Ивангород - Нарва

I

Было как-то сверхъестественно жарко. Я притащилась на вокзал аж за сорок минут до отправления поезда. «Стареешь, мать», сказала я сама себе. Двадцать лет назад я впрыгнула бы в вагон в тот момент, когда проводник уже закрывает двери. Единственное, пожалуй, что не изменилось, так это моя нелюбовь к багажу - сумка, висящая у меня на плече была не многим больше, чем та, с которой я ездила в Таллинн в первый раз в жизни.

Я нашла свою платформу и остановилась покурить как  раз под табличкой «Таллинн. 17.40». У меня были подозрения, что мой плацкартный вагон не укомплектован кондиционером, и мне совсем не светило томиться там в собственном соку лишних сорок минут. В общем, я поставила сумку на гранитный парапет, пристроила рядом свою задницу и подумала, что жизнь не такая уж и хреновая штука, даже в жару, когда ты не один, а с ледяной бутылкой Heineken и с сигаретой.

Слева от меня причалила крюковская электричка. К переходу метро устремилась толпа: тетеньки в тренировочных штанах и с букетами поникших дачных цветов в руках, загорелые девушки, у которых из-под воротников летних платьиц торчали завязки купальников, осовелые от жары собаки - преимущественно пуделя. «И т.д. и т.п.» - подумала я и отвернулась. Сидеть на горячем камне было приятно, глотать холодное пиво - тоже. На меня вдруг снизошло какое-то умиротворение. Я даже закрыла глаза и запрокинула голову, подставляя лицо запыленному московскому солнышку, хотя в мои годы делать это уже не рекомендуется. «Заканчивается посадка на поезд номер 54 Москва-Таллинн. Просим пассажиров занять свои места». Эта фраза всплыла в моем сознании, а секундой позже ее повторил голос из динамика.

Конечно, по-хорошему, мне бы следовало доверить свои пожилые кости Eesti Air. Вместо этого я стояла у дверей плацкартного вагона в толпе прощающихся и целующихся, и чувство, что меня - впервые в жизни - никто не провожает, наполняло меня таким детским восторгом, что мне захотелось глупо захихикать. Я представила, что снова увижу Нарву: черную воду с утонувшими в ней отпечатками освещенных окон поезда, и мне пришлось глубоко вдохнуть, чтобы загнать поглубже внутрь себя ощущение, которое было сродни тому, что я, десятилетняя, испытывала, засыпая накануне дня рождения.

Соседями моими по «купе» оказались: мужичок, похожий на опустившегося доктора наук с двумя огромными тюками - он, конечно, сойдет в Кингисеппе, а также мужчина, приблизительно моего возраста с молоденькой девушкой. «Наверное, дочь» - подумала я. (А впрочем, может быть, совсем и не дочь).

Вагон дернулся, а потом начал медленно волочиться вдоль ослепительно белой от солнца платформы Ленинградского вокзала. Товарищ с тюками предложил уступить мне свою нижнюю полку. Я отказалась (и совсем не из вежливости).
Моя попорченная ленью еще до рожденья натура возликовала, при виде уже застеленной верхней, куда я немедленно и взобралась, подложила себе под живот подушку и раскрыла купленный специально в дорогу детектив. У меня не было ни малейшего желания общаться с попутчиками  - может быть как раз из-за этого я и купила билет в плацкартный. Впрочем, на мое счастье, они, кажется, были в этом со мной солидарны.

II

Лора проснулась. Даже не проснулась. Это слово обозначает быстрое и неожиданное событие, она же, как будто выползла или выплыла из чего-то тягучего  и не очень чистого.  Все тело было отвратительно липким, во рту пересохло. Она попыталась приоткрыть хоть чуть-чуть окно. Пустой номер. Окна, задраенные на зиму, не открывались уже никогда. Лора упала опять на горячую подушку и попыталась уснуть. Но это оказалось не так то просто.

