Андрей Королёв Наша трудная любовь с Софи Марсо

Андрей Королёв

Наша трудная любовь с Софи Марсо

                Н.К. перед отъездом   

От Софи уже целую вечность никаких вестей, но я на неё не сержусь. Разве можно на неё сердиться? Она так молода, ярка, порывиста, она актриса, да к тому же ещё и француженка, все дни её строго расписаны по склянкам с самыми игристыми ароматами и букетами, все вечера её забиты под завязку самых волшебных историй и приключений — чтением писем от высокопоставленных поклонников и отверганием сценариев с низменнобюджетными сценами, прохождением проб и ошибок молодости или просто запоздалыми походами на Шампанс Элизи за длинными батонами с жареными каштанами: к чёрту диету! от такой насыщенности жизни по ночам так безрассудно хочется есть! (И такой вот нехуденькой она мне, кстати, ещё больше нравится).

А потом, поздними утрами, ранне-утрилловскими улочками следуя на киностудию «Гомон» (театр «Одеон», универмаг «Самаритэн»), она, конечно же, всякий раз попадает в дорожную пробку (не удивлюсь, если опять по вине какого-нибудь её воздыхателя-ротозея), и ей уже просто некогда зайти на главпочтамт, чтобы, отстояв очередь к окошечку, потом ещё долго повторять мадемуазель телефонистке (наверняка старательной, но бестолковой натурализованной алжирке) название моего настолько резкоконтинентального места жительства, что слова в телефонных проводах всё равно замерзнут на лету, не добравшись и до середины Транссиба...

Конечно, временами мне хотелось бы, чтобы она была ко мне повнимательней, в позапрошлый день рождения что-то подсказывало мне, что она всё же даст о себе знать, я не выключал телевизор до последних новостей по четвёртому каналу, и вот действительно после Спивакова и перед спортом показалась она — вся такая чистая и свежая, и я сразу простил ей всё, я был по-настоящему растроган — представляю, каково ей было решиться и первой сделать шаг навстречу, смело открыться перед такой многомиллионной аудиторией (в их мире псевдораскрепощённости как раз и царит самая лютая ограниченность, а то и прямо неограниченная педократия), и вот действительно наш голубоватый собкор бодро слизал из «Фигаро» или «Пари матча» какую-то очередную сплетню о ней и Гибсоне, а я просто вглядывался в её лицо (показали эпизод из «Храброго сердца» — их последнюю встречу в пещере), и — согласитесь — вполне имел право рассчитывать хотя бы на улыбку, хотя бы на половину улыбки или на четверть лёгкого подтверждающего кивка, чёрт возьми! — но нет, она даже не подала виду, она как будто всецело была поглощена своей любовной сценой — эта её актёрская выдержка меня порой просто бесит! (а может, она так нарочно меня поддразнивает, бесёнок этакий?) — она в пол-оборота красиво и очень искренне переживала о том смазливом, не спорю, и действительно смелом шотландце, потому что в конце фильма он всё равно должен был погибнуть, он просто заранее был обречён и, кстати, сам понимал это — зачем же тогда тянул волынку и полторы серии пудрил (макияжил? McIjajil?) девчонке мозги?

В итоге этот бравый малый и впрямь не сносил головы, этот отчаянный семьянин с шестью детьми на самом деле потерял голову, все таблоиды захлёбывались слюной, обсасывая подробности чуть ли не их предстоящей свадьбы, но я был спокоен и невозмутим, я с самого начала не верил во всё это: он убийственно голубоглаз, да, но слишком хорош, слишком знаменит и благополучен, а Софи по натуре — жертвенница, Жанна Д Арк, уж если ей и загорится сгореть в огне страсти, то при этом обязательно кого-то спасти, согреть, осчастливить — уж я-то её знаю, можете мне поверить...

Поэтому-то, наверное, она и выскочила замуж за Жулавского. Ему за пятьдесят, его фильмы трагичны и непонятны (да просто его не понимают, да просто они элитарны, — должно быть, благородно думает она). И вот она даже рожает ему сына и даже перебирается в Варшаву. Хотя, хотя... Почему она не перебралась, к примеру, в Бордо или Кордобу, пусть прочь из надменного и суетного Парижа, но не на сытый запад, а именно на самый дикий европейский восток? Нет, я ни на что не намекаю, я давно дал себе зарок: её честное имя — превыше всего, её репутация не должна подвергаться ни малейшему риску, но всё же, согласитесь, со стороны, с нашей ой-да-восточной стороны всё это выглядит довольно странно. Не случайно в «Московском комсомольце» вскоре появилась о ней гнусная заметка (и за это они ещё ответят — «читатель спрашивает» — и спрошу, спрошу) — дескать, Софи совсем опустилась, ходит по какой-то незагранице какая-то неухоженная — но я-то понимал, что эти зарвавшиеся пятые от конца колумнисты (Москва — наипервейший Рим; увидеть Москву — и умереть) просто сорвали на ней свою мелкую злость, будучи не в состоянии понять величественную логику её поступков, постигнуть тайну её действительно царственно самоотверженного сердца...

