому Завету, к древней иудейской истории и пытается доказать, что символ креста, как и мученичество Христа было предопределено ещё во времена пророка Моисея."Очевидно, маленькая община именно не поняла главного, символического в таком способе смерти, свободу, превосходство над всяким чувством ressentiment: признак того, как мало вообще они его понимали! Сам Иисус ничего не мог пожелать в своей смерти, как только открыто дать сильнейший опыт, доказательство своего учения" [Ницше, 2009,§ 40].
Смерть на кресте считалась одной из самых мучительных, она могла длиться до трёх суток, хоть к Иисусу римляне проявили милосердие и умертвили его значительно раньше, проткнув копьём. Но со стороны, особенно для учеников Иисуса это выглядело кошмаром, это вызывало сострадание, и именно сострадание учениками Иисуса было положено в основу создаваемой ими религии. "Обнаруживается зияющее противоречие между проповедником на горах, море и лугах, появление которого так же приятно поражает, как появление Будды, хотя не на индийской почве, и тем фанатиком нападения, смертельным врагом теологов и жрецов, которого злость Ренана прославила как “le grand maitre en ironie”. Я сам не сомневаюсь в том, что обильная мера желчи (и даже esprit) перелилась в тип учителя из возбуждённого состояния христианской пропаганды: достаточно известна беззастенчивость всех сектантов, которые стряпают себе апологию из своего учителя" [там же, §31].Мученичество учителя стало тяжёлым аргументом, осуждающим жизнь, тогда как в самих проповедях учителя такого осуждения не встречалось, кроме того, приговор ему вынесла толпа, как в своё время толпа казнила Сократа за его моральную проповедь. Но, после смерти Сократа толпа начала раскаиваться в том, что приговорила к смерти человека, который пытался её морально воспитать и сделать лучше. Это могло иметь только историческое объяснение. Толпа могла внять учению Сократа только в результате угрызений совести от того, что казнила учителя. В остальных случаях она оставалась глуха к его проповедям. Через мученичество Христа также напрашивалось такое же историческое объяснение. Только распяв на кресте своего бога, толпа могла раскаяться и внять его учению. Здесь впервые появляется утверждение, что Иисус своим мученичеством искупил грехи человеческого рода, подведя тем самым черту под всей предшествующей историей человеческого рода. Но, напоминаю, что долгое время значительная часть христиан — ариане, которые одно время даже доминировали в церкви, избегали такого объяснения и предпочитали рассматривать мученичество Христа, как досадное недоразумение.
Но проблема заключается ещё в том, что эти утверждения Ницше по поводу подлинного учения Иисуса и его искажения в последующем христианстве долгие годы казались ни на чём не основанными и рассматривались, как бездоказательные предположения. Тем не менее, за этим, как это часто бывает у Ницше, стоят тщательные филологические исследования, только теперь это не классическая греческая и латинская филология, а еврейская филология. Сегодня уже другие исследователи еврейского текста Писания, иудейские толкователи приходят к выводам, очень похожим на те, к которым пришёл Ницше. В частности, Яков Бен Иегошуа делает довольно интересные и нетипичные утверждения относительно учения Иисуса, анализируя еврейский текст Библии. Во-первых, он указывает на неверный перевод слова ;;;;;, которое часто переводят как рай, то есть место пребывания бога и спасённых душ. "Во-первых, ;;;;; PaRDeS (Сад) — это аббревиатура, описывающая традиционный раввинский метод толкования. ; П = ;;; Пшат (Поверхность: Простой смысл), ; Р = ;;; Ремез (намек, аллегория) ; ; Д = ;;; Драш (толкование, поиск) ; ; С = ;;; Сод (тайна, мистический смысл). Все последующие толкования подчиняются ;;; Пшат, простому смыслу.
Слово ;;;;; Pardes , как объяснено, означает Фруктовый сад или Сад и является метафорической ссылкой на ;; ;;; Ган Эден (Рай)". [ Yaakov ben Yeshua, 2025].