В конце концов, она откинула простыню, встала и начала пробираться к тамбуру, цепляясь за ноги в совсем не ароматных носках, свисавшие со всех сторон. Если бы она увидела себя со стороны, то наверное просто расхохоталась бы, но сейчас ей казалось, что она наблюдает ад в миниатюре. Больше всего на свете ей хотелось принять душ, но пришлось ограничиться умыванием. В тамбуре было открыто окно. Воздух, благословенный воздух, пахнущий раскаленным металлом и жженым углем, врывался в узенький просвет между грязным стеклом и не менее грязной стеной. Какое наслаждение! Лора вцепилась пальцами в верхний край оконного стекла и подставила ветру лицо.

«Что там совсем плохо?». Из рабочего тамбура вошла женщина лет сорока в джинсах и футболке. В руках у нее была пачка сигарет и книга. «Там-то?» - Лора показала подбородком на закрытую дверь, ведущую в вагон - «Ужасно. Я пыталась заснуть...». «А я и не пыталась» «И вам не хочется?» - удивилась Лора. «Да, нет. Я как-то заранее настроилась на то, чтобы не спать. Может быть после таможни вздремну». «Таможня в пять утра. А сейчас сколько?» «У меня нет часов» - ответила женщина. «Который час?» обратилась она к мужчине, который как раз пытался протиснуться между ними из вагона к туалету. «А?» - сказал он сонно - «Время? Пол-одиннадцатого». «Как раз успею дочитать детектив» - улыбнулась женщина. Она раскрыла книжку и села на ящик для мусора под окном. Лора прислонилась к стене и стала украдкой рассматривать попутчицу. Ее лицо было совершенно спокойно, как будто она сидела со своей книгой не на помойном баке в грязном тамбуре поезда, а где-нибудь на палубе роскошного океанского лайнера, где за бортом плещутся нереально синие волны, а у скрещенных босых ног стоит высокий запотевший бокал с коктейлем. «Черт, вот бы мне такую выдержку» - подумала Лора. Как раз в этот момент счастливый обладатель часов предпринял попытку проникнуть из туалета обратно в вагон. Как только он открыл дверь, в тамбур хлынула волна горячего спертого воздуха, заставившая Лору придвинуться еще ближе к окну. В течение следующих двадцати минут в туалет и обратно прошли еще три человека. «Долго ли они будут еще шляться?» - прошептала Лора. Она совсем не ждала ответа на свой риторический вопрос, поэтому невольно вздрогнула, когда женщина с книгой сказала «Долго. Это только начало. Несмотря на духоту, большинство все-таки спали. Теперь же они, как и вы, проснутся и им немедленно захочется умыться, в туалет или покурить. Так что мужайтесь».  В ответ Лора издала что-то, напоминающее стон. «Я совершенно разбита. Но точно знаю, что не засну». «Мне еще в купе показалось, что вы нездоровы». «В купе? Ах, да вы же и в правду наша соседка! Вы едете одна? Мы с отцом были у тети в Москве, а теперь возвращаемся домой» «Значит, вы живете в Таллинне! Как вам повезло!» «Вы любите Таллинн? Вы там уже были?» «Да, была. Однажды. Двадцать лет назад». «Так давно?» - вырвалось у Лоры - «Ой, простите!». «Ничего. Ведь и в правду давно. Вас небось еще и на свете не было. А, знаете, мне иногда кажется, что