Надежда

Мое имя - Робин Стемплтон. Возраст -  20 лет. Я достаточно симпатичен, неглуп, общителен. Меня можно, пожалуй, отнести к числу тех людей, которые со всеми имеют хорошие отношения, не ввязываются в неприятные истории, чтят, насколько это возможно для нормального современного человека, закон. Короче говоря, я - обычный молодой парень, каких много на белом свете.
Но есть нечто, отличающее меня от остальных. Дело в том, что я болен, серьезно болен. Неизлечимо. Протяну от силы месяца три, по крайней мере, так сказали врачи. И я склонен им верить.
Еще совсем недавно я не мог и предположить, что жизнь моя окажется такой быстротечной. Я жил до сих пор не спеша, не торопя время, жил настоящим и предпочитал пореже заглядывать в будущее, ведь оно никуда не убежит, наступит, так или иначе. Так я считал. Но, к моему величайшему удивлению, оно сбежало от меня, просто растворилось, исчезло, будто бы его наличие и не предполагалось. Пятьдесят, может, чуть больше или меньше, лет, которые я себе отмерил на этом свете, неожиданно превратились в три месяца. Судьба отняла у меня жизнь, бросив на прощание подачку длиной в девяносто дней. Эти жалкие девяносто дней! Лучше бы я умер мгновенно, тогда бы у меня не было столько времени на проклятые мысли о смерти. Они иногда просто сводят меня с ума!

Я узнал о своей болезни около месяца назад, когда проходил обследование по поводу участившихся головных болей. Я был в шоке. Не помню, что со мной произошло в  момент, когда привлекательная докторша-онколог произнесла ту  роковую фразу. У меня, вероятно, помутился рассудок. Врачи вкололи мне какое-то успокоительное, под действием которого я сразу отключился.  Я пришел в себя  спустя несколько часов. Мне сказали, что у меня был сильнейший нервный приступ. Я лежал в постели, смотрел в потолок. В голове было пусто, как в старом сыром погребе. Потом пришла боль. Я плакал, кусал себе губы, умолял Бога сохранить мне жизнь, нес всякую ахинею, вымаливая прощение за грехи... Затем я впал в забытье...
В те ночи, проведенные в клинике, мне часто снился отец. Я никак не мог забыть его глаза, пустые, смотрящие и невидящие, его лицо, обтянутое белой полупрозрачной кожей, заостренный нос, высокий мраморный лоб, крепко сжатые синие губы... Он умер, когда мне было всего шесть, умер от рака легких. Он не выкурил в своей жизни ни единой сигареты, редко болел, жил вдалеке от больших промышленных районов. Но рак выбрал именно его, единственного из многих миллионов, вошел в его плоть и нещадно уничтожил.
С тех пор, как я схоронил своего отца, я стал ужасно бояться смерти. Я не могу даже произнести слово "смерть" без внутреннего содрогания, настолько оно противно моему естеству.
Случалось, я натыкался, переключая каналы телевизора, на странные программы, в которых сидящие в студии люди обсуждали возможность существования Бога, души, загробного мира. Я предпочитал всем этим глупым и бесполезным дебатам какой-нибудь старенький фильм, а если не имел возможности выбора (моя мать частенько поглядывает подобные ток-шоу сомнительной направленности) - старался отсесть куда-нибудь подальше или уйти в другую комнату. Но как бы я ни сторонился старухи Смерти, она все же настигла меня, и именно в тот момент, когда я меньше всего ожидал нападения.
Три с половиной месяца назад я познакомился с девушкой по имени Карен. С первых же дней нашего знакомства мы прекрасно поладили, и я уже было решил, что встретил, наконец, свою судьбу, нашел человека, с которым хотел бы связать жизнь. Но судьба распорядилась по-своему.