Впрочем, это было известно ещё с древних времён, ещё когда впервые Тора была переведена на греческий язык ещё до принятия христианства [Полонский, 2015, 58 — 62]. Но Иегошуа идёт дальше, утверждая, что небеса в библейском смысле — это вовсе не то, что о них чаще всего думают, в частности, это вовсе не место блаженства.
" Небеса — это не Рай. Верующие не возносятся на небеса после смерти. Откуда мы это знаем?" Мы находимся в Шеоле до воскресения, когда все будут судимы, праведники к вечной жизни, а нечестивые — в вечный огонь.
Библия также не учит о так называемом «Вознесении», мы будем унесены на облаках присутствия под открытым небом (греческое слово описывает воздух низкой высоты, которым дышат на уровне земли) в Новый Иерусалим, а не на небеса, как некоторые неверно истолковывают".[Yaakov ben Yeshua, 2025]
То есть, небеса — это не место блаженства спасённых душ, души вообще туда не попадают, согласно библейскому тексту, они находятся в Шеоле, рай — один из его отделов, другой — это ад, место мучений грешников. Здесь праведники лишь ожидают своего воскресения в теле в конце времён, а не пребывают в блаженстве. "Разбойнику на кресте рядом с Иисусом, который в смиренном покаянии почтил Иисуса, признав Его обещанным Мессианским Царем, Иисус сказал:
«Истинно говорю тебе, ныне же будешь со Мною в раю!» [Лука 23:43]
Мы знаем, что Иисус умер в тот день и сошел в Шеол, в рай. Он вознёсся к Отцу на небеса только после Своего воскресения. Это согласуется с древним иудейским пониманием Шеола/Гадеса, существовавшим в первом веке нашей эры, и двумя его частями, разделёнными непреодолимой пропастью (Лука 16:19–31)".[там же]
Также Иегошуа приходит к похожим выводам по поводу Царства Божьего, утверждая, что в учении Иисуса это царство находится на земле, а не на небесах.
"Некоторые говорят: «Но Царствие Божие называется Царством Небесным» (Марка 5:10).
Да, и оно также внутри нас (Луки 17:21), и теперь снизошло на нас (Луки 11:20), и еще не полностью явлено (2 Петра 3:13), и Царство сойдет. В конце концов, царь есть царь над всем, что ему принадлежит. Поэтому Бог есть Царь всего".[там же]
Да, в концепции Иегошуа есть ад, где грешники страдают за свои грехи, чего, как утверждает Ницше, не могло быть у Иисуса. Но Иегошуа лишь следует оригинальному тексту Писания, где подлинные слова Иисуса перемешаны с теми, что были вложены в его уста его учениками. Это неизбежно приводит к противоречиям в учении, и чтобы разрешить их, Иегошуа использует концепцию Нового Иерусалима (которой вообще нет в Евангелиях, она взята из Ветхого Завета и из откровения Иоанна Богослова) чтобы обосновать воскрешение, отсутствие царства Божьего на небесах и райского блаженства [Ибрагимов, 2008, 142 — 146]. Но Ницше на том же материале, при анализе того же оригинального еврейского текста предлагает другое решение, а именно, что в оригинальном учении Иисуса не было ничего про ад и вечные муки грешников, не было исторического рессентимента, и он был внесён туда лишь позже, его учениками, исказившими учение.
Именно, в концепции апостола Павла, как пишет Ницше, такое большое значение стало иметь покаяние. В упомянутом ранее «Послании к римлянам» Павел так и говорит: «Воздаяние делающему вменяется не по милости, но по долгу.
А не делающему, но верующему в Того, Кто оправдывает нечестивого, вера его вменяется в праведность.
Так и Давид называет блаженным человека, которому Бог вменяет праведность независимо от дел: 7 Блаженны, чьи беззакония прощены и чьи грехи покрыты» [Рим. 11:4,5,6.]
