Отсвет

Ты сама произнесла это, я ведь тебя не заставлял.
Ты сама — чтобы успокоить меня, или поблагодарить, или подбодрить — произнесла это нежно и неосторожно, просто горько помечтала вслух, и не твоя вина, что в тот момент убийственно-отчётливого возврата из пронзительной яркости почему-то уже в сумерки, почему-то уже порознь и с потаённой пустотой я воспринял это как какое-то подтверждение и обещание — слишком нереальное, но зато единственно возможное — только так меня, наверное, и можно было образумить, отвлечь, обмануть (хотя ты-то не обманывала) — хоть как-то примирить с действительностью: слишком уж несправедлива была эта ситуация опошленного счастья — прошедшего, настоящего, но без будущего, к тому же уже напрочь заслоняемая другой ситуацией — и вовсе ненужно-безнадёжно-бытовой. Зима, февраль, да, шестнадцатое, огромный чужой город, окраина, на улице холодно, а здесь уже темно. И это было унизительно, но это было безразлично.
Мы ещё лежали, но ты уже мысленно собиралась — собиралась с мыслями — как бы помягче сказать мне, что тебе уже пора, как будто я и так не понимал, как будто у меня был выбор — отпускать тебя или не отпускать, верить тебе или не верить. Выбора у меня не было, какой там к чёрту выбор, у меня было только несколько минут, чтобы начать привыкать к твоему отсутствию, пока ты, собрав самую лёгкую часть одежды, выскользнула в ванную, оставив мне только ощущение остывающего счастья — уже не-счастья, уже несчастья — оставив дверь не до конца закрытой, так, что в комнату просачивались только полоска бесстыдно-беспомощного света да какой-то раскаивающийся звук бегущей воды, а я всё валялся на этой счастливой, грустной, гнусной, помятой, памятной и начинающей уже становиться ужасно одинокой полуторной койке в этом мерзком убогом номере самого мерзкого убогого отеля и обдумывал сказанное тобой — неосторожные благодарные или просто благородные слова, конечно, просто слова, но ведь я не просил тебя говорить этого — ты сказала это сама, а я запомнил.
Лучше уж скорей покончить со всем этим и ждать чего-то более возвышенного и светлого — так я должен был понять эти твои слова, и так я их и понимал, пока ты была в ванной, пока оттуда доносился такой бесстрастный, но всё же живой звук льющейся воды, пока пробивался хоть лучик злорадного, но всё же живого света, пока ты была ещё рядом, пока собиралась домой, но ещё не ушла.
Потом ты ушла — а я думал, ты не уйдёшь? — потом ты всё-таки ушла, и пять минут прощания уже одетыми, и десять минут невозможности расстаться в прихожей, когда я сидел на пустой тумбочке и обнимал тебя за бедра, обхватив тебя кругом, сцепив руки сзади замком, отчаянно цепляясь за уходящую жизнь вжавшимся в тебя лбом — они уже ничего не решали, они только усложняли банальную и уже прошедшую, прошедшую ситуацию, добавляли ещё более изматывающего надрыва, спасибо, что ты не показала своего раздражения и своей неловкости, своей подавленности и тревоги, хотя тебе ещё надо было пройти по длинному дешёвому коридору мимо нагло распахнутой двери кастелянши, спуститься только-не-на-лифте-а-по-лестнице в холл и, возможно, даже ответить на какой-нибудь гнусный вопрос этого гнусно-лысого вахтёра в болтающейся холуйской ливрее — хотя он, скорее, понятливо-гнусно промолчит, только подумает гнусно — Вы нас больше не навестите? — Вот уж ни за что! — проскочила ты мимо к машине, за дополнительный полтинник оставленной у входа, а потом резко помчалась, а потом медленно поехала домой и весь оставшийся вечер, надеюсь, была молчалива, и я тут со всей своей вроде бы доказанной любовью ничем не мог тебе помочь — что я вообще мог, оставшийся один на койке в этом гадком и жалком номере на окраине твоего чужого города — сначала тупо повторяющий ногтем бессмысленно множащийся узор на обоях, а потом и вовсе накрывшийся одеялом с головой и свернувшийся в утробной позе, раздавленный так неизбежно уже наступившей темнотой, поначалу ещё прошевеливающий губами твои печально-благородные слова и ответ на них, а потом и вовсе затихший, застывший — и провалялся так трупом часов двенадцать, а может, и больше, не знаю сколько, потому что время умерло вместе со мной.

И вот я стою у дебаркадера, курю и подрагиваю от утренней свежести и волнения.
Толстобокая чайка сыто расхаживает по кромке мокрого песка у самой воды.
Хорошо расчёсанные водоросли возле берега качаются плавно и замедленно.
Древний запах речного мелководья и гладких камней, покрытых высохшим илом…
Парома ещё не видно, розоватая дымка стирает всё пространство на расстоянии уже метров пятидесяти, но долгожданный звук как будто уже доносится, уже живёт, да, это тот самый торжественно-рокочущий звук, плеск, красивая приподнятая музыка, даже высокие женские голоса, правда, наверняка ещё издали, у меня ещё есть время счастливо обмереть и постараться приготовиться к встрече, пригладить волосы, расправить плечи и удержать на лице улыбку, которая и так, впрочем, проступает сама собой, но пока ещё довольно растерянная, плавающая.
Все вокруг тоже оживились, заговорили громче, смеха нет, конечно, но взволнованная радость чувствуется, все невольно сдвигаются поближе к перилам, вытягивают шеи и вертятся, машут руками и наступают на ноги, извиняются и прощают друг друга, мешая каким-то неестественно будничным приготовлениям трезвых матросов в хрустящих робах и усатых для солидности таможенников со списками в синих папках.
И вот уже большой силуэт проступает сквозь туман чуть правей, чем казалось. Разных звуков всё больше, но все их вдруг перекрывает приветливый свисток с причала, которому сразу отвечает низкий и добродушный двойной гудок со стороны реки. Совсем не обязательно, но всё же вступает медный оркестр, старомодно, чересчур громко и визгливо, но ладно уж, таков ритуал, куда деваться, пускай это будет фоном, напряжённый гул был бы ещё хуже, потому что это, оказывается, тоже непросто — наконец-то дождаться, и радость как-то отходит на задний план, слегка скрадывается, теперь есть просто волнение, но и тяжести больше нет, думать и чувствовать уже просто некогда — надо успевать разглядывать лица прибывших, уже отчётливо различимых на борту, уже на прогибающихся сходнях, уже рядом взволнованных, немного скованных и без багажа, а вот наконец и ты — как будто в окружении какой-то особенной светлой тишины, в бесшумном пузырьке такого чистого и ясного покоя твоё живое и родное лицо, и я подаюсь вперёд, устремляюсь вперёд сквозь спины, плечи и руки, навстречу к тебе, единственной, наконец-то приближаюсь к тебе, моя радость, и вижу, что ты ничуть не изменилась, только уставшая немного, но такая же красивая и трепетная, и так же открыто и щедро улыбаешься, и так же блестишь зелёными глазами, растроганно принимая букет и старательно-рассеянно слушая, что говорит тебе твой муж, твой первый бывший муж — такой же, как ты, молодой, влюблённый и счастливый.
31.10.00