Литератор

               
  Макар Филипыч сидел в мягком плюшевом кресле и с необыкновенно серьезным видом читал газету. Даже не читал, он ел буквы, было заметно по его лицу как он их проглатывает, попадались то сладкая, то кислая, то горькая буква. Лицо Макара Филипыча то расслаблялось до потери форм, то напрягалось и морщилось, становясь похожим на чернослив, а то вытягивалось так, что лицом  то, что получалось мог бы назвать только какой-нибудь пошляк и извращенец. Жена Макара Филипыча не была пошлячкой и извращенкой, по крайней мере, до разумных пределов, поэтому она всякий раз уходила из дома после завтрака, дабы не наблюдать этот мимический спектакль.
  Сегодня была суббота, и Макар Филипыч никуда не торопился, он читал рецензию на свой фельетон в очередном номере газеты "Н-ский Литератор".  Рецензия была написана известным литературным критиком господином Подкладкиным. Макару Филипычу было лестно с одной стороны, что его пятый фельетон был все же напечатан (остальные четыре были оставлены без внимания, "за недостатком художественного смысла"), тем не менее, его несколько огорчало то, что рецензия не была ему по душе. Слишком уж уверенно расписывал достоинства и недостатки произведения Макара Филипыча этот "вонючий крючкотворец".
  Макар Филипыч вышел на балкон и закурил, приняв при этом позу, достойную монумента, даже то, как он выпускал дым говорило о его непоколебимом достоинстве. Лопаткин, знаменитый Н-ский скульптор наверняка и дым бы вылепил, доведись ему возводить памятник Макару Филипычу, курящему на балконе - уж больно стройно и гордо покидали клубы дыма эти строгие уста мыслителя.   
  Зазвонил телефон. Макар Филипыч, бросив недокуренную сигарету за перила, поспешил на кухню, чтобы поднять трубку.  Сегодняшний день не был исключением и телефон звонил все также надрывно и мерзко, как и всякий раз, когда кто-нибудь накрутит на диске семь цифр, совпадающих с номером телефона Макара Филипыча. И Макар Филипыч был сегодня все тем же Макаром Филипычем Шапкиным, старшим смотрителем фабрики "Н-ский Ткач",  поэтому он ответил так же, как отвечал на предыдущий звонок:
  -Да,  у аппарата:
  -:Манда из ваты! - донеслось из трубки.
  -А-аа, это ты, Сеня, здорово! - ответил Макар Филипыч с непривычным энтузиазмом для разговора с Семеном Кирилычем Булавкиным, нормировщиком "Н-ского Ткача", а также известным поэтом Н***, - что скажешь?
 -Лучше чем в прошлый раз, но немного хуже чем в позапрошлый: - небрежно пробормотал Булавкин.
 -Ты о чем? - спросил Шапкин.
 -Да все о нем, о фельетоне твоем, - снисходительно ответил Сеня.
 -Ты уже читал! Как тебе? - горячо спросил Макар Филипыч.
 -Я уже сказал вроде:
 -Да, да...
 -Слушай, - вкрадчиво начал Булавкин, - это все же событие и тебя есть с чем поздравить:
 -Да, пожалуй, но этому мерзавцу Подкладкину нужно было все изгадить.
 -Ну, ну:-навязчиво успокаивающим тоном произнес Булавкин, - ведь он написал свое мнение, мнение профессионала, он же против тебя лично ничего не имел.
 -Возможно, возможно:-с сомнением, не требующим опровержения, ответил Макар Филипыч.
 -Что значит, возможно!? Так оно есть на самом деле! - Крикнул Семен Кирилыч, видимо он был уверен в том, что говорит или, по крайней мере, уверенность эту он хотел преподнести Шапкину, чтобы тот не огорчался и не отвлекался от разговора, начатого Булавкиным, разговора про событие. - Значит я зайду?
