Идеал сказки тамбовского леса

История, произошедшая в городе Мурёновске (или, что гораздо вернее – с городом Мурёновском) могла бы произойти, по всей вероятности, в любом из российских регионов. Однако случилась она именно здесь, и остается пока, к счастью, уникальным случаем, как бы ни пытались уверить нас представители некоторых других городов в том, что и у них творится нечто подобное.
Первый шаг в направлении развернувшихся здесь событий сделан был в 1935 году, когда в сквере возле главной площади города появился щит. Это был, собственно, огромного размера (согласно данным Фонда Муниципального Имущества г. Мурёновска – 5х7 метров) плакат, и изображал он некоего идеального условного сотрудника карающих органов, задумчиво и брезгливо сжимавшего в кулаке длинную и скользкую шею контрреволюционной гидры, украшенной легко узнаваемым пенсне. Видимо, огромный энтузиазм молодого художника, которому было доверено создание плаката (щедро подогреваемый висящим над ним сроком) и помог ему вложить в получившийся образ достаточную часть своей души, чтобы  изображение это производило неизгладимое впечатление на всех, увидевших его впервые. Все его представления об идеальном бойце невидимого фронта нашли свое воплощение в портрете, легко читаясь и в резкой линии волевого подбородка, и в строгом прищуре глаз, и в жесткой складке губ, удивительно сочетавшихся с общей мягкостью лица, принадлежавшего человеку, несомненно, умному и бесконечно справедливому. Вполне возможно, впрочем, и то, что определенную роль сыграл состав красок, которые были использованы – замешивались они на каких-то сложных растительных компонентах, составлявших семейный секрет художника, унесенный им год спустя с собой по этапу, и сгинувший на одной из бесчисленных пересылок. История сохранила только одно свидетельство, касающееся изобразительной силы плаката, и представляющее для нас интерес с чисто собирательских позиций, поскольку принадлежало деду человека, принявшего участие в финальной части драмы. Так вот, достоверно известно, что один из молодых, но авторитетных мурёновских воров Пашка Штырь сказал негромко, впервые увидев условно-идеальный портрет однажды утром: «Вот этот бы и меня расколол». Ни у одного из реальных мурёновских коллег нарисованного чекиста так и не оказалось возможности проверить себя на духовное сходство, так как через год с небольшим Пашка погиб в перестрелке при облаве на одну из окраинных малин.
До самого начала шестидесятых годов плакат простоял с незначительными изменениями – пару раз чекиста переобмундировали вместе со всем остальным личным составом, а гидру контрреволюции заменил сперва подлейшего вида диверсант и шпион, а затем – гнуснейшего облика типичный врач-вредитель, нос которого оказался вновь украшенным пенсне, которое заботливо восстановили по проступавшим сквозь наслоения краски линиям. Но изменения эти были малы, и касались лишь деталей, которые должны были соответствовать духу очередного исторического периода. Основная же часть портрета, как ни странно, казалось, никоим образом не подвергалась разрушительному воздействию времени, чем обязана была, как мы теперь можем предположить, с одной стороны – все тому же уникальному составу краски, а с другой – именно тому, что он уже начинал потихоньку жить своей собственной жизнью, пускай пока и на весьма низком уровне (о чем мы можем судить по отсутствию каких-либо происшествий, подобных потрясшим город в последнее время).
В начале шестидесятых над страной задули новые ветры, и портрет решено было переписать. За два дня городской художник преобразил условно-идеального чекиста в условно-идеального комбайнера, ведущего свою машину по бескрайнему кукурузному полю. Жесткая линия губ слегка расправилась в неуловимой полуулыбке и даже глаза стали щуриться немного мягче, придав по-прежнему волевому лицу странную отрешенность и мечтательность, свойственную людям, обретшим, наконец, состояние внутреннего покоя.
Несколько лет спустя кукурузу на заднем плане в одну ночь заменили пшеницей, задев, похоже, в темноте пару раз лицо кистью, от чего в уголках глаз появились легкие морщинки, ничуть, впрочем, не изменившие общего его выражения.