это было в прошлом году, а может и еще позднее. Вчера» «Вы едете в гости?» «Нет» «В командировку?» «Нет. Я купила там дом» «Дом! А где?» «Я точно не знаю. Но где-то не далеко от аэропорта». «Вы купили в Таллинне дом и не знаете, где он! Вы что его не видели? А вдруг он вам не понравится?» «Я его видела» «Но... Но вы же сказали, что были в Таллинне двадцать лет назад». «Вот как раз двадцать лет назад я его и видела. А, кстати, сколько Вам лет?» «Двадцать. И если можно, на ты. Я еще не привыкла. Меня зовут Лора». «Ну, надо же, мы тезки!» «Правда! Ну, надо же! А я всегда думала, что это такое редкое имя! Отец его где-то выкопал».  Ей показалось или ее собеседница действительно как-то напряглась? - Наверное, показалось, потому что женщина уже говорила, широко улыбаясь «Что ж, перейдем на ты, только взаимно. Я - то, конечно уже привыкла, но мне будет приятно почувствовать себя твоей ровесницей. Ты куришь?» - перед Лорой оказалась открытая пачка Dunhill light - «Вообще-то, да, только папе не говорите, то есть, не говори. А то он мне вставит по первое число! А можно     я ...» - она сделала внутреннее усилие, чтобы опять не обратиться на вы « ... тебя о чем-то спрошу?» «Можно». «Вот ты сказала, что купила дом. А почему тогда... Ну, в общем я как-то всегда думала, что люди, которые могут купить себе дом.....» «Не ездят в плацкартных вагонах?» «Ну, в общем, да». «Не знаю, мне почему-то захотелось проехаться в плацкартном вагоне. Может быть потому, что я слишком много летаю самолетом и мне просто захотелось разнообразиться. А может, потому, что именно в таком вагоне я ехала в Таллинн в первый раз. Кроме того, знаешь, я не такая богатая, как ты думаешь. Ну, то есть, я, конечно, могу позволить себе билет на самолет... А дом... Просто я очень долго мечтала о доме. Именно об этом доме» «Сейчас ты наверное, все-таки жалеешь, что не полетела самолетом. Здесь просто отвратительно» «Да, нет, знаешь, не жалею. Я вообще стараюсь ни о чем не жалеть. И, к тому же мне совсем не отвратительно. Я удобно сижу на ящике для мусора, мне не душно, у меня есть довольно интересная книга, сигареты и собеседница. Ты не находишь, что этого даже слишком много для одного человека?» «Ты, такая необычная! Ты так странно говоришь. Вроде слова все знакомые, но я бы никогда так не сказала» «Ты молоденькая. И вполне нормально, что жизнь сейчас тебе кажется гоночным треком. Приготовься, сейчас я скажу фразу, которая тебе страшно не понравится. Так вот, когда ты станешь немного постарше, ты поймешь, что жизнь - просто дорога, хотя все мы и двигаемся по ней с разной скоростью, и что груз, который ты принесешь к финишу и которой в просторечии называется счастьем будем состоять не из золотых медалей, банковских счетов и покоренных мужчин. Он будет состоять из таких вот мелочей как этот ночной разговор, например. Понимаешь, самое ценное в жизни - это наши переживания: радость, удивление, разочарование, обида и даже боль». «Ого, вы так говорите. Вы наверное, такой счастливый человек! Вы, наверное, никогда не испытывали боли!».