Когда я после долгих дней мучительных сомнений рассказал Карен о своей болезни, она сперва не поверила мне, заставила предъявить доказательства. Я сводил ее в больницу к моему лечащему врачу, тот изложил ей все подробности, назвал сроки. Она была шокирована подобным поворотом, несколько дней не звонила и не заходила ко мне. Я не искал с ней встречи, считая, что она должна все обдумать и принять решение самостоятельно, без моего давления и вмешательства. И одним дождливым вечером прозвенел телефонный звонок, и, подняв трубку, я услышал голос Карен: "Робби, это я, - произнесла она. -  Прости, что долго не давала о себе знать".  И после недолгой паузы Карен вымолвила слова, которые, наверное, останутся в моей памяти до конца дней:    "Робби, я долго думала и решила для себя  все окончательно. Поверь, это решение пришло в муках, но оно единственно верно для меня. Я не смогу быть с тобой. Я не могу быть твоей сиделкой, не хочу страдать вместе с тобой, я этого просто не перенесу. Если ты меня любишь, то должен это понять... Ты меня понимаешь?" Я ответил, почти ничего не соображая, что, конечно, понимаю и одобряю ее выбор, лепетал что-то вроде: "Ты не должна губить свою жизнь из-за меня". И тому подобное. Последнее, что я услышал из ее уст, которые за последние недели так часто целовал, были слова: " Прости меня, если можешь, Робби. Я люблю тебя".
Больше мы с ней не виделись. Позднее узнал, что она переехала куда-то на юг, но мне было уже плевать на все, что было между нами. Наверное, в тот злополучный день я впервые почувствовал, что Смерть занесла надо мной свой неумолимый, остро заточенный меч. Я начал готовиться...

Теперь прошло уже больше месяца с того дня, когда я узнал о своей незавидной участи, и мне волей-неволей приходится задумываться о собственном будущем. Мое будущее... Неплохо звучит, а? Даже смешно, как-то. Но, поверьте, мне не до смеха.
Страх перед неизбежным начал понемногу отступать, он дает о себе знать лишь иногда долгими темными ночами, заставляет просыпаться в холодном липком поту и изводить себя весь оставшийся отрезок ночи безутешными думами о конце.
В последнее время я все чаще оглядываюсь назад, в прошлое, подвожу, так сказать, итог своей недолгой жизни, и это самое прошлое оставляет меня в недоумении. Как ни пытаюсь - не могу найти позади ничего существенного, значительного, оставившего неизгладимое впечатление в душе. Нет ни хорошего, ни плохого. Единственное утешение: мне ведь всего двадцать - слишком мал срок для того, чтобы оставить след позади. Но меня, несмотря на это, одолевают сомнения. Будь мне не двадцать, а, к примеру, семьдесят, смог бы я и тогда похвастаться весомыми жизненными свершениями? У меня нет ответа на этот вопрос, но когда я задумываюсь об этом, становится страшно. Вспомнит ли хоть кто-нибудь обо мне после моей смерти? Будет ли скучать, плакать? Сомневаюсь.
У меня все же есть еще немного времени. Можно успеть сделать хоть что-нибудь, заявить о себе.
Надо признаться, что я не обладаю особыми талантами, мне нечем блеснуть - я вполне зауряден. Я не умею писать стихов или рассказов, начисто отсутствует музыкальный слух, я мало способен к каким бы то ни было наукам... Короче - ноль без палочки. И это угнетает меня больше всего. Я уйду на тот свет тихо, без шума, и никто не услышит, что сердце Робби Стемплтона прекратило биться. Кого в этом винить? Только себя.

Очень часто думаю о том, есть ли что-нибудь по ту сторону жизни.
Нужно сказать, что я всегда равнодушно относился к религии, считал ее изобретением бездельников, придуманным для того, чтобы трясти с темных обывателей деньги. Все эти миссионеры, святые отцы, римские папы наводили на меня непреодолимую зевоту своими бесконечными проповедями о том, что мир прекрасен, совершенен, что за добро платят добром, что где-то наверху, на пушистом белом облаке, существует некий дедушка Бог, видящий все и все знающий, который, несомненно, подарит всем верующим райскую жизнь на небесах, а всех "плохих людей" нещадно сожжет в страшном пылающем аду.