Очередная перемена произошла уже в восьмидесятые годы, когда комбайнер в течение трех с небольшим дней преобразился в рабочего, крепко ухватившего за шиворот невзрачного субъекта в запущенной робе, судя по всему – отчаянного несуна и выпивоху. Субъект присмирело висел, потупив взор, а рабочий разглядывал его с каким-то неуловимым выражением, в котором все еще мягкие глаза комбайнера сочетались со сложившимися вновь жесткой складкой губами чекиста.
В таком виде простоял он до девяностых годов, пока выпивоха и несун не поблек однажды настолько, что городское начальство распорядилось плакат обновить. К большому облегчению работников художественной мастерской, на которых была возложена эта задача, повреждениям подверглась исключительно фигура несуна, с легкостью замененная абстрактного вида рычагом, на который рабочий давил теперь со смешанным выражением восторга и отвращения, а сэкономленные на краске деньги были пропиты в тот же день.
Первой ласточкой грядущих событий стал, наверное, плакат, призывавший жителей города голосовать на выборах в Верховный Совет за какого-то совершено теперь забытого за давностию лет кандидата. Плакат этот, косо прилепленный в левом нижнем углу щита, провисел меньше суток, совершенно исчезнув к следующему после повешения утру. Однако, несмотря на то, что не был он ни заменен другим, ни небрежно оборван, а буквально испарился целиком – что исключало из списка возможно причастных представителей политических конкурентов – никто в целом городе вовсе не обратил на данное событие внимания. Возможно, виной всему стала крайняя кандидатская незначительность.
Впрочем, бесследное исчезновение наклеенных на щит разнообразных листовок не привлекало внимания в течение длительного времени. Первым же по-настоящему серьезным сигналом могла стать, пожалуй, пропажа красочного плаката, рекламирующего услуги одного из Мурёновских банков. Плакат этот, периодически наклеиваемый обратно (поскольку речь у нас идет об одном и том же варианте со слоганом «Поднимем родной город!», весь ряд бумажных носителей из толстой, перевязанной шпагатом пачки, мы можем воспринимать как одну единую сущность) с завидным (или, по мнению менеджера банка по рекламе – наоборот) постоянством пропадал наутро без малейших следов, независимо от качества и концентрации клея на протяжении двух недель. А через две недели, когда генеральный директор банка был обнаружен поутру на своей квартире задушенным собственными теннисными гетрами, все действия по восстановлению плаката пришлось свернуть перед лицом новых проблем. Банк, заметим сразу, сильно не пострадал и впоследствии сумел действительно если не поднять весь город, то «приподнять» значительную часть горожан.
В период бурного строительства пирамид возможности щита пытались использовать сразу несколько подрядчиков, завлекая клиентов то на гималайскую стройку, то на три заветных буквы – и здесь та сущность, что населяла портрет, проявила себя вновь.
В одну из тех долгих ночей, когда несостоявшиеся Голубковы молчаливо осаждали офис местного представителя, из-за стальных его ставень послышались странные звуки, напоминающие не слишком слаженный кошачий концерт. Наутро президент представителя лично принимал в конторе страждущих, с какой-то отстраненной улыбкой на лице вручая им конверты с вложениями и извиняясь за невозможность выплатить положенные проценты. Многие, впрочем, остались довольны и таким развитием событий. Раздав все деньги, президент лично отправился в городское Управление, где передал дежурному портфель с документами фирмы и собственноручными показаниями на пятнадцати листах, после чего отбыл с городского вокзала в неизвестном направлении (конечной точкой его путешествия, как удалось выяснить, оказался заброшенный монашеский скит на берегу одного из озер вблизи города Архангельска, где бывший бизнесмен принял постриг). Примечательным для нас может быть то, что в Управление он проник с бокового входа, специально пройдя кружной дорогой, дабы избежать появления в украшенном щитом сквере, а на обратном пути остановился на углу, с которого проглядывался краешек портрета и, смахнув слезу, облегченно перекрестился. Автору этих строк кажется довольно странным, что данная деталь не нашла своего отражения ни в одном из хроникальных трудов, посвященных мурёновским событиям, единственным оправданием чего с натяжкой можно признать полное отсутствие свидетелей визита.