III


Это было сказано с той бестактностью юности, на которую невозможно обидеться. Я расхохоталась. Девочка смотрела на меня с неподдельным восторгом. Мне это льстило. Я вовсе не хотела морализаторствовать, но пофилософствовать была не прочь. «Понимаешь» - сказала я и сделала серьезное лицо - «Человек похож на алмаз. Но алмаз в натуральном виде - это просто минерал, годный лишь для технических целей. Чтобы стать бриллиантом, ему требуется огранка. Специалисты считают, что чем больше граней, тем красивей и дороже камень. Наверное,  алмазу больно, когда его со всех сторон обрабатывают этими страшными инструментами, но зато когда он лежит на черном бархате, переливающийся, играющий всеми своими бесконечными гранями, читающий отражение собственной красоты в восхищенных глазах склонившихся над ним людей, разве он не счастлив! И когда мне причиняют боль, порой невыносимую, я стараюсь думать о том, что душа моя подвергается тончайшей обработке, чтобы стать еще лучше и что эта адова мука - лишь еще один шаг на пути к совершенству».  Я выдохнула и перевела глаза на девочку - оценить произведенное впечатление. Лорино лицо было страшно серьезным. На кончике сигареты в ее опущенной руке вырос столбик пепла длиной в целый сантиметр и от него к щели в полу тянулась струйка дыма, очень тонкая и прямая, как кардиограмма в момент остановки сердца.  Мне вдруг стало ее отчего-то жаль. Кажется, то, о чем я с таким апломбом только что вещала, имело к ней непосредственное отношение. И она мне не поверила. «Я тебя обидела. Прости, пожалуйста. Давай поговорим о чем-нибудь другом».  Но она уже плакала. Молча без всхлипов, вздохов и противного шмыганья носом (как плакала я сама) - просто из глаз ее как-то сразу хлынули слезы. «Ну, вот. В таком настроении нужно или спать или рассказывать истории. Уснуть ты не можешь из-за жары, рассказывать истории тоже не можешь - потому что плачешь. Так что, видно, придется мне напрячься».  «Расскажи мне про твой дом». «Про дом?» - я подумала, что наверное действительно могу рассказать ей и про дом и про все остальное. По молодости я рассказывала о себе слишком многим людям. Потом,  конечно, стала осторожней. Опыт показал, что не стоит пускать людей слишком глубоко, как правило они в дальнейшем используют свои знания против тебя же. И прошло уже совсем много лет с тех пор как я делилась этой историей с одной из своих подруг. Не думала, что меня когда-нибудь снова пробьет на такую откровенность. Но уж слишком экзотическая была ситуация: поезд, ночь, тамбур, девочка с моим именем и в моем - тогдашнем возрасте. Как будто жизнь сделала какой-то причудливый виток или время просто скомкалось, и я оказалась лицом к лицу с событиями двадцатилетней давности.
«Так вот про дом. Ну, дом-то был уже потом, а сначала был, как ты понимаешь, мужчина». Я говорила и одновременно удивлялась, с какой легкостью, по прошествии стольких лет все это вспоминается и воспроизводится. Хотя, может быть, не чему было и удивляться, ведь этот случай стал как бы отправной точкой, после которой жизнь моя пошла уже по-другому, стержнем, вокруг которого я намотала километры жесткой проволоки и нежного шелка. И почему бы не вспомнить все, до мельчайших подробностей именно сейчас, именно в той ситуации, которую я миллион раз рисовала в своем воображении.

IV

Мне было восемнадцать лет, ему - около двадцати пяти. Я работала секретарем в небольшой частной конторе в Москве, он - в филиале в Таллинне. По долгу службы я общалась по телефону с сотней людей ежедневно, и он был всего лишь одним из них. Сначала. Потом, постепенно и как-то даже незаметно его звонки стали  чаще и менее  деловыми. В конце концов, я начала скучать, когда он не звонил в течение недели.  Положив трубку, я уже через пять минут не могла бы сказать, о чем мы с ним говорили, но почему-то было ужасно радостно в очередной раз слышать его «але-о» в ответ на мое официальное конторское приветствие.  Разговаривали мы каждый раз минут по сорок. А так как звонил, как правило, он, периодически (а точнее в день получения счетов за телефон) у него возникали трения с бухгалтерией. Тогда перерывы между звонками могли доходить до месяца. Я привыкла считать его своим другом. Он постоянно звал меня в гости. Я не могла приехать, потому что не имела загранпаспорта. Так вот мы и общались: я частенько ему жаловалась на мою тяжкую судьбу, он пытался меня развеселить, рассказывал анекдоты. Как то раз, помню я сказала ему, что хочу мороженого, а денег нет - через пять минут из моей факс-машины вылезла ксерокопия стодолларовой бумажки.

Я не знаю, в какой момент произошел перелом. Только наши отношения стали какими-то другими. Шел третий год нашего кабельного знакомства. На мой компьютер в конторе поставили модем, и к телефонным разговорам прибавились письма. Совсем коротенькие: стишки, всякие шутки. А однажды в июне он прислал длинное письмо, от которого у меня засосало под ложечкой. Он писал: «Приезжай, у нас только что зацвела сирень, стоят белые ночи и все кафе в Таллинне открыты до утра». Мне так хотелось бросить все и поехать к нему. Но я не могла: меня не пускала работа и затянувшиеся, давно переставшие приносить радость отношения с одним из наших же сотрудников, которые я не могла просто так разорвать.

В начале осени он сам приехал в Москву. Когда он вошел в двери моей приемной, ему пришлось чуть ли не пригнуться. В руках у него были розы. Я до сих пор помню: их было семь, розовые на коротеньких стеблях и с огромными головами.