 -С этого и начинал бы, - с привычным разочарованием сказал Шапкин, - только неси все с собой, у меня нет ни времени, ни настроения ходить и покупать всю эту пакостную мерзость.
 -Скажи лучше, что у тебя, во-первых, нет денег, а во вторых, мерзость я уже купил, осталось докупить к ней немного пакости и фуршет выйдет на славу.
 -Послушай, Булавкин, считать чужие деньги занятие не благодарное, скоро я получу свой первый, но, прошу заметить, не последний гонорар и пропью его с честью!
 -Жаль, что не со мной: Ну, ладно Ты давай скорей мечи на стол свои харчи, а я пока куплю напитки и приду, даря улыбки.
 -Давай, - с напускной небрежностью сказал Макар Филипыч, на самом деле его уже одолевало нетерпение, он уже погружался в трепет сладостного ожидания субботней пьянки, тем более что пропивать сегодня сам Шапкин ничего не будет.
 Макар Филипыч снова появился на балконе с сигаретой в руке, теперь он не принимал позы, он нервно курил. Стоит заметить, что большинство людей, способных принимать позы, в моменты нервного перевозбуждения не могут принять и доли того, что можно было бы назвать позой. Даже если он замирал, перебарывая дрожания рук, все равно все существо его выражало беспокойство.
  Шапкину опять не удалось докурить (в квартире трезвый он не курил), снова раздался звон, но звонил теперь не телефон, а дверной звонок. Этот звонок звонил не менее раздражительно и надрывно чем телефонный. Правда, дверной звонок был несколько тише и грустнее, редко когда он звонил весело, но сегодня он зазвонил именно так, в звучании его можно было уловить звон стаканов и стук ножа, рассекающего "докторскую".
 Макар Филипыч распахнул дверь и перед ним предстал Семен Кирилыч Булавкин. У него было все, что требовалось ему для плодотворного проведения субботы: тренировочные брюки с тремя полосками по бокам и чрезмерно большой надписью "Адидас" на колене, клетчатая, не знавшая никогда утюга, рубашка с короткими рукавами, легендарные "два меча" на босу ногу и спортивная сумка на плече,  натяжение ремня которой и перекос фигуры Булакина указывали на то, что суббота не пройдет даром. Однако лицо Семена Кирилыча не подходило под его выходной костюм, на нем не было предчувствия праздника, на нем была глубокая скорбь, глубочайшее раскаяние и безразличие. Лицо Булавкина сразу же нашло отражение, теперь он стоял не лицом к лицу с довольным и переполненным надеждами Макаром Филипычем, его лицо уже смотрело на такое же лицо как и у него, с той лишь разницей, что на лице Шапкина был вопрос, с надеждой на отрицательный ответ, а у Булавкина  положительный ответ с надеждой на снисхождение.
  -Разбил?!! - чуть ли не выкрикнул Шапкин.
  -Слушай, такое впечатление, что я разбил не пол-литра, а твое сердце: И потом это же не единственные пол-литра, которые у меня были, далеко не единственные.
  -Это не может не радовать, - с издевательским  снисхождением ответил Макар Филипыч, он теперь уже не был тем Макаром Филипычем, который спотыкаясь несся к входной двери, за которой он ожидал увидеть свою надежду, а увидел совсем иное,  пусть не совсем, но, согласитесь, надежда на половину - это уже не надежда, это даже не ее крах, это что-то что не позволяет себя отвергнуть, но и не оставляет сил для достижения желаемого. Шапкин понял, что мысль о том, что он сегодня ничего не пропьет придется оставить, вместе с тем, что он сегодня пропьет.
  -Заходи теперь:
  -Наверное, я все же зайду, не за дверью же мне пить.
  Булавкин прошел в квартиру. Да, Булавкин вошел в квартиру, человеку, не знающему Семена Кирилыча, это действие не покажется особенным, но тому, к кому Булавкин хоть раз входил в дом это сразу же скажет о многом. Входил известный поэт так, как верно входил Петр в дом Потемкина.  Булавкин осматривал обстановку, он задерживал небрежный взгляд то на одном, то на другом предмете, иногда он с интересом засматривался на какую-нибудь деталь интерьера, но затем, хитро усмехнувшись, отводил взгляд в сторону и искал глазами что-либо еще, заслуживающее внимания. 