Однако еще более важным будет отметить то, что этот случай стал первым и последним, когда герой нашего рассказа попытался восстановить справедливость в исконно народном понимании этого слова. Что именно заставило его направить свои действия в иное русло – митинг осчастливленных им вкладчиков, требовавших выплаты обещанных процентов и разнообразных компенсаций, почти поголовное внесение этими вкладчиками чудом возвращенных денег в тот же день в иные аналогичные структуры или соображения другого порядка – сказать точно нельзя. Скорее всего, само развитие событий, как сможете вы увидеть дальше, определило новую линию поведения.
Так или иначе, но в следующий раз портрет проявил себя весной.
Это была та самая памятная Мурёновским оперативникам и журналистам весна, когда город, после очередного “уборочного сезона”, был поделен между тремя наиболее живучими группировками. Нелишним здесь будет, впрочем, отметить то обстоятельство, что из-за отсутствия в городе и его окрестностях учреждений, иронично именуемых в официальной прессе исправительно-трудовыми, криминальный мир города сформирован был, преимущественно, из местных кадров, недавно вставших на этот тернистый путь, а из-за малозначимости региона Большая Братва, занятая переделом окрестных месторождений и комбинатов, так и не обратила на Мурёновск. Должность же смотрящего в нем почиталась за спокойную и необидную ссылку.
Одну из победивших группировок возглавлял Роман Куртец, носивший в миру отчество Павлович, и приходившийся по стечению забытых за давностию лет обстоятельств сыном авторитетному некогда в городе Пашке Штырю. Был он далеко не молод, но на ногах стоял твердо, опираясь, с одной стороны, на крепкое свое обкомовское прошлое, а с другой – на связи того самого рода, которые долгие годы принято было скрывать так же старательно, насколько стало важным своевременно их подчеркнуть в годы последовавшие. Говоря проще, то есть, опускаясь к битональному сленгу детских анимационных сериалов, связи с мафией он поддерживал всегда, а теперь же просто решил ее возглавить – хотя бы и в отдельно взятом уезде. Именно на этот период пришелся расцвет его деятельности, ознаменованный появлением в городе совместного российско-итальянского престижного модельного агентства “Сан-Роман” и российско-японской рекламной студии “Роман-сан” (впоследствии, после кончины Романа Павловича, объединившихся в японо-итальянскую компанию “Double Sun”, чья эмблема – сдвоенное солнышко – должна быть хорошо известна взыскательным потребителям эксклюзивных порнофильмов).
Выстояв в очередной вспышке конкурентной борьбы, продолжавшейся почти два месяца, он пришел к неизбежному выводу о необходимости дальнейшего развития успеха, и на радостях (как утверждают, впрочем, злые языки, исключительно с подачи сына – любимого отпрыска тридцати восьми годов, возглавлявшего одно из двух ведущих агентств наружной рекламы) отдал повеление об украшении центральной части города достойной наглядной агитацией. Так или иначе, но именно стараниями этого бойкого вьюноша город приобрел одну из нынешних достопримечательностей – неоновое панно над главным продовольственным рынком, изображающим стилизованного Ильича, и сообщающим доверительно, что из всех экзотических фруктов для истинного россиянина важнейшим является именно банан. Предполагалось, что данное обращение «стимулирует потребительскую активность пенсионновозрастного сегмента рынка» - но ни подтвердить успех, ни опровергнуть его не оказалось возможным из-за необычайной запутанности сопроводительной документации. Впрочем, что нам «сегменты рынка»? Вовсе не они являются героями нашего повествования, а из сомнительного качества творений студии Куртеца-младшего интерес для нас представляет, в конечном итоге, только один плакат: батальное полотно, изображавшее припавшего к бутылке «Херши» бритоголового субъекта, заляпанного с ног до головы кровью громоздящихся вокруг конкурентов. Предполагалось, что столь реально воплощенное представление о «вкусе победы» поможет преодолеть негативные слуховые ассоциации, возникшие у части потребителей с названием напитка и практически исключавшие потребление его, не говоря уже о приеме непосредственно из горла.
