Кошмар сказки тамбовского леса

По ночам его мучили кошмары. Дни проходили неспешно, лениво даже – после беспокойного лета наступило, наконец-то, долгожданное осеннее затишье – а по ночам кошмары возвращались к нему. Какая-то часть реальности, прочно засевшая в подкорке мозга, но не воспринятая до конца и по-прежнему отторгаемая, настойчиво искажалась, обретая, очевидно, ту символическую форму, что наиболее полно отражала сущность проблемы. Однако символы были столь грубы, что не оставляли после себя ничего, кроме холодного пота.

Он спустился по широкой лестнице, рассеяно кивая по сторонам. Люди торопливо проходили мимо – поднимаясь навстречу ему или обгоняя на спуске, но ни одного знакомого лица не мелькало, и ни одно из незнакомых не вызывало желания хотя бы улыбнуться в ответ. Он вышел на залитую солнцем площадку, очерченную по периметру колоннадой – по традиции, главная площадка не имела крыши – и медленно прошел к стоянке.
Какое-то странное взвешенное состояние овладело им, и весь мир казался хоть и гораздо более ярким, чем обычно, но значительно менее реальным. Он ощущал, что находится на пороге важного, может быть, даже самого важного в жизни открытия, но никакого намека даже на самую суть его не мог уловить ни в дрожащем над плитами мареве, ни в стремительных росчерках, которые оставляли в воздухе скользящие над крышами птицы, ни, в конце концов, даже в собственных, совершенно запутанных ощущениях.
Когда он готов был уже усесться на прогретое солнечными лучами широкое сиденье, позади раздался шум подъезжающей повозки, и знакомый голос окликнул его. Обернувшись, он увидел перед собой широкое лицо Ахмета-медянщика, улыбавшегося настолько старательно, что оно едва помещалось в боковом окне небольшого двухместного экипажа.
- Классная тачка, - приветливо улыбнувшись в ответ, сказал он ритуальную фразу вежливого приветствия, - много отвалил?
- Сорок в натуре, - скромно пожал плечами Ахмет, старательно скрывая распиравшую его гордость, - не поможешь обновить?
Приставка «в натуре», быстро прикинул он, согласно последнему городскому Закону "О Понте" позволяла скосить процентов двадцать – а, учитывая принадлежность Ахмета к молодой, но весьма уважаемой гильдии, и все двадцать пять. Но даже тридцать штук оставались весьма солидной ценой.
День, можно сказать, только начинался, но с делами, тем не менее, было покончено – ближе к вечеру стоило заехать в ратушу еще раз, и предъявить казначею бумаги о перечислении установленных взяток, а сейчас он был предоставлен сам себе. Никаких трений между гильдиями в последнее время не было – все жили относительно мирно – а потому ничего зазорного в том, чтобы провести хотя бы часть дня в невинных увеселениях на пару с Ахметом, он не увидел.
Они отъехали от ратуши, и медленно двинулись вниз по Беспредельному проспекту. Дома здесь, в старой части города, стояли невысокие, старой еще постройки, но были разнесены удивительно далеко друг от друга – поговаривали, впрочем, что проспект получили путем сноса нескольких кварталов и объединения двух некогда параллельных улиц. Однако поговаривали об этом исключительно злые языки, слушать болтовню которых считалось приметой нехорошей, ибо сулило верную неудачу в делах.
За окнами проплыл небольшой парк, в котором перед ритуальным столбом в виде устремленной в небо стрелы сгрудилась небольшая группа стриженных молодых людей в форменных кожаных курточках. Все они слушали коренастого человека с седым ежиком волос над раскрасневшимся лицом, энергично рубившего воздух ребром правой ладони, творя магические пассы, типичные для арсенала жреца третьей ступени посвящения. Лидер правобережных, один из первых авторитетов города, Пахомыч, проводил развод молодняка.
- Вот тоже у ребят проблема, - протянул Ахмет, - мэр давит, а сроки кончаются. Группировку перерегистрировать надо, а это представляешь, сколько согласований?  - он горестно вздохнул, и прикрыл глаза, - задавят их, печенкой чувствую.
- А что за перерегистрация? – тема его совершено не интересовала, но не проявить интереса к словам собеседника, как вдалбливали с детства, было дурным тоном.
- Ну, как же, - заулыбался Ахмет, - ты разве… а, ну да… извини, тебе не до нашей суеты было, - понимающе кивнул он головой и продолжил, - постановление же ввели, о перерегистрации группировок в соответствии с новым Кодексом. А правобережная еще восемь лет назад образовывалась, они как группировка записались, а группировок теперь нет, если свыше двадцати стволов и контроль хоть над одной бензоколонкой – должно быть организованное сообщество. Вот теперь пацаны и крутятся, как могут… пожарники, СЭС, ОБЭП…
Он понимающе пожал плечами. Тяжело приходилось всем, а загружать себя проблемами правобережных ему сейчас не хотелось. Ахмет, уловив его состояние, замолчал, и продолжал вести машину, молча улыбаясь. Так и доехали до “Загуляя”, не проронив больше ни слова, но внутри у него появилось смутное ощущение, что Ахмет вовсе не случайно появился сегодня у ратуши, и никак уж не от избытка чувств пригласил его обновлять машину.