  В этот раз Семен Кирилыч уж больно долго и надменно смотрел на орудие труда Шапкина печатную машинку. Макар Филипыч сначала терпел, в душе матерясь, но вскоре не выдержал и дал Булавкину коленкой по заду.
 -Вам не кажется, что сие излишне? - лениво молвил Семен Кирилыч.
  -Совсем нет, - не менее лениво ответил Макар Филипыч, - напротив, я даже уверен, что сие пойдет на пользу не только вам, но и мне.
  -Пожалуй вы правы: Слушай, Макар, а закуски-то у меня немного, вот в чем проблема.
  -С этим как раз проблем нет, - задумчиво, как будто что-то прикидывая, сказал Шапкин, - есть у меня кое-что.
  Как только растаял последний звук, изданный Макаром Филипычем, Булавкин бросился к холодильнику и с непонятным воплем, выражающим одновременно и великую надежду и страх, распахнул заветную дверцу. Ах! Вы бы видели что произошло в этот момент с лицом Булавкина, оно за несколько секунд перелилось всеми цветами радуги приняло несколько сложных, но правильных  геометрических форм. В волшебном сундучке он увидел и огурчики, на которые сам сегодня утром не пожелал потратится, и кильки в томатном соусе, без коих немыслим ни один выходной, конечно если есть что закусывать этими самыми кильками. Благо у друзей было что закусывать. Семен Кирилыч, с молчаливого согласия Шапкина, тот час же перекинул заветные баночки на стол и начал извлекать на тот же стол содержимое своей спортивной сумки.
  Через минуту стол, до этого бывший обычным кухонным столом, с глубокими порезами от ножа и ожогами превратился в субботний стол, изобилию которого позавидовал бы любой гурман, знающий толк в проведении выходного дня. Посреди стола возвышались две поллитровки. Их окружали банки Шапкинских консервов. С краю на нарезной доске покоился полный батон докторской колбасы. Последнее, что извлек из своей сумки Булавкин была бутылка болгарского кетчупа. Поймав удивленный взгляд своего приятеля Семен Кирилыч пояснил :"По-модному побухаем".
  Итак, первая была выпита, за ней вторая и третья, после чего приступили к закуске. Друзья уже расслабились и начали обсуждать проблемы культуры и литературы в целом. Сначала все шло гладко, однако Шапкин никак не мог согласиться, что тезис не может быть отделен от гипотезы, ему все время казалось, что тезис и без гипотезы вполне самостоятелен. Булавкин же ни на секунду не сомневался в целостности этих явлений, мало того, он даже позволил себе заявить, что не только тезис не отделим от гипотезы, но и любая гипотеза не лишена тенденции, за редким, конечно, исключением. За это он, как водится, получил в репу и больше не дерзил.
  Когда беседа дошла до той стадии, когда оба говорят, но один другого не слушает, а водка начала подходить к концу, раздался звонок в дверь. Теперь он звонил не так как сегодня утром и не так как всегда, он звонил загадочно. Шапкин не ждал сегодня никого, поэтому ему было совершенно невдомек, кто мог придти. Ему пришлось прервать нарезку "докторской" и пойти открывать. Он повернул ключ и открыл дверь. За дверью стоял ни кто иной как одноглазый Федька, сосед снизу, в одной руке которого была крепко зажата "поллитровка", а в другой ручка от двери Макара Филипыча.