Плакат был отпечатан не то двадцати, не то тридцати даже штучным тиражом вскорости после того, как старшему Куртецу достались в результате сомнительной бартерной операции два вагона дивного напитка, и треть, как минимум, этого тиража украсила собою ведущие магистрали Муреновска. По странному недомыслию Судьбы, один из вкушавших победу субъектов однажды утром оказался наклеенным аккурат поверх задумчивого рабочего в одном из городских скверов.
Будет явным неуважением к читателю описывать здесь перипетии появления и исчезновения этого плаката, происходившие соответственно в неопределенный час ночи и приблизительно в семь – полвосьмого утра. Отметим вскользь, что первые восемь дней прошли они незамеченными. Связано это, уточним, с тем именно, что пятый и шестой дни пришлись на субботу и воскресенье, а исчезновение счастливого бугая, наклеенного в понедельник, списали на обычные шалости боевитой городской молодежи. В среду утром случилось так, что младший Куртец после очередного совещания со старшим, приехал в свой офис, и столкнулся в дверях с помощником менеджера по рекламе, тащившим скатанные в рулон четыре фрагмента злополучного плаката для восстановления его на месте. Ощутив внезапно прилив начальственного чисто стремления вникнуть в тонкости работы подчиненных, он незамедлительно обрушил на растерявшегося сотрудника шквал вопросов, частично бессмысленных по содержанию, но заданных уверенным и бодрым голосом. Сотрудник же, бывший слишком молодым для того, чтобы придумать убедительную отмазку, рассказал сдуру, что происходит.
Внимательно выслушав малоубедительный лепет менеджерова помощника, Куртец-мл. повернулся к сопровождавшему его заместителю по экономической безопасности (насколько удалось установить в ходе независимого журналистского расследования, эту роль исполнял в то время Аркаша Шило, впоследствии настоятель Обители Святых подвижников), и сказал историческую фразу:
- Два дня.
Здесь, дабы не заниматься опасными предположениями, мы ограничимся известными фактами. Заключаются они в следующем: для поимки неведомых хулиганов Шило отрядил двоих помощников, сочтя, что большее количество будет чрезмерным, а меньшее – оскорбительным для шефа, любившего по причине молодости масштабные операции. Тела их были обнаружены следующим утром, причем один из них, заляпанный с ног до головы кровью, сидел на парковой скамейке, сжимая в закоченелой руке бутыль из-под пресловутой заморской газировки, второй же громоздился вокруг него, символизируя не то повергнутого конкурента с плаката, бесследно исчезнувшего в очередной раз, не то серьезность намерений неизвестных, вставших таким образом на тропу войны.
Следующую засаду Аркаша возглавил лично. Это – единственный твердо установленный факт. Что именно произошло той ночью нам, возможно, не узнать уже никогда. Доподлинно известно, что к утру сам Аркадий отсутствовал в городе вместе с половиной своей бригады (именно они, приняв в течение недели постриг, составили костяк Общины), вторая половина которой была мертва вместе с младшим Куртецом. Первоначальная версия следствия о том, что причиной смерти молодого бизнесмена послужила сердечная недостаточность, множественные же переломы, ссадины, порезы и ожоги, как и полный разгром в офисе явились следствием конвульсий, была опровергнута при эксгумации полторы недели спустя, прибывшей из Москвы следственной группой. Группа эта почтила своим присутствием Мурёновск единственно по той причине, что в Генеральную прокуратуру доставлен был объемистый конверт, набитый листами чистосердечного признания, написанного и отправленного Куртецом в ту самую роковую ночь.
