Чарли-на-хвосте ария тишины

В иллюминатор видно звезды.
Иллюминатор настоящий. На экранах, которые установлены в панели управления огнем или разворачиваются при необходимости по бокам, тоже можно любоваться звездами. В любом спектре – на заказ. А здесь, за огромным иберитовым треугольником (прозрачность – 99,27), расположенным позади кресла, они просто холодно мерцают в натуральном своем великолепии.
Это – единственный иллюминатор на корабле. Зачем его сюда влепили – осталось загадкой даже для лучших умов Базы. Но на всех корветах типа «Персей» есть этот треугольный проем, через который хвостовой стрелок может любоваться звездами.
Само слово «иллюминатор» звучит в применении к нему странно. В те годы, когда появилось понятие, обозначало оно окошко, через которое проникал в каюту свет. Давным-давно, когда корабли были только морскими… «Наверное, тогда и Земля была плоской», - подумал он и развернулся обратно к пульту. Сейчас его не оставляло ощущение, что свет утекает сквозь слабую преграду в космическую пустоту.
Пальцы пробежались по кнопкам. Ни одного корабля в зоне видимости. Ни своих, ни Чужаков. Значит конвой, благополучно проскользнув опасную зону между прыжковыми точками, сейчас продолжает свой путь к базе Конфедерации. А перехватчики легли на курс к своей базе. Обломки, в которые превратились за две с половиной – он засекал – минуты атаки три земных транспорта и пять истребителей Чужих, дрейфовали кучно – в межзвездном пространстве на них не действовали сторонние силы. Смерть, – усмехнулся он, - объединяет.
Пожалуй, стоит выпить кофе. Ничего крепче кофе в полетный рацион не входило. Наверное, его случай не был предусмотрен Уставом эскортной службы. А то бы включили.
Впрочем, логику генералов, ведающих интендантской службой понять невозможно. Более запутана только логика генералов, командующих Базами поддержки, командиров ударных групп Звездного флота и, пожалуй, Сил планетарной обороны. Других он просто не встречал. Действия бравых полковников космической пехоты логики были лишены начисто, а оттого необходимость в ее понимании отпадала.
Когда-то – он вычитал это в популярной книжке – хвостового стрелка называли «Чарли на хвосте». Это было романтическое время мастодонтов с поршневыми движками, которые ползли в атмосфере единственной на все человечество планеты, чтобы обрушить на больную голову противника тонну-другую бомб. Если бы не появились Чужие – мы бы так и воевали друг с другом. Скорости и высоты изменились, но тысячи молодых парней ежедневно забираются в железные коробки разнообразных форм, для того, чтобы проболтавшись несколько часов или дней в пространстве, пару минут потом понажимать на всевозможные кнопки и тумблеры, меча при этом с неимоверной скоростью тонны разнообразной гадости в направлении других коробок, содержимое которых проделало не менее утомительный путь ради столь же сомнительного удовольствия.
Отъявленный кретинизм, проявляемый и теми и другими самим стремлением заниматься этим делом, отчасти компенсировался тем, что героев и добровольцев с обеих сторон назначали без их согласия. Сперва некие таинственные личности, руководствуясь им одним доступной системой (он, впрочем, давно подозревал, что систему с успехом заменил метод случайного тыка) распознавали в очередном шалопае с фермерской планетки потенциального героя, а затем другие (система которых была сложнее, и зависела от задержки жалования или качества обеда в офицерской столовой) вычисляли очередного добровольца.
Едва ли, - подумал он зевая, - здесь изменилось хоть что-то за последние пару сотен лет. Прогресс коснулся только способов и средств. А какая разница для назначенного мишенью – вогнали ему килограмм свинца сквозь дюралевую обшивку или сверхпроводящую катушку на пару терраватт через щель в керамическом покрытии? Он смутно подозревал, что разницы не было.
Зато космос делает человека истинным пацифистом – подумал он, раскладывая спинку кресла, чтобы удобнее было развалиться в нем. Звезды, которые светят вечно. Булыжники, которые летят по своим делам миллионы лет и вовсе никуда не торопятся. Мы снова оказались в положении трилобитов, которые вылезли на берег протоокеана, и собрались покорять мир. Наше счастье в том, что мы до сих пор не поняли, на что замахнулись. Может быть, в этом – наш шанс на успех.