Я испытывала какое-то идиотское чувство: смесь радости и смущения.  Насильно растягивала губы в улыбке и мучительно подыскивала темы для разговора, а он сидел в кресле рядом с моим столом и смотрел мне прямо в глаза. Наконец, оцепенение прошло, я окончательно осознала, что этот незнакомец - тот самый человек, с которым я треплюсь по телефону вот уже более двух лет. Он провел у меня весь день - от поезда до поезда и когда пришло время идти на вокзал, мне было жалко с ним расставаться. Уходя, он наклонился, поцеловал меня в губы и шепнул: «Я позвоню».

Он  позвонил мне на следующий день, и через день и на третий. Когда я заболела и он не нашел меня на работе, он позвонил  домой. Он без конца вспоминал мои глаза, ставил мне медленные песни и с удвоенной силой звал в Таллинн. Мне почему-то стало как-то труднее с ним разговаривать. Раньше я не задумывалась о том, что сказать и в наших отношениях не было никакого напряжения. Теперь же я пыталась постоянно себя контролировать, и поэтому, естественно, говорила совсем не том, что нужно.

Настроение в это время у меня было паршивое. Я как раз училась на первом курсе института. После работы - вечерние лекции. Почти каждый раз в середине первой пары я чувствовала, что больше не в состоянии держать глаза открытыми, тогда я клала голову на руки и засыпала минуты на две. Этого заряда бодрости хватало минут на двадцать, после чего процедуру приходилось повторять. Я достигла такой в этом деле неслыханной виртуозности: приучила себя засыпать в том месте лекции, когда преподаватель делал лирическое отступление от предмета разговора - и просыпаться именно тогда, когда нужно было хватать ручку и продолжать конспектировать. Я вынуждена была отказаться от вечернего чтения и от моих любимых велосипедных прогулок, чтобы выкроить хоть лишних полчаса сна. Помню один молодой человек пытался назначить мне свидание.  На мой вопрос, что же мы будем с ним делать, он ответил в еврейской форме, то есть задал встречный: «А что ты хочешь?» - я ответила: «Спать!» и при этом имела в виду именно то, что сказала, а не то, что он подумал.

На ноябрьские праздники мой начальник улетел в командировку и тем самым сделал мне неслыханный подарок - три выходных подряд. Я тут же купила билет в плацкартный вагон (других уже не было)  и позвонила Ему.
«Можно я приеду завтра. Это будет удобно?», я боялась, что так долго отказывалась принять его приглашение, что в последнее время он повторял его уже по инерции, но он, кажется обрадовался. «Конечно, приезжай!», а потом после паузы - «Знаешь, я тебе не говорил. Не знаю, почему. Короче в прошлую пятницу я женился». «Оп-па» - подумала я - «А ты-то, подруга уже успела сочинить целую повесть на заданную тему». «Ну, что ж, поздравляю!» - это уже вслух и самым мрачным тоном, на который я была способна. Мне стало жалко себя до слез. Мое приподнятое праздничное настроение куда-то улетучилось. «Но я тебе обещаю, что это никак не повлияет на твой приезд! Мы с тобой .........» - дальше шел длинный перечень того, что мы будем делать, какие кафе  и дискотеки удостоим своим вниманием, какие памятные места города-героя Таллинна посетим. «В общем, я сделаю все, чтобы вернувшись в Москву, ты чувствовала себя отдохнувшей». И потом, в тот момент, когда я, попрощавшись, уже собиралась положить трубку: «Лора, знаешь, мы не всегда получаем от жизни то, что хотим и чего заслуживаем». Пошли короткие гудки, оставив меня размышлять над глубокомыслием последней фразы.

Я яростно стучала по клавиатуре компьютера. Передо мной лежал англоязычный договор на двадцати одной странице, а душа была охвачена священным гневом. «А, черт с тобой, ну и что, что ты женился! А я все равно приеду! Мне, в конце концов, на тебя наплевать! Я устала, я хочу отдохнуть, и я отдохну!»