Признание, данное собственноручно и добровольно, касалось интимных подробностей мурёновской экономической жизни, а именно родственных связей предприятий и способов производства начального капитала. Как метко заметил в интервью следственным органам директор одного из малых предприятий города Бузишвили (впоследствии – криминальный авторитет, бизнесмен, кандидат в депутаты по одномандатному округу, неопознанный мужчина с черепно-мозговой травмой, поступивший в пятую Задюринскую горбольницу и, в настоящее время - кочегар Потапыч): «Как в воду глядел шельмец, мамой клянусь!» Возможно, именно вмешательству органов в его деятельность и обязан этот бизнесмен тем, что, скользнув по краю нашего повествования, получил он возможность строить свою дальнейшую судьбу вдали от разыгравшейся вскорости драмы.
Событий, последовавших за отбытием следственной группы, достаточно точно изложены в секретных архивах МЧС (тома хранения 18078/1 – 18079/14). Мы не будем здесь вдаваться в детальное описание кровавых подробностей, оставив это благодарное занятие журналистам из разнообразных желтых изданий, и ограничимся лишь поверхностным взглядом. Вслед за смертью младшего Куртеца последовала кончина еще пяти руководителей различного ранга прежде, чем стороны разобрались в том, что на данном этапе вовсе не имеют друг к другу претензий. Начавшееся вслед за этим собственное расследование привело к кончине одиннадцати представителей иногородних криминальных структур, случайно оказавшихся в городе, трех стрелков военизированной охраны, пытавшихся в один из вечеров по привычке бесплатно получить на точке ящик водно-спиртовой смеси кустарного производства и не знавших об устроенной там засаде спешно сформированного Отдела внутренней безопасности Объединенной преступной группировки, а так же не то девятнадцати не то двадцати семи мирных граждан – в зависимости от того, была перестрелка на Центральном Мурёновском рынке попыткой все того же Отдела разобраться в ситуации, или действительно, как и утверждает пресс-центр ОПГ, имело место обычное для данного сезона столкновение между торговцами ранними помидорами. Для нас, впрочем, важными представляются два факта: во-первых, случайная пуля, выпущенная во время одной из перестрелок, проделала-таки в плакате дыру, унеся с собой часть голубого неба, на фоне которого давил на рычаг условный рабочий, а во-вторых, как раз на следующее за этим выстрелом утро рычаг с плаката исчез. Исчез он, как удалось впоследствии выяснить, безо всякого вмешательства со стороны, но в существовавшей на то время неразберихе никто не обратил на это обстоятельство внимания. Между тем рабочий теперь просто стоял, подняв в задумчивости кулак и брезгливая улыбка его не предвещала ровным счетом ничего хорошего.
А вечером этого дня простая девушка Наташа встретила в полутьме единственного приличного на весь Мурёновск кабака таинственного незнакомца. Незнакомец держался строго и неприступно, сидя за небольшим столиком в самой глубине дальнего зала, предназначенного для отдохновения лучших людей города, с пузатым хрустальным бокалом и бутылкой настоящего, тридцатилетней выдержки армянского коньяку. Из показаний официанта, полученных в результате независимого журналистского расследования, известно, что коньяк, единственная бутылка которого хранилась бережно для предстоящего визита Куртецовых московских покровителей, он заказал, подозвав его небрежным движением руки сразу после того, как сел за столик, и что-то в глазах этого, совершенно нового клиента, не позволило несчастному возразить. Впрочем, понятие «несчастный» представляется в данном случае весьма условным, ибо, даже потеряв работу и, будучи обреченным выплачивать неустойку (см. так же решение Ленинского районного суда по гражданскому делу №32348) он избежал, вероятно, участи во много раз худшей. Отметим вскользь, что в данное время именно он возглавляет Мурёновский трест столовых.
Так вот, коньяк незнакомец заказал, бокал из единственного на все заведение чешского сервиза ему выдал, к собственному удивлению, бросив один-единственный взгляд в глубину зала, администратор, а пачка «Marlboro» без акцизной марки, которое он неторопливо и со вкусом курил, была у него с собой. За раскуриванием очередной сигареты и застала его, подойдя к столику, Наташа. Занималась она в тот вечер, надо отметить, обычной своей работой, а именно пыталась по мере способностей скрасить досуг посетителей. Можно сколь угодно долго морализировать на тему пристойности или, напротив, убогости ее занятия, но разговоры эти ничего, ровным счетом, не изменят в обстоятельствах, сопутствовавших тому вечеру.