С одной стороны, сохраняется гностическое осуждение земной жизни, как царства боли и страданий, с другой стороны, под страхом попадания на вечные адские муки, запрещено избавление от этой жизни, то есть, запрещено самоубийство, как самый тяжкий грех, более того, запрещён даже отказ от рождения детей в этот мир. Но Павел утверждает, что все эти страдания суть испытания, чтобы заполучить себе право на вечное блаженство. Но христианство Павла возобладало далеко не тотчас же, долгое время внутри церкви существовали оппоненты ариане, которые совсем иначе смотрели на самый тяжкий грех, у них были даже святые самоубийцы. Когда верх взяло христианство Павла, оно не стало деканонизировать этих святых, видимо, чтобы не создавать сомнительный прецедент лишения кого-то статуса святого, из-за этого нам сейчас трудно разглядеть суть никейского христианства, в котором вроде как есть святые, покончившие с собой. Важно понимать, что для христианства Павла ключевой является именно концепция ада, как места, где грешники обрекаются на вечные муки. Только тогда получается, что человек может искупить свои грехи только при жизни. Если он совершает самоубийство, он может раскаяться, но не может получить отпущение, поскольку в концепции Павла для отпущения нужно жить на земле, нужно выполнять предписания священника, например, преступнику священник может повелеть сдаться властям и сесть в тюрьму, это и будет его искупление. Другому священник может велеть раздать своё имущество бедным или поехать куда-нибудь в Африку проповедовать слово Божье. Сама земная жизнь, которая по никейской концепции есть страдание, уже может быть искуплением грехов. После смерти никакое искупление невозможно, неискупивший свой грех грешник оказывается в аду, откуда выхода нет. Но совсем иначе всё было в арианстве, для которого возможно было искупить свои грехи даже после смерти, уже не благими деяниями, а собственными страданиями. Иные ариане даже утверждали, что адские муки не являются вечными, душа пребывает там временно, пока своими страданиями не искупит свои грехи. Само пребывание в аду они рассматривали, как искупление [Eunomius. Opus apologeticum // Patrologia Graeca (PG). T. 36. Col. 681–1312.]. Но, понятно, почему арианство, невзирая на почти целый век господства в Римской империи, всё-таки не прижилось и уступило место христианству Павла. Никейское христианство Павла давало для церкви куда больше власти. Право давать искупление грехов — это огромная власть, даже если это не избавляет от юридической ответственности. Если искупить грех можно только на земле, а в противном случае грешника ждут вечные муки, то это тут же превращает церковь в мощнейший институт власти, способный даже проклинать или благословлять королей, поднимать народные восстания, устраивать крестовые походы, в конце концов папа римский даже получает право объявлять войны и приговаривать к смертной казни в папском государстве. Эта огромная для священника власть папы римского была бы просто невозможна на почве арианства, особенно такого крайнего арианства, которое допускает, что пребывание души в аду является временным. И всё-таки, именно арианство было наиболее близко к подлинному учению Христа, хоть и тоже не воспроизводило его в точности, всё-таки, как верно подметил Ницше, существовал только один христианин, и он умер на кресте. Но если бы какой-то правитель пожелал всерьёз ослабить политическое влияние церкви, например, если бы он вознамерился спасти европейскую цивилизацию от гибели, то ему бы следовало не бороться против церкви силой, как делали революционеры, делая из священников мучеников, а только заменить господствующее ныне христианство Павла на крайнее арианство. Это было бы намного лучше того, что предлагает экзистенциализм, который в отличии от арианства не следует аскетическому идеалу, но при этом превозносит человеческий вид, как единственный, способный принимать на себя авторство поступков своего тела. Например, в повести Камю «Посторонний» главный герой, будучи уже приговорённым к смерти, тем менее, отказывается от исповеди перед священником. Он продолжает ценить земную жизнь и отказывается полагать землю только царством боли и страданий. Правда, он не является аскетом, даже больше того, является преступником, и его отказ верить в вечные муки всё равно не приводит его к оправданию самоубийства, для Камю самоубийство хоть не является не грехом, но является высшей несвободой, отказом брать на себя авторство поступков своего тела.