- Не знаешь, кстати, отчего мы машины “тачками” называем? - спросил он, устравиаясь за невысоким столиком в углу полутемного подвала, ставшего год назад одним из самых фешенебельных кабаков города.
- Знаю. А ты разве не слышал? – удивился Ахмет.
- Нет… как-то раньше не задумывался, а тут вдруг подумал, - пожал он плечами, чувствуя мучительную неловкость от бестолковости собственного вопроса, но понимая, что прервавший разговор должен, по правилам вежливости, его и возобновлять.
- Раньше, когда еще граница закрыта была, и машины за бугром пацанам угонять не давали, приходилось капусту на обычных тачках возить – были такие, понимаешь, типа как коробки, только побольше, на колесиках и с ручкой, - задумчиво накручивая на палец салфетку пояснил Ахмет, - это точный факт, ученые установили. Даже картинка у нас в учебнике в школе менеджеров была, но только темная совсем, ни фига не разобрать… знаю только еще, что капуста уже тогда была в основном зеленая. Так прямо и писали в книгах, прикинь – «возьмите несколько зеленых капустных листов…»
- А-а-а… - протянул он, - понятно, - хотя понятно, в общем-то, особенно не было.
Неприметный молодой человек, возникнув из полутьмы, мягко окружавшей столик, положил перед каждым из них меню. Ахмет, заметно приободрившись, углубился в чтение. Казалось, что он утонул носом в аккуратной кожаной папочке, пытаясь втянуть аромат блюд прямо из отпечатанных на мелованной бумаге строчек. Известный на весь город гурман – вопреки своей комплекции (или это комплекция у него была вопреки пристрастиям) - наверное, просто не мог вести себя по-другому.
Он придвинул свою копию меню, развернул, и бегло просмотрел названия, половина из которых, несмотря на давнее закомство с “Загуляевской” кухней, до сих пор была ему незнакома. Во всем, что касалось готовки, он оставался консерватором, сам твердо не зная, повинна в этом армейская юность, приучившая его к рациональному, но однообразному питанию, или немного более поздний но значительно более горький опыт пищевого отравления в каком-то китайском ресторане во время одной из первых поездок за границу. Наконец, выбрав пару блюд, более или менее соответствовавших состоянию желудка, он с облегчением ткнул в них пальцем (каждый тычок сопровождался степенным кивком полового) и, откинувшись в кресле, полез в карман за сигаретами.
- Ты так и не бросил? – грустно поморщился Ахмет.
- Нет… даже врач – запрещал мне первые недели две, а потом рукой махнул.
- Понятно. Ты ведь, можно сказать, заново родился?
- Ну, типа того… смотрю вокруг – почти все внове. Нет, узнаю, конечно, но все равно – будто мне обо всем рассказали, пусть подробно, ярко, но все равно – рассказали. Не сам видел, а слышал много раз… какие-то картинки мелькают, да только бессвязные все.
- Бывает, - кивнул головой собеседник, - у меня у самого однажды было. С кем из пацанов, кстати, ни говорил – с каждым такое случалось. Как в прострации какой находились. А потом – ничего, вспоминали постепенно. С доктором я одним советовался – тот говорит, место здесь такое… Так что подожди, привыкнешь.
Появился половой с заказом, расставил на столе тарелочки с заказом, и снова растворился в окружавших столик сумерках. Он придвинул поближе блюдце, на котором выложены были в ряд маленькие бутерброды с аккуратными горками икры минтая, неброско искрящейся в неверном, колеблющемся отсвете свечей.
- Я привыкаю… хожу, смотрю, вспоминаю – вроде, так ничего и не изменилось…
- Да, меняется мало… что-то движется, а все больше, знаешь, рутина… ботва старается, дозревает,  пацаны работают, ботву стригут… в общем, каждый крутится, как может. На рынке вот вчера троих ментов взяли…
- А что, еще встречаются?
- Да. До сих пор. Никак не можем с ними справиться. То на рынке очередных вот так выловят – товар конфисковать идут, то на трассе гаишники вновь объявятся… сколько машин так потеряли – караванами ездить приходится. Недавно целую группу налоговых взяли – работала фирма спокойно, под надежной крышей, и вдруг начали их донимать. Ну, директор стрелку назначил, дескать, готов заплатить, а сам прозвонился, куда надо… наши восемнадцать человек сразу и замели.
- И что с ними теперь?