Но вот когда она приехала в Санкт-Петербург — тут уже я сам чуть не дрогнул. Да ещё на съёмки «Анны Карениной» — это же просто вызов, параллели лежат просто на поверхности, она совсем потеряла осторожность! Не скрою, больших трудов мне стоило не бросить все дела и не помчаться туда; только под утро, протревзвесив всё, я понял, что этого делать не стоит. Нельзя так легко и беззастенчиво использовать этот красивый и искренний, но, может быть, не вполне сознательный поступок. Да и вообще — к чему вся эта помпа и кинокартинность, этот предпрокатный промоушн, этот на публику рилейшнз — могла бы ведь и просто вызвать меня условным сосом, просто пригласить, просто чиркнуть пару строк — алле, мол, мон ами — и отправить фельдъегерской почтой, или даже лучше голубиной (чтоб жена случайно не получила и не расстроилась), или сунуть записку в дупло раскидистой Ростральной колонны, или послать со смышлёным мальчуганом — тем же Винсентом Пересом, к примеру, он мне тоже понравился, он не то, что этот резвый рысак и беляк Шон Бин, ему я всё-таки доверяю.

Да и вообще — вдруг я заявлюсь, не предупредив, а она уже уедет назад, быстренько отснявшись во всех натурных василиеблаженных сценах — у этих иностранных киношников всегда такой чёткий крупный план, что копейка доллар бережёт. Вдруг она отправится осматривать фонтаны в Петергофе или петроглифы в Фонтенбло, а ключ по законам жанра традиционного российского гостеприимства не оставит у соседей или под ковриком — и что мне тогда делать? Ждать под дверью на часах? Или пускаться следом во все тяжкие?

Видимо, ты поняла моё состояние. Вскоре на глаза мне попался журнал «Эль» с твоей фотографией и твоим автографом (и почерк был так взволнованно тороплив). «Жизнь прекрасна своей непредсказуемостью» — написала ты как бы нарочно небрежно и по-французски, но я всё равно сразу понял этот намёк. Пора форсировать события, переходить через Березину — бистро! бистро! — В Париж! В Париж! — вскричали три сестры милосердия, три мои боевые подруги — вера, надежда и любовь.

Вот он я — отринувший сомненья, открывший забрало, сердце и столько в себе нежности — иду к тебе...

От Лионского вокзала — через площадь Бастилии, а тут и впрямь казачок будто с тех ещё времён задержался: напоил, должно быть, лошадку из Сены-соломы, да и сам заодно пропился вдрызг, чем поят лошадей — вот и разыгрался-разрезвился не на горячем боевом коне, а на гармошке у прохожих на виду — рвёт меха и связки, терзает себе загадочную русскую душу, утирает широкие носы вьетнамским-аль-сенегальским конкурентам — простонароднопромысловикам: ария дерибасовского гостя — вольнолюбивая площадная разлюлирика — налетай, торопись, покупай живопись!

Ещё бы. Тут ведь, неподалёку на набережной, художническая самодеятельность и букинисты вписаны в ландшафт прямо-таки по-хемингуэевски всамделишно, и у многих на прилавках даже и впрямь потрёпанные книги и гравюры-штамповки, а не только комиксы и журналы «для мужчин» (судя по обложкам — для чалящих длинномерные сроки итальянских шоферюг-дальнобойщиков); навалом также афиш а-ля-ля Тулуз-Лотрек и постеров с прет-а-портовыми девками, а настоящего искусства, понятно, нет, даже самой маленькой карточки с Софи не видно, из актрис только Мерилин, да и то не в самой возвышенной и манящей за собой роли — в этой роли её взметнувшийся ввысь, как вымпел, белый подол...

Вот и на Пон-нефе как раз снимают рекламу: девушка (не Софи) в строгом розовом костюме прикорнула элегантно на скамеечке в полукруглой нише — а фотограф щёлкает камерой, как клювом, клокочет, машет крыльями, сужает круги, ноготь на затворе увяз — видно, птичке вылететь и пропасть — нет, это далеко не Софи, Софи обычно снимается дальше — на Елисейских полях (духи Guerlain), там духи павших в боях героев навечно обрели покой, героям вечно везёт, хотя какое уж тут спокойствие: Софи на фоне Триумфальной арки стоит в чёрном облегающем платье и бретелька с правого плеча всё сползает и сползает невзначай, ветерок играет волосами, она слегка щурится — уже смеркается, огни зажигаются — это павшие к её ногам герои с горящими глазами шеренгами по три проносятся в обе стороны — охраняют её ревностно, ревнуют, ревут, а Софи чуть склонила голову, тихо улыбаясь и тайно прислушиваясь, держит паузу и роскошный букет роз — потерпи ещё немного, я уже прошёл по улице Риволи и, миновав площадь Согласия, спешу к тебе по белой гравийной крошке, потом по асфальту — только бы я успел вовремя, только бы ты разглядела меня в такой толпе, в такой праздной суете так легко разминуться, растеряться и раствориться, только бы мы нашли в себе силы найти друг друга...

Но сможешь ли ты меня узнать, и узнаешь ли ты когда-нибудь, как в аэропорту «Шарль де Голль» я прислонюсь к тебе виском, проведу кончиками пальцев по твоему прохладному гладкому предплечью, захочу поправить бретельку, приласкать и оживить, но так и не сумею, не посмею, не успею — чресла уже приведены в вертикальное положение, ремни уже застёгнуты наглухо, зато через некоторое время мне будут предложены горячительные напитки, и это очень кстати: пью за тебя, аромат любви Фанфан, пью горечь тубероз и гарь турбовинтов, и здесь, в счастливом ведении и удобном расположении относительно основных и запасных выходов, выход из всего этого видится простой и без боли, тем более, что после полной остановки двигателей к выходу нас непременно пригласят.

25.10.98