Христианство Павла, то есть всякое христианство после пятого века представляло собой организацию, ведущую подрывную деятельность под европейские ценности. Классическая эстетика, великая культура Античности, а также исторические герои, сама иерархия, рождающая такую великую культуру, стали мишенью для систематических и последовательных атак. При этом уничтожалось всё это руками самих европейцев, в души которых были поселены угрызения совести, презрение к их собственной эстетике и культуре. И всё это вместе с гримасой моральной добродетели, вместе с проповедью любви к ближнему и всего самого доброго и миролюбивого, что только можно представить. Возможно, если убрать отсюда исторический контекст или более его разнообразить, христианство перестало бы быть оружием, действующим только против Европы, а стало бы тем, чем оно и хочет всем казаться — учением о великой любви. Ведь в целом, ему безразлично, по какой истории наносить удар, против какого искусства направлять жало своей критики. Но проблема в том, что история древней Европы есть наиболее подробно записанная история. Истории других народов и стран написаны не так подробно, да и большая часть их истории написана опять же античными греками и римлянами. Если бы события, произошедшие с Иисусом, произошли где-нибудь в Персидской империи или в Вавилоне, или в Иудее, но находящейся под властью Персии или Вавилона, то когда в христианстве не было бы такой угрозы классической культуре. Но тогда, возможно, мы бы знали эту историю намного хуже, ведь многое мы знаем о истории Христа благодаря опять же античным греческим авторам. Но в том виде, в каком мы сейчас имеем христианство, мы имеем именно институт, подрывающий классическую Европу в первую очередь, и как бы наше сердце не было преисполнено любви и доброты, всё-таки, нам следует ещё найти в нём место и для понимания этой опасности. Только тот факт, что на протяжении веков многие христиане не знали толком христианства, поскольку были неграмотными, спасал ещё Европу. Но этому был положен конец в эпоху Реформации. Когда Марин Лютер сказал, что каждому христианину достаточно опираться только на священное Писание, игнорируя мнений авторитетов, это уже означало, что каждый христианин должен стремиться быть грамотным, чтобы самостоятельно читать Евангелие. Раньше этого не требовалось, до появления книгопечатания это было и невозможно. Теперь же, с эпохой Реформации началась настоящая, полномасштабная деятельность по борьбе с классической культурой.
Большие государства и иерархическая структура общества нужны по Ницше, поскольку люди отличаются биологически, одни в большей степени подвержены синдрому доместикации, другие менее. При этом варвары являются как раз наиболее одомашненными, тут нужно отличать варвара и дикого человека. Человеческий вид изначально варвар, но варвар максимально далёкий от дикой природы, он страдает от скуки, чего у большей части диких животных не встречается, и возможно только у тех, которые не умеют впадать в спячку. Человек не умеет впадать в спячку, это делает его мозг постоянно активным, он постоянно требует чего-то хотеть, даже если удовлетворены все базовые потребности. Но наиболее дикий человек может как раз справляться с этим страданием от скуки при помощи классического искусства. Но для того, чтобы и другие могли получить избавление от страданий от скуки, такой человек должен находиться близко к вершине иерархии, он должен располагать большим количеством ресурсов для создания произведения искусства. Никакие революции, никакое социальное равенство этого дать человеку не могут, напротив, они могут только усилить скуку, предлагая человеку огромное количество вещей, которые он мог бы желать, делая его всё более скучающим, всё более завистливым, более жадным до удовольствий. В конце книги «Антихрист» Ницше ищет пример, противоположный такому равенству в законах ману древней Индии и в Римской империи. Что в первую очередь отличает кастовое общество Индии от христианства? Отсутствие рессентимента, действию не приписывается деятель. Ницше называет это здоровым пониманием сути вещей, вещи стоят в правильном отношении. В "Антихристе" Ницше пишет, что Законах Ману, во всяком случае в те времена, когда эти законы были написаны, различия между кастами полагались вытекающими из природы, он даже употребляет термин "естественные". Каждый занимает своё место в соответствии со своими биологическими склонностями, и самое главное, гордилась своим положением, не завидуя тем, кто выше. Скажем, каста ремесленников и торговцев гордится своей специализацией, и Ницше говорит, что специализация для них — это естественный инстинкт. Действительно, среди домашних животных специализация — это обычное явление, скажем, лошадь уже физиологически предназначена для тяжёлой работы, а корова для производства