  -Филипыч, привет, а я мимо проходил, смотрю: ручка еле висит, дай, думаю, позвоню другу, скажу что такие дела происходят, а то ненароком оторвет кто:
  -Так ты уже оторвал ведь, - сказал Шапкин. Он знал, что дело было совсем не так, как рассказал Федька. Федька, как обычно поругался с женой и ее папой, отставным майором пехоты, и решил зайти к "Филипычу", не забыв прихватить пригласительный билет в виде пол-литры. А так как он поссорился с родными не из-за смывного бочка и даже не из-за разбитой вазы, а из-за предыдущей бутылки, рассудок у него был несколько помутнен. Вследствие этого он не стал утруждать себя нажатием на звонок, а решил сперва подергать за ручку - вдруг не заперто. После того, как ручка осталась у него в руках, а дверь на своем месте, Федька все же решил прибегнуть к помощи звонка, а пока звонил, придумал отмазку, на которые он был мастер, это вам его жена подтвердит и даже участковый. 
  Федька вручил Шапкину бутылку и прошел на кухню, где Семен Кирилыч старательно нарезал "докторскую".
 -Здорова, Кирилыч, - радостно гаркнул Федька.
 -Привет, привет, - бросил Булавкин - слишком уж он был занят "докторской" и слишком уж он был не рад приходу Федьки. Он знал, что когда приходит Федька появляется еще одна пол-литра, но пропадает масса закуски, а пить не закусывая Булавкин не любил.
  Сели пить втроем. Беседа не клеилась, Булавкин и Шапкин несколько раз принимались продолжить свой спор о материях, но всякий раз их прерывал Федька. То он говорил: "А не пора ли нам поддать?", то просил подать рыбку, а то просто кричал: "Да вы охуели, брацы, мы пить собрались или ****еть?" Ему сначала объяснили, что его никто не приглашал, а потом подкрепили объяснения существенными доказательствами в виде оплеух и зуботычин. Против таких веских доводов Федька идти не решился, и, сев на свое место, принялся разглядывать дно своего пустого стакана.
  В общем все шло своим чередом, товарищи напивались и мирно беседовали. Вскоре кто-то снова пришел и Макар Филипыч пошел с этим кем-то разговаривать на балкон. Пока Макар Филипыч подвергался избиениям, Булавкин защищал "докторскую", причем было от кого ее защищать - Федька все время порывался ее сожрать. Он дурак не понимал, что если ему это все же удастся, то потом ему будет сложно что-либо жрать, потому вставные челюсти денег стоят,  а Федька не богат.
  Макар Филипыч кого-то проводил и вошел на кухню. Никто спьяну не заметил перемен, произошедших с лицом Макара Филипыча, в частности изменился цвет. Если до этого он был красным, то теперь на нем проступали фиолетовые островки. Но если во внешности Шапкина метаморфозы остались незамеченными, то поведение его сразу всем бросилось в глаза, Федьке в виде кильки, а Булавкину в виде выплеснугото стакана воды.  После выражения таким образом своего "фи", Макар Филиппыч решил объяснить что его привело в такое расстройство. Сделал он это одной фразой:
 -Заходил муж Клавки: - Буркнул Шапкин и вылил остатки бутылки себе в стакан. Под молчаливое сочувствие собутыльников он отправил содержимое стакана себе в рот, закусил огурцом и закончил начатую фразу - И зачем я тогда, дурак, не подумал!
 -Да-а, - протянул Семен Кирилыч, всегда отличавшийся завидной рассудительностью.
 -Бывает, - по-простому, без извилин, заключил Федька. 
После этого все трое некоторое время смотрели на пустую бутылку, и все трое думали одну и ту же мысль. По прошествии трех минут Булавкин выразил мысль вслух:
 -А водки-то больше нет!
 -Я это тоже заметил, - язвительным тоном ответил Макар Филиппыч.
 -И я, - произнес Федька, не способный уже составлять длинные фразы.
 -Надо что-то думать, - сказал Семен Кирилыч, - иначе вечер пропадет.