Ну, как что… дело обычное – на годик к фермерам отправят, работать… а у Алика ключ сперли, - неожиданно сказал Ахмет и неразборчиво выругался себе под нос. Алик был центровым средней руки, но, по слухам, быстро шел в гору.
- Какой ключ?
- Ну, какой у Алика ключ был… разводной его ключ, универсальный, здоровый такой, еще до Мутного времени делали, настоящее железо… он этим ключом кого хошь развести мог. Какая-то падла утащила, представляешь?
Он вежливо пожал плечами. Кому могло потребоваться связываться с Аликом представить было сложно, но ключ вполне мог пригодиться любому начинающему разводящему. Толковая все же вещь – он, вроде, видел Алика с ним раз или два в деле, хотя сейчас, пытаясь вспомнить эту картину, не мог вызвать в памяти ничего, кроме беспорядочного мельтешения стриженых макушек в неверном отсвете фонарей на какой-то из городких окраин, и воспоминания о яростном реве, в реальности той, ушедшей в прошлое ночи, доносившемся откуда-то из-за спины.
Половой принес кофе в изящных фарфоровых чашках и, мелко кланяясь, удалился. Ахмет поднял свою чашку, но не стал сразу пить, а втянул кофейный аромат, зажмурился, и медленно покачал головой.
- Ведь все же есть что-то, - задумчиво произнес он, - какие-то простые вещи, которых мы даже не замечаем, а они были до нас, и нас переживут, и в них, может быть, вся ценность жизни, а?
- Ты о чем?
- Вот, кофе, например. Простая чашка хорошего кофе… пятьсот лет назад люди наслаждались таким, и через пятьсот лет – еще будут… вот где ценность, а не во всей той ерунде, которой у нас головы забиты, - Ахмет задумчиво улыбнулся, - мне, знаешь, иногда кажется, что нас-то толком нет, а есть просто набор каких-то вечно существовавших идей… ощущений… понимаешь? – таких, как та же чашка кофе, или когда на коне скачешь ночью – ты на коне ночью скакал хоть раз?
Он отрицательно покачал головой, и снова поймал себя на мысли, что что-то большое находится не далее, как на растоянии вытянутой руки от него, но не мог, никак не получалось у него увидеть это большое, как не удается рассмотреть детали тени, уловленной боковым зрением, и что самое странное – он даже не был уверен сейчас, что действительно хочет это большое разглядеть.
- Счастливый, - вздохнул Ахмет, - у тебя это открытие еще впереди. Но я не о том речь веду. Понимаешь, есть набор переживаний, через который мы просто проходим, называя это жизнью… и выбираем цепь переживаний, формирущую нас для чего-то большего… для того, что будет потом…  э-э-э… - он откинулся на спинку, и помахал перед лицом рукой, будто развеивая невидимый дым, - я к чему тебе это говорю… я вижу, что у тебя сложный очень период… ты сейчас оглядываешься назад, оцениваешь, как жизнь жил, что в ней неправильно делал… Мы все через это однажды проходим. Мне не веришь – у пацанов спроси. Но только когда ты назад смотришь – я боюсь, ты самое главное забываешь. А главное – это для чего ты смотришь назад. Что ты должен там увидеть: причины каких-то частных мелких событий, из которых состоит твой сегодняшний день, или тот путь, который ведет тебя в завтра? Ведь пока ты не увидишь этот путь, ты не сможешь попасть в свое “завтра”, и для тебя каждый день будет “сегодня” – опять и опять…
Какая-то странная напряженность зависла между ними – замер ток воздуха, пригасло, опало пламя свечи… Он поднял глаза, и поймал пристальный, серьезный взгляд Ахмета.
- Что ты хочешь сказать этим? – спросил он.
- Как что… ты же должен был в школе учить: есть две древних игры – игра в жизнь и игра в смерть. Лишь перед тем, кто преуспел в обеих, открываются однажды врата Вечности.
- Не помню. Звучит, конечно, круто, - пожал он плечами.
- Дело не в том, круто ли это звучит. Красивые слова часто мешают увидеть свою суть – поэтому все толковые Учителя, кстати, и говорят красиво, чтобы их не понял случайный человек, - Ахмет вздохнул, и отвел глаза, - ты слишком серьезно ко всему относишься. Пей кофе, расслабься…

А ночью кошмары возвращались обратно, и он снова пытался отползти от вставшего поперек полосы “Гранд Чероки”, прежде, чем рванет прошитый пулями бензобак, и снова тянулся разбитыми о мокрый асфальт пальцами к трубке сотового телефона, застывшей в полутора метрах от протянутой руки, и снова видел прищуренные злые глаза молодого мужчины в камуфляже, бившего короткими очередями из-за ствола придорожной липы, и снова успевал он проснуться за миг до того, как пуля из десантного “калашникова”, срикошетив от канализационного люка, с хрустом входила ему в левый висок.