- Разрешите? – задала она риторический вопрос, отодвигая тяжелое кресло из дуба и кожи.
- Садитесь, - негромко разрешил незнакомец, и сразу покорил ее сердце, ибо стоило произнести ему это короткое слово, как Наташа поняла, что действительно только теперь получила право сесть рядом с ним, что мужчина этот, излучавший спокойствие и уверенность, на самом деле имеет право разрешать ей или отказывать… иными словами, что является он мужчиной в том самом забытом уже толковании слова, что было заучено ею на третьем курсе пединститута из случайно попавшейся на глаза книжки, но совершенно не встречалось впоследствии. И – странное дело – сев рядом, она поняла, что вовсе не знает, о чем вести разговор, ибо все дежурные фразы, разработанные за три года работы, были здесь совершенно неуместны, а ничего оригинального и подобающего моменту на ум ей не приходило.
- А для чего, собственно, обязательно что-то говорить? – улыбнулся ей вдруг незнакомец, но улыбка его была слишком искренней, чтобы испытывать досаду от того, что все мысли написаны на твоем усталом, покрытом тонким слоем «Орифлейма» лице.
- Так принято, - ответила Наташа, удивляясь собственной откровенности, вовсе излишней при общении с подобного рода клиентурой, - сейчас я должна сказать какую-то глупость, а вы – сделать пару натужных комплиментов.
Незнакомец сдержанно покивал головой в знак согласия, и негромко бросил:
- Я думаю, мы обойдемся без этого.
- Я согласна, - вздохнула она, - просто так принято в этом мире… а подобные негласные правила и создают реальность.
- Это вы думаете, что мир вокруг реален. Но, согласитесь, находясь внутри него невозможно и допустить обратного, - он отхлебнул коньяку, и, подняв бокал на уровень глаз, принялся, сощурясь, изучать напиток на просвет, - часть системы не в состоянии анализировать какие-то относительные характеристики всей этой системы. Представьте, что сейчас происходит с миром с точки зрения этого замечательного коньяка. Я не слишком сложно изъясняюсь?
- Нет, ничего. Я почти понимаю.
- Я имею в виду, что трудно сравнить свою систему с другими, не покидая ее при этом. Тот коньяк, что мною уже выпит, находится сейчас на пути к просветлению. Чтобы оценить квартиру соседей, нужно сначала выйти из своей. А уж для того, чтобы понять, которую из них построили раньше…
- С чего вдруг вы обеспокоились квартирным вопросом в такой вечер, - попыталась сыронизировать она, но осеклась, натолкнувшись на грустный взгляд собеседника.
- Вы привыкли, что мир прост и приземлен… и что люди сами находят себе идеи и идеалы… но представь, что идеи существуют сами по себе, создавая этот мир слабым отблеском своих преображений… представь, что здешний шторм – это лишь отголосок настоящей бури, идущей где-то вдали… - он отставил бокал, затянулся дымом, медленно выпустил его через нос – струи заплелись в воздухе спиралью – и улыбнулся, - я имею в виду, конечно же, бури, кипящие в сознании…
- Неужели в сознании идей могут кипеть бури? - спросила Наташа, заполняя возникшую паузу и сама удивляясь тому, что поддерживает этот странный разговор.
- А любая идея – это и есть буря, кипящая в сознании. Родившись, у них нет другого пути. Вперед, вверх… представь себе – все время вперед, оттачиваясь до абсолюта…
- Но потом, - Наташа поймала себя на том, что разговор всерьез заинтересовал ее, и дело было здесь, скорее, не в самой его теме, представлявшейся ей до сих пор в значительной степени абсурдной, а в интонациях собеседника, заставлявших воспринимать эту совершенно абсурдную тему всерьез, - потом ведь все равно возникает предел. Рано или поздно идея отточится.