Я не верил в эти басни, поскольку видел, что творится вокруг. Я видел, что мир далек от совершенства, что насилию нет конца, что каждое мгновение на нашей матушке Земле гибнут безвинные люди, а Господь Бог равнодушно взирает сверху на все эти бесчинства и в ус не дует, чтобы их остановить и наказать виновных. Грош цена такой религии, когда даже сами священнослужители, что по долгу службы обязаны быть оплотом чистоты и невинности, погрязли в разврате и бесчинствах. Что уж тут говорить о простых "верующих", убивающих друг друга в разнообразных джихадах, междоусобицах, истребляющих иноверцев, выжигающих города и села, где, по их мнению, коренится вселенское зло. Да все они начисто забыли о причинах кровопролития, почувствовав вкус к убийству, к насилию над ближним своим, которого, согласно их священным писаниям, следовало бы любить "как самого себя".   
Так думает, вероятно, большинство людей в наше время. Так считают почти все, кого я знаю: мои родственники  (несмотря на то, что они каждое воскресенье посещают католический храм), мои друзья и знакомые. И мне самому понадобилось оказаться смертельно больным, чтобы несколько пересмотреть свои взгляды на мир высших духовных ценностей.

Когда начинаешь серьезно задумываться о вещах, все оказывается гораздо сложнее, нежели кажется на первый, поверхностный взгляд.
Люди слишком о многом не думают глубоко. Им, то есть, - нам, кажется, будто некоторые явления настолько просты и понятны, что не требуют ни сил, ни времени для размышления над ними. Эти явления существуют как бы вокруг нас, а не внутри; мы можем смотреть на них со стороны, разглядывать издалека, но ничто, их составляющее,  не попадает к нам в душу, не заставляет сопереживать сердце. Мы можем спокойно говорить о них, здраво аргументировать свои доводы, убеждать собеседника в своей правоте, но почти совсем не знать предмета разговора. Мы скачем по поверхности явлений, улавливаем лишь обманчивую оболочку их, и нам, самоуверенным и самовлюбленным, кажется, будто мы знаем о них все.
Некоторые "прогрессивные" представители общества вроде бы способны, пусть даже чисто теоретически, допустить несовершенство знания большинства жителей планеты об окружающей действительности, но и они считают все недодуманное и недосказанное лишенным какой бы то ни было привлекательности для человеческого разума, а значит - не стоящим внимания. Впрочем, наверное, только какая-то неотложная необходимость может заставить человека задуматься над собственным бытием, поразмышлять над жизнью всерьез. Каждый сам должен выбрать: думать ему над тем, что делаешь, или же просто делать, ни о чем не думая. Кому как легче.
Мне же, как говорится, сам Бог велел всерьез задуматься над жизнью, и я занимаюсь этим почти все дни напролет, потому что если мне теперь, в это оставшееся время, не доведется поразмышлять над ней, мне не придется заняться этим уже никогда.
За всю "прошлую" жизнь (так я называю отрезок времени моего существования до болезни) я ни разу не был в церкви. Просто как-то не тянуло. Но несколько дней назад я все же собрался духом и навестил католический храм. Не скажу, что его посещение оставило в моей душе неизгладимое впечатление - ничего подобного. Даже наоборот, услышав все эти песнопения, пустопорожние проповеди, увидев нелепые, таинственные и почти полностью лишенные смысла обряды, я пообещал себе впредь обходить это место стороной.
Признаюсь, меня просто поразила та роскошь, с которой был убран храм, высоченные потолки создавали впечатление полета, а стены и своды были великолепно расписаны ликами и фигурами святых и мучеников, но... Это не имело никакого отношения к истинной вере, по крайней мере - в моем ее понимании. Я ясно видел равнодушие и усталость на лицах священнослужителей, старающихся побыстрее исполнить свой долг и удалиться с глаз долой. Я чувствовал пустоту их сердец, в них не было и намека на пламень великого служения, в чем бы там оно ни состояло. Каким бы богам они ни молились, молитвы извергали только губы, но души их молчали. "Божьи люди" не были преданы своему богу, они просто находились "при исполнении", как любые другие служащие любых других учреждений. Но  у священников присутствует одно неоспоримое преимущество - они не платят налогов, как это ни цинично звучит.