молока. И даже внутри одного вида возможна специализация, как между курами, где одних выращивают для производства яиц, других — для мяса. Высшие касты близки к псам, они хищники, которые обучены охранять стадо. Хищники менее всего одомашнены, хищников вообще сложнее всего приручать, синдром доместикации касается их лишь слегка, в целом же они всё равно остаются дикими, хоть и прирученными, их мутации в клетках нервного гребня самые незначительные. Если человек будет настаивать на том, чтобы ещё больше одомашнивать хищников, он, конечно, может спровоцировать значительные мутации в клетках нервного гребня, но это приведёт не к усилению вида, как в случае с новыми, более сильными породами лошадей, а к его деградации, как с миниатюрными породами собак. Коров и лошадей можно рассматривать как вторую степень вырождения, одомашненных хищников — как первую. Ещё большая, можно сказать, третья степень вырождения или доместикации порождает касту слуг, которые лучше всего специализируются на сфере обслуживания, в природе такое часто встречается среди растений, к примеру, такие растения как кофе или виноград выращиваются не для жизненной необходимости, а для удовольствия. Ещё большее вырождение может привести уже к серьёзной физической деградации, которая одновременно приводит к утрате специализации, к тяжёлым наследственным заболеваниям, а также к психическому разложению, как у миниатюрных пород собак. Это уже последняя «каста», которую часто исключали из кастовой системы, как самых презренных. У человека может это вырождение выражаться в социально опасном поведении, как немотивированная агрессия и самые отвратительные преступления, вызванные элементарной неспособностью как-то откладывать реакцию на внешние раздражители. Такие не могут быть полезны обществу, а чтобы нейтрализовать их вред, Ницше советует строго контролировать их рождаемость вплоть до принудительных абортов и стерилизаций, и изолировать их от остального общества.
Но в данном случае это предлагается делать ради их же блага, чтобы уменьшить в первую очередь их страдания, а не только страдания общества от них.
Важно понимать, что чтобы каждая каста, кроме тех, кто выродились, могла действительно гордиться своей принадлежностью и своим положением, как это указано в законах ману, высшая каста должна позаботиться о том, как справиться со страданиями от скуки для этих людей. И если кастовая система действительно когда-то существовала именно в таком виде, а не как система насилия и подавления, то это означало то, что высшие смогли создать классическую культуру, в которой каждый человек из каждой касты мог найти себе избавление от страданий от скуки, и не через развлечения, а через созерцание дикой природы как царства изобилия и бессознательной щедрости, а культура была оптикой для такого созерцания. На примере Римской империи мы действительно видим такую высокую культуру, которая распространялась по мере того, как распространялась власть Рима. Значительная часть этой культуры жива и поныне, и служит также предметом утешения и восхищения. При этом важно понимать, что ни кастовая система Индии, ни Римская империя не представляют собой идеального общества в понимании Ницше. Законы ману, например, описывают ряд ограничений для вырожденных, для исключённых из кастовой системы, кого называли чандалой. Эти ограничения кажутся уже очень жестокими и не учитывающими благо тех, на кого они накладываются. Так законы ману запрещают прикасаться к чандале, они велят чандале носить одежду с мёртвых, есть только чеснок, лук и прочую нечистую пищу. Негигиеничный образ жизни чандалы неизбежно привёл к эпидемиям, в том числе и к половым инфекциям, а эти инфекции в свой черёд привели к обряду обрезания, обязательному для всех мужчин. Вместе с тем, обрезание мальчиков в определённой степени способствует доместикации, это делает человека более одомашненным, а не более диким, как полагается. В древней Греции был запрещён обряд обрезания, слишком открытый половой член считался там предметом стыда. Ведь греческое высокое искусство пыталось изображать человека с заведомо уменьшенными половыми органами, то есть в пропорциях дикого животного. Крайняя плоть маскирует нарушение естественных пропорций, типичное для человеческого вида, а удаление крайней плоти, наоборот, ещё больше демонстрирует отличия человека от дикого животного. Конечно, и у греков и у римлян встречаются изображения и статуэтки с сильно увеличенным или даже обрезанным мужским членом, но это больше относится к юмористическому искусству, как форма саркастического хулиганства и вместе с тем высмеивания низших классов общества. Именно такое обращение с чандалой Ницше уже в другой книге, в черновиках, опубликованных как «Воля к мощи», будет называть причиной гибели кастовой системы, как системы естественной иерархии.