- А это, - тихо улыбнулся он, - самая главная тайна. Главная потому, что знают ее все, а понимают только те, кому нужно. Некоторые идеи достигают той точки, когда, отточившись до абсолюта, они понимают, что были частью… вернее, даже не частью, а просто точкой зрения на одну и ту же Единственную идею. Это, впрочем, сложно, а потому сейчас не важно. Другие же… другие проходят последнюю фазу: остановившись на миг в высшей точке они возвращаются обратно. Они падают. Представь себе это – они падают, и воздух, отказавшийся держать их дольше, превращается в наждак, в лезвие, - глаза незнакомца затуманились, он, казалось, смотрел сквозь дальнюю, теряющуюся в густом сигаретном дыму стену кабака куда-то еще, и по глазам его ощущалось, что обернись Наташа сейчас – все виденное им встанет и перед ее глазами, хотя заведомо было известно, что ничего, кроме дальней стены кабака, затянутой пеленою табачного дыма быть там не может, - на таких скоростях оно снимает стружку с плоти, как с масла. А если падать свысока – настоящую скорость набираешь быстро. Но даже это лезвие, обнажающее кости, на самом деле, как ни странно, вовсе не враг. Это лишь еще один друг, которого сложно поначалу принять. Лезвие, которое по пути сдирает все наносное. Его можно понять лишь после того, как все, что можно было ободрать – ободрано, и ничего лишнего уже не осталось. Понимаешь? Вся шутка в том, что если было хоть что-то, кроме наносного то, значит, останется чему понимать…
- Вы рассказываете прямо какие-то страшилки из жизни демонов.
- В этом нет ровным счетом ничего страшного. И демоны здесь вовсе ни при чем. Демоны, бесы… мелкие деструктивные силы… Вот, к примеру, эти странные люди здесь… Они ведь даже не знают настоящей жизни. Им никогда не понять, что значит: быть бурей… Оглядываясь назад, они рано или поздно натыкаются в своей жизни на ту основу, которая создала их, и без которой их не станет. Представляешь, как это страшно: не что-то наросло на них, а сами они наросли на что-то… такое положение унизительно. Оно не дает основания верить в то, что сам когда-то сможешь стать основой. И тогда они могут превращаться в демонов.
- И начинается битва демонов и идей, - усмехнулась Наташа. Разговор со странным незнакомцем уходил куда-то совершенно не в ту степь, и совершенно некстати ей вспомнился некормленый с утра кот Чуча, ждущий хозяйку в любимом кресле – «бедный животный совершенно извелся» - подумалось ей, и при воспоминании о коте перед глазами встала ее просторная квартира в старом доме, загроможденная неуклюжей, советской еще по большей части мебелью, но казавшаяся при том маленькой и совершенно пустой, желание возвращаться в которую возникало по вечерам исключительно благодаря самодовольному Чуче; и какое-то странное чувство, всколыхнувшееся в ее душе, снова вернуло мысли к сидящему напротив мужчине, но было оно настолько далеко от возвышенных тем разговора, что Наташе сперва стало неловко, а следом, почти сразу, накатила непонятная совершенно горькая обида на собеседника, слишком цельного в своей отстраненности.
- Нет, что вы, - ответил он, совершенно, казалось, не заметив мелькнувшей по лицу ее тени, - идеи не бьются с демонами. Но порой демоны в своем обезьяньем стремлении начинают пародировать идеи. Они пытаются стать той силой, что созидает и разрушает, приносит в мир порядок и хаос, - глаза его были темными и какими-то бесконечно грустными, - они пытаются обратить в шутку то, что движет Вселенную. Хотят потешить себя тем, что уподобляются в своих играх Силе – вовсе не будучи способными уподобиться ей, - он плеснул коньяку в оба бокала и поднял свой, чуть качнув его, чтобы обозначить тост, - и порою их мелочная суета не то даже, чтобы мешает, - он пожал плечами, - а просто перестает забавлять. Возьмем ситуацию, которая складывается вокруг.