Я вышел из храма опустошенным, словно потерял последнюю отчаянную надежду найти в жизни хоть какой-то смысл.
На другой стороне улицы я заметил высокого светловолосого мужчину лет сорока, который смотрел прямо на меня, будто ожидал моего появления. Не могу сказать по какой причине, но я двинулся через дорогу. Честно говоря, я не собирался заговаривать с ним, но он первым обратился ко мне.
- Странно видеть печальное выражение лица у человека, только что беседовавшего с Богом, - произнес незнакомец, как только я поравнялся с ним.
- Не люблю церкви, - ответил я, невольно замедлив шаг.
Мы пошли по обочине вместе.
- Отчего столь категоричное отношение к домам божьим? - казалось, моя фраза вовсе не удивила или огорчила, а даже несколько обрадовала его.
Я ответил первое, что пришло на ум:
- Они напоминают мне склепы: так же тихо и пустынно внутри. И пахнет смертью.
Незнакомец рассмеялся, в его глазах заблистали золотые огоньки.
- Смелое высказывание, - наконец произнес он. - Но, в какой-то мере,  отражающее суть.
Я поначалу  удивился его реакции, но затем подумал, что этот человек, вероятно, мог быть либо убежденным атеистом, либо он, по каким-нибудь причинам, разочаровался в религии и теперь выступает против всех ее проявлений. Но я несколько ошибся в своих предположениях.
- Молодые люди сейчас довольно редко посещают храмы, - незнакомец неторопливо шел рядом со мной. Его лицо было печально и задумчиво. Внезапно он повернулся ко мне и внимательно поглядел в глаза.
- Каким же ветром занесло туда Вас?
Я не был настроен откровенничать с первым встречным.
- Если позволите, я не отвечу на вопрос.
- Ради Бога, это Ваше право.
Наступила временная пауза.
Не ускоряя шага, мы шли мимо витрин магазинчиков, мимо кафе и закусочных, в изобилии рассыпанных вдоль дороги. Я не имел представления о том, куда мы направлялись, впрочем, и задумывался об этом в тот момент менее всего.
Несколько затянувшееся молчание прервал незнакомец:
- Простите, я не представился. Мое имя - Джозеф Фейхи. Я работаю в небольшой фирме по торговле недвижимостью, приходится много путешествовать. В вашем городке проездом, на пару дней.
- Робин Стемплтон, - в свою очередь представился я, не зная, что еще можно добавить по поводу своей персоны.
Он остановился и протянул мне руку. 
- Будем знакомы, - едва заметно улыбаясь, сказал он.
Я не без удовольствия пожал  широкую крепкую ладонь. 
Мы зашли в небольшой ресторанчик и расположились за столиком у окна.
Джозеф (я почему-то сразу стал называть его так про себя) просмотрел список блюд и подозвал официанта.
Через несколько минут заказ уже дымился на столе перед нами.
- Приступай, - улыбнулся мне Джозеф и, заметив мое замешательство, добавил, - Мне сегодня удалось провернуть одну довольно удачную сделку, так что я угощаю.
Скажу честно, мне не очень понравился этот широкий жест богатого дяди, и я не спешил приступать к еде.
Положение мое было довольно неудобным: обед с новоиспеченным приятелем после первых тридцати минут знакомства, да еще и за его счет, не особенно вдохновлял. Я все еще медлил.
Джозеф поднял на меня глаза. Его взгляд был серьезен и строг.
- Робин, - сказал он. - Мне от тебя ничего не нужно. Я просто прошу тебя пообедать со мной, вот и все. Затем, если хочешь, мы разойдемся.