V

Он стоял первым в жиденькой кучке встречающих.  Шел дождь, и лилии в его руках намокли и потемнели. Он взял меня за руку и не отпускал, пока мы не сели в такси. Я подумала, что вижу его второй раз в жизни, а сразу вслед за этим  - что мне жаль, что он все таки выпустил мою ладонь из своей.

Потом - помню плохо. Кутерьма. Его контора. Знакомство с теми людьми, которых я уже давно знала по голосам, но никогда не видела. Возгласы, вскрики. Вопросы, ответы. Обмен забавными случаями из жизни. Удивление по поводу моего визита. Где-то посреди всего этого он наклонился ко мне и шепнул: «Когда же мы, наконец, останемся одни!», от чего мое сердце на мгновенье рухнуло куда-то вниз.

Помню, потом мы поехали к его другу.  Было решено идти в ночной клуб, а перед этим попить кофейку. Мы сидели в холле с кофейными чашками в руках, и все смотрели в телевизор, а он - только на меня. Я старалась отвести глаза, но его взгляд притягивал меня, как синтетика - пыль.

В машине, по дороге в дискотеку мы сидели рядом на заднем сиденье и меня подташнивало от желания, чтобы он прикоснулся ко мне - он накрыл мою руку ладонью.

Я уже давно так не танцевала. Кажется, мне было даже хорошо. Я решила, что буду счастлива несмотря ни на что. Даже если дело не пойдет дальше рукопожатия в темноте.

«Может, отдохнем?». Было, наверное, уже часа три ночи. Он отвел меня за столик и налил шампанского. Я тяжело дышала, разгоряченная от танцев. Мне было жарко. Пространство перед моими глазами искажалось и дрожало в скрещивающихся лазерных лучах. Танцующие люди выглядели совершенно нереальными. Их движения были как будто порезаны на куски и растянуты во времени. Он взял меня за руку. Мои пальцы скользнули под манжету его рубашки. Он обнял меня. У него были удивительно мягкие губы. Мне было совершенно наплевать, что рядом сидят  друзья, которые два дня назад гуляли на его свадьбе.

Не помню, как мы оказались в машине. Помню черное шоссе, слезящееся фонарями, бегущее вдаль, прочь из города, мимо ночного аэропорта, мимо маленьких аккуратных коттеджей. Опять этот дом. Друзья ушли спать.  Темно, только экран телевизора синтетически мерцает в другом конце комнаты. Он что-то шептал мне - мягкие губы у самого лица - про безумие, про омут, про черные глаза, про раскаянье и наказанье. И, наверное, надо было остановиться, отступить, но это было уже невозможно - волна уже накрыла меня с головой и теперь тащила в открытое море.

Рассвет наступил часа через два после нашего возвращения. Серенький и дождливый, он смотрел мне прямо в глаза неправильным треугольничком между неплотно сдвинутых занавесок. И я казалась самой себе такой же маленькой, треугольной и жалкой, слушая то, что он говорил мне, еще не успев выпустить меня из рук, только что оторвав губы от моих: «Лора, мы должны это забыть. То есть, конечно, не совсем забыть. Мы будем это вспоминать, как один из самых прекрасных моментов в жизни, но повторяться это не должно».

На следующий день мы гуляли по Старому Городу, сидели в маленьких кафе, которых в Таллинне, кажется, миллион, стояли на берегу  моря, вдыхая горький портовый воздух. Город очаровал меня. Казалось, он создан специально для меня. Это было место, где я хотела бы жить. Он все так же держал меня за руку, как будто боялся, что я могу потеряться или попасть под машину. «Считай, что у тебя появился очень хороший друг» - сказал он мне. В это момент у меня к горлу подкатили слезы, и я не знала, чего мне больше хочется: ударить его посильней или просто сесть на землю и завыть.

Обратная дорога. Эстонский таможенник посмотрел на меня с недоверием. Я отвела глаза. Не удивительно, что у него зародились подозрения. Его наметанный глаз сразу определил контрабандиста. Я ввозила в Россию нелегально боль. Она была надежно спрятана под вторым дном моего сердца, но глаза выдавали меня. Поезд тронулся, вздрогнув всем своим железным телом, медленно пополз через мост. Нарва - Ивангород. Мне казалось, что лаково-блестящая черная граница проходит прямо по моему горлу.