- Вы имеете в виду Россию? - спросила Наташа, настраиваясь на профессиональный лад, поскольку незнакомец оказался вовсе не таинственной личностью с оригинальными мыслями, а просто одним из окруживших ее в последние годы бесполезных сумасшедших, любивших проводить послеобеденное время в возвышенных рассуждениях о горькой судьбе нации и бесконечном экономическом кризисе.
- Нет, - покачал он головой, - территория или страна здесь совершенно ни при чем. Я имею в виду исключительно людей и, в частности, тех из них, кто прилагает все силы к тому, чтобы стать очередным мелким и злопакостным бесом. Ведь настоящая Сила, способная переломить мир, стремится подчинить его, а не изгадить… И в конечном итоге все равно приходит к тому, чтобы возжаждать мира и покоя. В какую бы шелуху не пыталась она обрядиться в пути, конец определен, - незнакомец подался вперед и говорил негромко, но отчетливо, с легкой насмешкой в голосе, которая, возможно, и придавала его словам мучительное ощущение достоверности, -  и когда начинается путь ее вниз, к своему истоку, туда, где она должна обрести свою сущность, избавившись от всего наносного… - он замолчал, покачал головой и совсем уже тихо добавил, - там она снова входит в мир людей, и сталкивается… сталкивается, в первую очередь, разумеется, с теми бесами, что, пытаясь пародировать ее, сами встают на пути. И тем остается либо принять на себя часть ее, либо, как ни прискорбно, погибнуть, лишив себя удовольствия достичь чего-то в этом воплощении.
Коньяк приятно ожигал горло, а дым ментоловых сигарет чуть холодил; музыка играла негромко, но внятно, а свет какого-то особенно интимного спектра был в меру приглушен.
- Да, право, занесло меня, - рассмеялся мужчина, - я вас совсем утомил. А еще немного – и уморю несчастного кота, который так преданно ждет вас… - он шутливо вскинул руки, демонстрируя капитуляцию, и сразу же, без паузы, продолжал, - шампанское возьмем по пути, я знаю одно место, в котором по ошибке торгуют настоящими дарами виноградников Шампани… вам обязательно понравится Шампань в мае, - задумчиво добавил он, - странно, что этот напиток перестал считаться мужским…
Они вышли из заведения, и отправились, как сообщили нам информированные источники из Комитета по чрезвычайным ситуациям, вверх по улице в направлении площади Павших Братков. Впрочем, эти сведения представляются нам сомнительными, поскольку дом Наташи находился в совершенно противоположной стороне, а сам кабак, подходящий под описание, расположен на Оффшорном бульваре, упирающемся в установленный Комитетом солдатских матерей памятник Неизвестному дембелю. Площадь же Павших Братков вообще находится в совершенно другом городе.
Так или иначе, последовавший за  этой встречей месяц был ознаменован еще несколькими нашумевшими в секретных отчетах разборками. Постепенно у оперативников появилась информация, позволяющая с уверенностью предположить, что значительная часть криминального мира оказалась под чьим-то влиянием, но сам новый хозяин Муреновских кабаков и базаров так и не попал в поле их зрения. Состав группировок и методы их работы существенно изменились, ручейки кокаина и героина совершенно иссякли но, в то же время, среди известных муреновских авторитетов проснулась вдруг мода на шампанское вино. Налеты на привокзальных торговцев отошли куда-то в прошлое, однако именно мурёновские специалисты оказались вскорости ведущими в стране по изощренным кражам из охраняемых частных коллекций крупнейших чиновников и дерзким вооруженным налетам на лидирующие в рейтингах банки.
А однажды утром плакат на главной площади города в очередной раз обновился. Теперь с него, задумчиво улыбаясь, смотрел вдаль мужчина средних лет с ежиком седых волос. Глаза его были усталыми и добрыми, но от игры света и изменения угла зрения казались порою удивительно спокойными и холодными, как лед. В правой руке он сжимал изящную трубку мобильного телефона, видимо, слушая кого-то очень близкого и дорогого ему.
Никакого слогана или торгового знака на плакате не было, но привыкшие за последние годы ко всему мурёновцы не удивлялись.
Наташа, только что вернувшаяся из далекого Реймса, до утра рыдала в подушку.