В Римской империи естественная иерархия тоже была уничтожена и заменена другой, неестественной, а потом и вовсе империя перестала существовать. Тут Ницше ещё в книге «Антихриста» называет то, что погубило это великую культуру — христианство. При этом опять же, он понимает, что древнеримское политическое устройство — это далеко не идеал, он признаёт, что там были императоры-тираны, а население выкашивалось в бесчисленных гражданских войнах. И всё-таки, в отличии от многих других тиранических государств, Рим имел то, что у них не было, а именно, стремительно развивающуюся классическую эстетику, высокую культуру. А значит, его не стоит сводить к простой системе угнетения, каких в те времена было полно и без Рима. Всё это было частью более значительного процесса, войны и политические пертурбации служили своего рода родовыми муками для формирования великой оптики, через которую человек мог смотреть на природу и на себя. Одним из величайших достижений римской великой культуры Ницше называет умение читать, развитое до таких невероятных масштабов в Римской империи. Речь здесь, конечно, не про грамотность в общем смысле, а про то, что писал уже упомянутый мной и Ницше физиолог Шарль Фере. Чтение может быть показателем отложенной реакции, когда раздражители не переходят сразу в мышечные сокращения и не двигают кости, а останавливаются где-то посередине, чтобы затем выдать более глубокую и волевую реакцию. Это тренирует воздержанность, защищая человека от того, чтобы превратиться в послушного раба скуки. Ницше говорит именно о филологическом, о вдумчивом чтении, на которое были способны так многие в древнем Риме. В эпоху Возрождения был шанс ещё восстановить такое устройство и такую оптику. По Ницше, это могло случиться только случае, если бы Чезаре Борджиа стал римским папой. Понятно, что в таком случае католичество уже перестало бы существовать, оно бы в лучшем случае трансформировалось в нечто вроде арианства. Всё этого было уже готово, великая культура, произведения, созданные творцами Возрождения, не оставляли равнодушными даже римских пап, которые теперь вдруг забывали про то, чем учил их Павел, и становились покровителями искусств. И Чезаре Борджиа среди всего этого был не просто завоевателем, а тем единственным, кто мог сконцентрировать в своих руках необходимые ресурсы и власть, чтобы превратить это искусство в целительное средство от страданий от скуки и от угрызений совести для всей Европы. Этого не произошло, поэтому в дальнейшем Европа окончательно запуталась в паутине рессентимента, и, что характерно, даже атеистическая Европа не отказалась от идеологии рессентимента, а переосмыслила её и приняла за основу уже не религиозного, светского общества.