После этого мы виделись с ним еще два раза. Он был в Москве проездом.         Я провожала его на Курском вокзале. По дороге я все таки вытянула его на разговор, которого он так старательно избегал «Что, попробовал - не понравилось! Так что ли?» - кричала я в бешенстве. «Ну, пойми же, у меня семья, я скоро буду отцом. Когда я понял, что ты мне, мягко говоря, не безразлична, у меня появился выбор, или идти и вешаться или немедленно все это закончить!». «Но почему мы должны все закончить? Ведь я не прошу тебя развестись с женой и переехать ко мне, правда?». «А что ты мне предлагаешь, стать любовниками?». Я расплакалась. Он взял меня за руки. Мы стояли на перроне перед его готовым отправиться поездом. Я сжала его ладони так сильно, как только могла. «Ну, хорошо, сказал он. Пусть будет как будет. Будем встречаться, когда получится. Я буду приезжать. Поставишь визу. Приедешь» У него в глазах тоже блестели слезы. Поезд тронулся в тот момент, когда он наклонился к моим губам. «Молодые люди! Заканчивайте!» - крикнула проводница. Он вскочил на уплывающую подножку. «Я позвоню, когда вернусь!» и пока я могла его видеть он стоял, полу-высунувшись из вагона и махал мне.

Он позвонил через два дня. Мы встретились. Я не знаю, что произошло там где он был. Или может быть в поезде у него было слишком много времени, чтобы еще раз обо всем этом подумать. Короче говоря, это был уже другой человек. Мы бродили по продуваемой насквозь Москве. Мне было холодно вдвойне. Где-то внутри меня облетали побуревшие листья, оставляя голый, мокрый и черный ствол, имя которому - тоска. Я хотела проводить его до вагона. Он не позволил мне даже это, поцеловал в лоб и подтолкнул по направлению к переходу метро. Как я плакала, когда шла домой. Меня колотило в истерике, я еле двигалась, согнувшись пополам, сотрясаясь всем телом от рыданий. На меня оборачивались, кто-то подходил - я никого не видела. Мне казалось, еще чуть-чуть - и сама жизнь вылетит у меня из горла, шлепнется на асфальт кровавым плевочком.

Через несколько дней он мне позвонил. Разговор был более пустым, чем в первую неделю нашего знакомства. Я отправила ему по модему стихи - и получила в ответ одно слово: «Получил» и подпись: друг. У меня хватило сил на то, чтобы заявить, что друзей у меня и так хватает и попросить больше не звонить мне и не писать.


VI


«И что же, он так больше и не позвонил», спросила Лора. «Нет». «А ты его быстро забыла?» «Сначала было нормально. Знаешь, когда примешь решение, сразу становится легче. Потом... Понимаешь, я так привыкла делиться с ним всеми своими проблемами, что мне было нелегко привыкнуть к тому, что я уже не могу просто снять трубку и позвонить. Особенно плохо мне стало почему-то ближе к весне. Я думала, что схожу с ума. Он как-будто преследовал меня. О чем бы я ни думала, мысли мои неизменно возвращались к нему. Я не могла отвлечься. Я постоянно изводила сама себя, извлекая из памяти какие-то милые мелочи, причиняющие особенную боль. Я была сама не своя. Это заметили даже на работе. Я прокручивала всю эту историю в голове, как кинофильм: сначала, кадр - за кадром, с конца, с середины. Я разговаривала с ним мысленно. Я умоляла его позвонить мне. Каждый раз, просматривая свою электронную почту, я надеялась найти хоть несколько строк от него. Я дошла до того, что начала звонить ему домой, чтобы в течение нескольких секунд послушать его голос. В мае мне сказали, что у него родился ребенок. В тот день мы с подружкой, помню, пошли и ужасно напились.