Или то были не трилобиты?
Он склонил голову набок и принялся рассматривать звезды, пытаясь угадать в их хороводе рисунок знакомых созвездий. Где-то там, кажется – Орион. Колоссальная операция, новые тоннели, проложенные специально для прорыва и только на однократное использование, триста больших кораблей. Большая половина из них стала космической пылью на пути к цели, меньшая половина – на обратном. Двадцать три превратились в горячую плазму менее, чем в нанопарсеке от Дельты, но свое дело сделали – два года назад Дельта Ориона стала Сверхновой, уничтожив, по данным Бюро Пропаганды, четыре крупных базы и восемь планет противника. По оценкам специалистов, лет через двести пятьдесят с окраинных баз Конфедерации в этом можно будет убедиться воочию. Если, впрочем, кому-то будет дело до этого через двести пятьдесят лет.
Он отхлебнул кофе. Свежий кофе по-канопски из полетного рациона. Что может быть лучше? Поставив чашку на край панели, он сдвинулся на край кресла и сел, уткнув подбородок в колени. Кофе, подаваемый на Базе мог успешно конкурировать с настойкой на экскрементах… но он бы сейчас с удовольствием заказал пару чашек.
И в самом деле, зачем здесь приладили это окно?
Предмет вечного удивления и источник чувства превосходства. Во время перегонов кто-нибудь из пилотов – в основном молодых, но встречались романтики и среди стариков – пробирался по узкому внутреннему лазу, ведущему с маленькой грузовой палубы, чтобы посидеть пару часов, глядя на звезды вживую. Их кабина была засунута проектировщиками вглубь кораблика и не имела контакта с наружной обшивкой. Толку-то, впрочем…
На тех старых самолетах – он вспомнил, наконец, название, и ощутил какую-то странную радость от этого – к хвостовому стрелку тоже вел лаз. Узкий и неудобный. Вот только они часами сидели в одиночестве. Вид был отменный с любого места, да и полет более динамичным. Иногда, впрочем, стрелки умудрялись сходить с ума – в тесной кабине им начинало казаться, что товарищи уже покинули подбитую машину. А внутренняя связь периодически отказывала…
На радаре вспыхнула точка. К месту недавней битвы, похоже, устремлялся чей-то спасатель. Собирать капсулы, в которых могли катапультироваться члены сбитых экипажей. Сектор был ничейный, но ближе к земному. Значит, скорее всего, свои.
Вот хвостовым стрелкам капсулы не полагалось. Кабину для управления частью вооружения удобно оказалось поставить именно здесь – между двух раструбов маршевого движка, а оборудовать ее спасательным комплектом не получилось. Как ни крутили – вектор отстрела оказывался направлен в активную зону, самое уязвимое место корабля. Ни самому соскочить, ни другим уцелеть. А так кабинка его оказывалась дополнительной преградой для пары-тройки попаданий. Может, - мелькнула шальная мысль, - и окно это воткнули в качестве моральной компенсации?
Он окинул панель взглядом. Индикатор двигателя показывал восемьдесят процентов тяги. Температура в норме. Значит, ни одна из основных систем не поражена. Показатели комплекса жизнеобеспечения держались в пределах зеленого сектора. Боекомплекта хватило бы еще раза на два – если особенно не горячиться. Даже метеоритный щит восстановился на две трети.
Из строя были выведены только управляющие контуры. Навигация и управление полетом, внешняя связь и стыковка с маткой, гиперскорость, окажись они случайно в прыжковой точке – все это было недоступно.
Привстав с кресла, он мог увидеть провал с оплавленными краями, оставив который, луч перехватчика Чужих выжег начисто кабину пилотов вместе с экипажем. Теперь он остался один. В герметичной кабине, с уцелевшей системой жизнеобеспечения и целой кучей других полезных систем, которые позволят ему прожить еще лет двадцать, в мертвой железной коробке, несущейся в никуда через Вечность…
Метафора ему понравилась. Он снова откинулся на спинку кресла, и прикрыл глаза.