 -Верно, - ответил Шапкин, с беззаботным видом изучавший царапины и ожоги на собственном столе, которые ему уже были наизусть известны. Теперь же он нашел еще пару новых и старался сосредоточиться, чтобы понять, откуда они взялись. Сосредоточится не получалось, потому что думать хотелось совсем о другом, а точнее о том, как и где достать водки. 
  В воздухе завис вопрос: Что делать? По Булавкину было видно, что он знает что делать, однако не решается высказать и правильно делает, потому что Шапкин знает, что собирается делать Булавкин, а Шапкину затея Булавкина была явно не по душе. Федька вообще не думал, это-то ему и позволило выразить идею Булавкина:
 -Слушай, Филиппыч, а давай твою печатную машинку пропьем!
 Шапкин сначала наморщился, как бы обдумывая предложение Федьки, а потом вдруг встал громко провозгласил: 
 -Я не позволю, чтобы вы даже смели думать об этом, это, знаете ли, варварство, знаете чем это пахнет?! - Стало ясно, что о мысли продать машинку и речи быть не может - уж больно Шапкин  разошелся. Оно и понятно - как можно ее продавать, ведь что он, Шапкин, литератор будет делать без печатной машинки? 
 -Конечно это тяжело осознавать, - все же начал Семен Кирилыч, - но по моему глубокому убеждению, это пахнет двумя литрами водки.
 -Ага! - завопил Макар Филиппыч, - тебе все время хотелось, чтобы я забросил литературу. Ты всегда завидовал мне, ты видел, что я настоящий писатель и, что рано, или поздно меня признают и отдадут должное! Но нет, ты не способен меня остановить! Да, я Моцарт, но ты не Сальери, ты всего лишь жалкий Булавкин, имя которого поколения не пронесут сквозь столетия! Ты еще не знаешь с кем ты сидишь за одним столом!
 Семен Кирилыч, не дослушав до конца тираду Шапкина, ткнул его дном пустой бутылки в брюхо и дал ему подзатыльник. Макар Филыппыч удивленно заткнулся, потом сел и заплакал. 
 -Ну, так  мы идем или нет? - решительным тоном спросил Булавкин.
 -А за нее правда дадут два литра? - обиженным тоном капризного ребенка спросил Макар Филиппыч.
 -И даже более того, - уже из коридора крикнул Федька.

   ::::::::::::::::::::::::::::::::


 На следующее утро Макар Филиппыч Шапкин проснулся с больной головой, что было совсем не удивительно для воскресного утра. Но помимо обыкновенной боли в голове у него сидела какая-то страшная тревога. Он быстро осмотрел комнату и, так и есть - печатной машинки на месте не было. "Значит, это был не сон!" - подумал Шапкин, - "Значит, я действительно ее потерял".
  Макар Филиппыч выполз на балкон, закурил и сел на табуретку, положив локти на колени, и низко склонив голову. Он редко затягивался и всякий раз, когда выпускал дым всхлипывал и издавал непонятные звуки, выражавшие глубокую скорбь.
 

                EPILOGUE

 

 С Семеном Кирилычем Булавкиным Шапкин долгое время не общался. С Федькой он поддерживал отношения, но лишь для того, чтобы вернуть машинку, потому что Федька вроде бы помнил, кому они ее продали. Они вдвоем несколько дней ходили по квартирам, предлагая выкупить печатную машинку. Их встречали то с недоумением, то с ругательствами, а в одну квартиру все же пригласили, там их с Федькой долго поили чаем,  заговаривая зубы проблемами отопления. Через пол часа приехала скорая и Макару Филиппычу пришлось долго объяснять, почему они здесь. Машинку в итоге не нашли и Шапкин поссорился с Федькой.

  Что было с Макаром Филлипычем дальше неизвестно. Мы знаем лишь, что он прекратил подписку на "Н-ского литератора" и перестал читать книги, а при виде писателя  или поэта ему становилось дурно. Говорят, что он купил мольберт и кисти; ездит теперь на этюды. Может быть, может быть. Сегодня суббота  и быть может он пьет с художниками.