Кроме всего прочего, у меня появился какой-то страх перед людьми. Я никому не доверяла. Я боялась, что любой, проникший в мою душу хоть на миллиметр, постарается причинить мне боль. В конце концов я начала думать, что эта, в общем-то банальная история может закончиться для меня психушкой» - женщина затянулась и замолчала. «И что же было дальше?» «Ну, что было дальше? Ничего. Время, как это ни банально, все-таки лечит. Не сразу, постепенно, но я начала забывать. Только одно я помнила: данную самой себе клятву, что больше никто и никогда не посмеет причинить мне такую боль. Может быть этим решением я сделала несчастными других людей - это была всего лишь плата за мои слезы. В Таллинне я с тех пор не была. Если бы ты знала, сколько раз я рисовала в воображении мое возвращение туда. И мне все-таки удалось. Я купила дом. Тот самый дом, в котором мы занимались с ним любовью двадцать лет назад».

Лорин отец, вышедший в этот момент в тамбур, при последних словах как-то особенно внимательно посмотрел на ее собеседницу, затем перевел глаза на дочь. «Я тебя потерял». «Очень душно, папа». «Сейчас будет паспортный контроль, так что возвращайся».

«Скажи», - Лора опять повернулась к своей собеседнице, - « а ты хотела бы с ним сейчас встретиться?» «Не знаю, столько лет прошло. Ну ладно, пошли, отдадимся во власть российских погранвойск!»

VII

Я с детства не люблю находиться в поезде, когда он стоит. Поэтому процедура паспортного контроля, а потом таможенного осмотра была для меня особенно мучительной, тем более что повторялась дважды: сначала на Российской стороне - потом на Эстонской. Когда мы, наконец, отправились из Нарвы в Таллинн, Лора заснула. Наверное я слишком загрузила девчонку своими рассказами. Впрочем, пожалуй, ей это на пользу - всякая галиматья помогает уснуть. Я посмотрела на нее, спящую и у меня мелькнула мысль, что я не чувствую себя даже на день старшее ее. Это было, с одной стороны приятно, а с другой - грустно - от этой смеси эмоций у меня под ложечкой возникло какое-то тревожно-вкусное ощущение. Я перевернулась на живот на своей жесткой верхней полке и стала смотреть на постепенно размывающуюся ночь за окном, в которой, проявлялись, как на фотографии, деревья, железнодорожные мосты... Огни становились тусклее, колеса так уютно стучали, складывая у меня в голове какую-то незатейливую мелодию, которая в конце концов  убаюкала меня.

В Лорины двадцать лет в ней еще не успела притупиться глупая детская радость прибытия, возникающая, если даже едешь на электричке, поэтому проснулась она оживленной, смешливой и немного нервной.  Мне она определенно нравилась. Отец смотрел на нее с улыбкой. Я только, сидя напротив,  рассмотрела его как следует: высокий и поджарый. Некрасивый, но с приятной улыбкой. Детские, загнутые вверх трогательные ресницы. Пухлые («наверное, очень мягкие» - мелькнула мысль) губы. Лора была на него похожа, но не настолько, чтобы не быть хорошенькой.

Прощаясь с ней на перроне я сказала только: «Ну, счастливо! Не грусти, все будет хорошо!».

VIII

«О чем вы говорили?», спросил Лору отец, когда они направились в сторону стоянки такси. Лора начала отвечать, но поняла, что отец ее не слушает - он не отрываясь смотрел в спину женщины в джинсах и футболке. «Она такая необычная» - сказала Лора - «Ты знаешь, мы провели вместе всего несколько часов, но я думаю, что мне будет ее не хватать. Да, и представляешь, ее зовут так же, как меня!».  Он вздохнул, перевел глаза на дочь и ответил: «Нет. Это тебя зовут также, как ее».




IX

Накрапывал дождик. Я чуть запрокинула голову, и он, тончайшей сеткой окутал мое лицо и волосы. Это было так приятно после духоты поезда! По блестящему асфальту, прямо под моими ногами ползло мое перевернутое, некрасиво вытянутое отражение. Возле шпиля Оливисте между сдвинутыми серьезными тучами блестел уголок легкомысленного зеленого неба. На душе у меня было удивительно легко. Боль всей моей жизни, моя мука, мой ад смотрел не отрываясь в мою неуклонно удаляющуюся спину. А мне было ВСЕ РАВНО.