Он казался мне довольно странным, не спорю, но сколько-нибудь опасным он явно не был, я просто чувствовал это. К тому же, он вызывал во мне откровенную симпатию и интерес.
Что ж, он настаивал, и я подчинился.

Только после того, как я подобрал с тарелки все до единой крошки и допил кофе, я понял, насколько раньше был голоден. Джозеф бескорыстно накормил меня, и я почувствовал благодарность к этому странному незнакомцу. Однако я до сих пор даже не догадывался, что же он хотел от меня.
- Почему вы это делаете? - спросил я.
Джозеф придвинулся ближе и оперся локтями на стол. Наши лица оказались на одном уровне. Джозеф прямо пронзал меня своим гипнотическим взглядом, мне даже стало немного не по себе.
- Что именно, Робин?
Его лицо было почти неподвижно, а глаза излучали внимание и участие, по крайней мере, мне так показалось; голос, спокойный и глубокий, располагал к откровенности. Мое отчуждение почти сошло на нет.
- Почему вы привели меня сюда?
Джозеф без труда выдержал мой пристальный, испытывающий взгляд.
- Никакой особой причины нет. Просто мне захотелось поговорить.
- Почему, в таком случае, вы выбрали меня?
- Кто знает?..
Я ясно чувствовал, что Джозеф что-то не договаривает, но не имел понятия, как можно заставить его говорить начистоту.
Джозеф продолжал:
- Мне просто показалось, что ты нуждаешься в помощи...
"Вот это да!  "Нуждаешься в помощи". Черт бы тебя побрал! Да мне уже не нужна ничья помощь! Я давно мертв!.. "
Во мне все закипело, я вскочил со стула и направился к выходу.
"Будь ты проклят, Джозеф, добренький дядя! Накормил-напоил, а теперь, видите ли, тебе захотелось поговорить, покопаться в чужом грязном белье, ждешь, что я буду выворачиваться наизнанку ради того, чтобы ты меня пожалел!"
- Робин, не спеши... - голос Джозефа не изменился ни на йоту.
Я хотел было послать его и шагнуть за дверь, но вдруг, не знаю почему, остановился.
Куда я мог пойти? Обратно, к своим страхам? К заплаканным глазам матери, к ее никому не нужной слюнявой жалости? К коллегам-друзьям, которым плевать на всех и вся, кроме заколачивания денег в будни да пикников на уик-энд? Я не хотел возвращаться в свой мир, ставший внезапно чужим и опустевшим. Там никто не мог понять моих мучений, терзаний, не мог пережить со мной бесконечные бессонные ночи, никто не мог, да и не хотел, в сущности, даже просто поговорить. И только жалость, жалость, ничтожная и ничего не дающая, сквозила в каждом их взгляде, в каждом движении, в каждом слове. Они все уже давно похоронили меня, закопали заживо...
Я вернулся и сел за столик.
Мы молчали несколько минут. Джозеф просто глядел на меня, ни о чем не спрашивая.
- Извините, - произнес я наконец.
Джозеф, в сущности, не был ни в чем виноват, он ведь не мог догадаться, что разговаривает  со смертником.
- Не за что просить прощения, Робин. Просто расскажи мне о своей жизни.
- Зачем вам знать?
Он ответил вопросом на вопрос:
- А зачем вообще знать? - Он помолчал. - Знать - значит иметь возможность действовать.
Странные слова. Я не перебивал его.
- Я хочу помочь тебе.
- Вы ничем не можете мне помочь.
- Почему же?
- Я умираю. По сути, я уже мертв.
- Расскажи мне обо всем, о чем можешь рассказать незнакомому человеку. Зачастую легче говорить с тем, кого почти не знаешь.
Я рассказал. Сначала мне приходилось делать над собой усилие, но по мере рассказа говорить становилось все легче.
На всем протяжении моего монолога Джозеф ни разу не перебил меня. Он просто смотрел мне в глаза, внимательно слушал, изредка кивал головой. Он оставался невозмутимым и спокойным, во взгляде я не уловил ни тени жалости - полнейшее бесстрастие.