В конечном итоге христианство — это бомба замедленного действия, заложенная в основании европейской цивилизации. Это нужно понимать, это тот окончательный вердикт, который Ницше выносит христианству. Христианская догма о том, что инстинкт — это источник всех пороков делает невозможным понимание личностей типа Юлия Цезаря или Александра Великого. А вместе с тем эти личности и их деяния находятся в основе европейской цивилизации, и понять их можно, только если предположить, что возможно творить благо бессознательно, инстинктивно. В противном случае мы должны подчиняться платоновскому христианскому нарративу о «хорошем человеке, ставшем тираном». Мы вынуждены верить в догму, что власть всегда неизбежно развращает. Как только мы в это поверим, мы тут же встанем на путь уничтожения европейской цивилизации и всей мировой истории через её оболгание. Теперь история Европы будет представать перед нами как история колонизации, эксплуатации, история хороших намерений, которые всегда приводили к насилию и злу. Зерно ненависти к самому себе, зерно раскаяния за собственную историю посеяно в душе каждого европейца, великая война проходит незаметно внутри каждого, а линия фронта пролегает прямо через сердце каждого европейца и человека, считающего себя причастным к европейкой цивилизации. Если бы проблема была только в левых, в социалистах, которые навязывают европейцам угрызения совести, то решение было бы соблазнительно лёгким — голосовать на выборах на правых. Но правые, как правило, являются такими же могильщиками европейской цивилизации, как и левые. Современной демократии правые противопоставляют старую христианскую мораль, и даже если эти правые склоняются к язычеству, а не к христианству, как правило, здесь мы имеем такую же старую христианскую мораль, упакованную только под новой вывеской. Европейские правые понимают инстинкт также, как понимает его христианство, как источник всех пороков, они также не понимают собственной, европейской истории. Они возмущаются вымиранию коренных европейцев и заменой их мигрантами, как правило, выходцами из бывших колоний. Но правые не понимают, что такое засилье мигрантов — это тоже следствие подрывной деятельности христианства. Христианская церковь дала предкам мигрантов образование, обучила их европейским языкам, но не внушила им такого отвращения к самим себе, какое внушила и продолжает внушать коренным европейцам. Наоборот, неевропейским народам христианские проповедники всегда проповедовали учение о их моральном превосходстве над европейскими колонизаторами. Это легко можно увидеть на примерах христианства даже в тех странах, которые частично ещё являются европейскими, а частично уже азиатскими, как Россия. Уже здесь русское православие учит в основном о греховности Европы, но не осуждает собственную историю России, и не раскаивается в своей причастности к разным сомнительным историческим событиям в истории России. Левые завершают лишь последний акт этой трагедии, растянувшейся на века, они наносят последний удар, а кто нанёс первый? И к чему собственно призывают европейские правые? Не наносить этого последнего удара, не добивать этого измученного, запытанного ненавистью к самому себе, к своей истории существа, именуемое современным европейцем, реанимировать его и заставить дальше жить в таком больном состоянии? Но это не есть путь исцеления, это лишь путь выживания душевнобольных, Ницше — вот на сегодня единственный, кто может стать целителем Европы.
Источники
1. Ибрагимов, А. Г. Небополитика. Путь правды. — М.: Институт Динамического Консерватизма, 2011.
2. Бердяев Н. А. Смысл творчества. — М.: Республика, 1994.
(первое изд. 1916).
3. Ницше, Ф. Антихрист. Проклятие христианству // Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 т. Т. 6. — М.: Культурная революция, 2009.
4. Платон. Государство // Платон. Собрание сочинений в 4 т. Т. 3 / Пер. с древнегреч. А. Н. Егунова. — М.: Мысль, 1994.
5. Полонский, П. Библейская динамика. Комментарии на книгу Бытие. Часть 1: От Сотворения мира до Авраама. — Иерусалим: Маханаим; Москва: Книжники, 2015.
6.Сартр, Ж.-П. Экзистенциализм — это гуманизм // Сумерки богов / Сост. и общ. ред. А. А. Яковлева. — М.: Политиздат, 1989.
7. Хайдеггер, М. Письмо о гуманизме // Хайдеггер М. Время и бытие: Статьи и выступления / Пер. с нем. В. В. Бибихина. — М.: Республика, 1993.
8. Хайдеггер, М. Разъяснения к поэзии Гёльдерлина / Пер. с нем. Г. Б. Ноткина. — СПб.: Академический проект, 2003.
9. Шеллер М. Ресентимент в структуре моралей / Пер. с нем. — СПб.: Наука, Университетская книга, 1999. — 231 с.
Иностранные источники
1. Kaufmann, W. Nietzsche: Philosopher, Psychologist, Antichrist. — 4th ed. — Princeton: Princeton University Press, 1974.
2. Nietzsche, F. Also sprach Zarathustra // Kritische Studienausgabe (KSA). — Berlin: de Gruyter, 1988.
3. Sartre, J.-P. Saint Genet, com;dien et martyr. — Paris: Gallimard, 1952.
4. Yaakov ben Yeshua. Yaakov’s Commentary: Yeshua and the PaRDeS Method. — Beth Melekh, 2025. [Электронный ресурс]. URL: https://www.bethmelekh.com/yaakovs-commentary/category/yeshua (дата обращения: 17.09.2025).