После того, как я закончил, Джозеф некоторое время молчал. Я уже приготовился было выслушать стандартный набор из пустых сочувствий и сожалений, но слова, которые он затем произнес, не имели ничего общего ни с тем, ни с другим.
Негромкий, спокойный голос Джозефа был проникнут теплом и терпением.
- Ты сидишь сейчас передо мной, ты дышишь, говоришь, но это еще ничего не значит. И когда ты не сможешь ни сидеть, ни дышать, ни говорить - это тоже ничего не будет значить...
Он произносил странные вещи. Я почти ничего не понимал из сказанного. То есть я, конечно, разбирал смысл отдельных слов, но когда пытался собрать их воедино, смысл мгновенно испарялся, и слова превращались в пустой звук.
- ...Ты можешь чувствовать, ты способен мыслить, и это значит все. Ты обладаешь духом, ты должен сделать его сильным, чтобы оказаться способным противостоять надвигающейся тьме.
- Я не смогу противостоять ей, у меня просто не хватит сил бороться со смертью. Смерть всегда побеждает...
- Человек сам определяет границы своей силы. И потом, если смерть всегда побеждает, зачем же тогда жить? Ответь мне, Робин, зачем ты живешь?
Бог мой, какие вопросы он задавал!.. Кто-нибудь из людей смог бы на них ответить?! Я попытался...
- У жизни нет смысла. У моей жизни - тем более...
Я вполне успокоился. Разговор был иррациональным, и я ощущал легкость и  странную отстраненность от окружающего пространства, словно медленно, но неуклонно проваливался в пустоту.
- Ты ничего не знаешь о жизни, Робин. Ты не имеешь ни малейшего представления, какова она на самом деле, что такое - настоящая жизнь...
Мне стало смешно. Я подумал, что сейчас он пустится во все тяжкие и начнет учить меня, как нужно жить, в то время как мне пора было на покой.
Вместо этого Джозеф достал из кармана  небольшой блокнот, вырвал из середины листок и стал быстро и уверенно наносить штрихи карандашом. Я не видел, что он там рисует, просто сидел и ждал.
Наконец Джозеф отложил карандаш, сложил рисунок вчетверо, оторвал один из получившихся четырехугольничков и протянул его мне.
- Посмотри внимательно. Что ты видишь?
Листочек был испещрен беспорядочно разбросанными штрихами и линиями различной длины и толщины. Ничего конкретного...
- Ну? - Джозеф смотрел на меня в ожидании ответа.
- Просто линии. Никакой системы...
- Никакой системы, - повторил Джозеф. - А знаешь, почему?
Он взял из моих рук белый обрывок и придвинул его к остальным трем четвертям рисунка. Я вдруг увидел побережье какого-то теплого моря, высокие пальмы среди песков, крохотные силуэты чаек в небе, а почти на горизонте - одинокий парус, раздутый порывом ветра...
Конечно, я сразу понял, что он хотел сказать.
- Я видел только часть картины...
- Именно. Наша жизнь на Земле - только маленькая часть картины, большой картины вечного существования человека. Поэтому нам она зачастую кажется набором бессвязных, ничего не значащих, бессмысленных событий. Мы идем наугад, не имея понятия о цели нашего пути...
Джозеф верил в то, о чем говорил. Он хотел заставить и меня поверить... Но что стало с моей верой? Куда делась та уверенность маленького мальчика, что он проживет долгую и прекрасную жизнь и станет самым счастливым человеком на свете? Куда исчезло ожидание чудес от каждого наступающего дня? Где то величайшее спокойствие, которое можно испытать только в детстве, сидя на коленях у матери, глядя в ее бездонные глаза и в который раз слушая вечные истории про сказочного мальчика Питера Пэна, мишку Винни Пуха и его друзей, хитрого братца Кролика и коварного братца Лиса?.. Я уже давно ни во что не верил, и сейчас, когда я уже почти свыкся с мыслью о скором конце, менее всего хотел давать себе надежду на то, что все будет хорошо.   
- Простите, мистер Фейхи, - прервал я его. - Ваши рассказы очень похожи на все те утешительные байки, коих я наслушался предостаточно. К сожалению, человек не бессмертен, и я скоро убежусь в этом на собственном опыте.
Джозеф улыбнулся.
- Никогда не суди о жизни на шатких основаниях очевидности и так называемого "здравого смысла". Человек не бессмертен, как ты уже успел заметить, да я этого и не утверждал. Однако все живые существа обладают вечной жизнью. Здесь нет противоречия: каждый из нас, покидая этот мир, приходит в другой, более совершенный. И я говорю сейчас об этом отнюдь не из желания заставить тебя поверить в небылицы, дабы ты перестал мучиться и страдать. К тому же, окружающий мир отнюдь не таков, каким мы его себе привыкли представлять. Он есть нечто отличное от наших представлений. Мы всю нашу жизнь врем друг другу и самим себе, мы не видим, а, скорее, - не хотим замечать мелочей, которые не желают укладываться в наши раз и навсегда очерченные, тесные рамки, в которые мы упорно пытаемся уместить бесконечный мир. Человек существует вечно, Робин. И ты, и я - мы все еще много раз вернемся на эту Землю, мы будем жить вновь и вновь, и, рождаясь, каждый раз будем забывать о том, как мы страдали, радовались, любили когда-то…
Джозеф замолчал.
Я глядел на него, и в моей душе рождалось какое-то странное и необъяснимое чувство, будто я уже слышал эти слова. Я не мог понять причины навалившейся на меня внезапно невообразимо-бесконечной печали, почти осязаемой, давящей на сердце. Я ощущал бездну под ногами и не мог, как не пытался, нащупать твердую основу, на которую мог бы ступить, не рискуя сорваться вниз.
К столику подошла официантка.
- Не желаете еще что-нибудь? - спросила она, глядя то на Джозефа, то на меня.
- Нет, спасибо, - Джозеф улыбнулся этой давно уже немолодой женщине. - Если вы не против, мы еще немного посидим здесь у вас.
Официантка улыбнулась в ответ.
- Конечно. В этот час посетителей обычно немного, так что вы не помешаете.

То потрясшее меня поначалу чувство невыразимой значительности происходящего понемногу прошло, не оставив и следа, и спустя всего несколько минут я уже удивлялся своей доверчивости и повышенной внушаемости, чем, казалось бы, никогда не страдал.
Конечно, я слышал о переселении душ, хотя никогда в это не верил, да и могло ли быть иначе? Каким образом те, что утверждают о возможности перевоплощения, сумели убедиться в действительном существовании этого феномена? Неужели, на собственном опыте? Или же по рассказам свидетелей? Смех, да и только.
Я недоумевал, отчего вроде бы умные и знающие люди, прошедшие и повидавшие многие тяготы и трудности жизни, иногда начинают верить в подобную чепуху, да еще и навязывать свое мнение окружающим.
Мне нравился Джозеф, но то, что он нес, казалось настолько нелепой и лишенной смысла сказкой, что я уж было засомневался в здоровье его рассудка.
Признаться, я решил попытаться вывести его на чистую воду, поймать на каком-нибудь явном несоответствии. Я и представить себе не мог, что услышу позднее.
- Скажите, для чего человеку вечная жизнь? Ведь большинство не знает, что делать с этой единственной, а некоторые вообще пытаются добровольно прервать свое существование. Какой смысл рождаться еще раз, если никакой пользы ни себе, ни миру обычный человек принести не способен? 
Джозеф ответил через секунду:
- Все трудности и страдания человеческие исходят в основном из его невежества, из нежелания заглянуть немного дальше привычности, каждодневности, нежелания вырваться за пределы обыденности, открыть для себя новые горизонты. Цель человеческой жизни не в том, чтобы лечь спать сытым и помереть, не потеряв остатков разума от страха. Она невыразимо значительней, и, чтобы хотя бы приблизиться к ней, необходимо множество воплощений, возвращений в этот мир.
Но главная трудность состоит в том, что человек ничего не помнит о своих прошлых жизнях. Существуют специальные методы, пользуясь которыми желающий может воскресить в памяти предыдущие воплощения; но к ним обращаются только те, кто уже подготовлен духовно, кто уже не может проводить свою жизнь среди бездумной суеты. А остальные довольствуются тем, что имеют в данный конкретный момент, и пребывают в состоянии поистине ослиной уверенности в том, что живут лишь однажды. И это беспамятство - благо для них, поскольку, будь они бессмертными, скоро взвыли бы от тоски и безысходности, до предела насытившись жизненными благами.
- Простите, но я, откровенно говоря, не верю в переселение душ…
- Робин, мальчик мой, - печальная улыбка скользнула по губам Джозефа. - Мир не зависит от наших верований. Он таков, каким является, и не может быть другим, сколько бы мы ни старались исказить его.
- Но, по какой причине вы считаете существование реинкарнации истиной в последней инстанции?.. - начал было я, но Джозеф мягко перебил меня.
- Ты меня не понял, Робин. Я ничего и никогда не утверждаю категорически и уж тем более не запрещаю людям иметь собственное мнение по любому вопросу. У каждого своя правда, своя вера, свое знание. Их человек ищет и находит сам, по крупицам выстраивая свое мировоззрение. Я не в состоянии передать тебе, скажем, всей прелести любви, если ты никогда не испытал ее, или, к примеру, не смогу доказать, что мир прекрасен и совершенен, если в своей жизни ты видел лишь горести и лишения. У каждого - свой мир, свои мечты, цели, способы их осуществления. Нет смысла что-либо доказывать друг другу: объективные вещи откроются так или иначе, когда придет время, а наши заблуждения никому, кроме нас самих, не нужны.
- А какова ваша правда? В чем смысл вашей жизни?
Джозеф медлил с ответом. Он смотрел в окно. Капли дождя струйками катились по стеклу и просачивались внутрь сквозь еле заметные щели. Ясный солнечный день незаметно превратился в пасмурный и дождливый. Одинокие прохожие, ютясь под зонтами и куртками, пытались побыстрее укрыться от непогоды, шлепая по лужам и забрызгивая себя и друг друга грязью. Маленький взъерошенный воробей уселся на ручку стеклянной двери и рассматривал посетителей ресторанчика, смешно тараща свои крохотные глазенки.
Наконец Джозеф повернулся ко мне.
- Вопрос, который ты мне задал, прост и сложен одновременно, - Джозеф рассуждал с отсутствующим видом, словно разговаривал сам с собой. - Смысл человеческой жизни для всех одинаков, если рассматривать Жизнь как бесконечный процесс самосовершенствования, и для каждого он свой, если судить о жизни как об отрезке времени от рождения до смерти. Я не хочу сейчас говорить о втором случае, поскольку текущие цели человеческой жизни индивидуальны, что же касается другого ее понимания, то… Как бы тебе объяснить… Ну, хорошо… Прибегнем к аналогии.
Представь, что ты каким-то чудом, не имея достаточной квалификации и опыта, сумел устроиться на хорошую высокооплачиваемую работу…
Я исподволь наблюдал за своим собеседником, за его выражением лица, манерой говорить, интонацией речи и тембром голоса, и мне почему-то начинало казаться, что напротив меня сидит не обычный человек, а некий загадочный пришелец, ниспосланный мне свыше, появившийся в моем родном городе с единственной целью, никак не связанной с торговым  бизнесом.
Джозеф, тем временем, продолжал:
- … Твоя работа тебе нравится, и ты держишься за нее изо всех сил. Ты получаешь приличные деньги, на которые безбедно существуешь. В этом - вся твоя жизнь. Но, подумай сам, все эти деньги - ничто по сравнению с богатством, которое имеют владельцы предприятия, где работаешь ты и многие другие люди, нанятые хозяевами на некоторое более или менее продолжительное время. Кроме того, владельцы