Дверь с той стороны

Мы дружили и соперничали — в детстве такое возможно и даже помогает.
Начинал Валька лучше меня, во всяком случае, громче: он почти сразу был признан Новым Местным Самородком, Главным Наследником славных традиций областного футбола, будущим Прославленным Бомбардиром, а я — просто умненьким «подносчиком снарядов».
Жили мы по соседству, но, по счастью, не слишком близко: мой двор только считался хулиганским (считается сейчас при общении с постаревшими пацанами-соседями), а Валькин был таким по-настоящему. У нас тогда, к примеру, пиком геройства было два сломанных ребра Витьки Коломейцева, сброшенного при резком повороте с трамвайного буфера, а также недолгое пребывание в спецшколе Вовки-Емели — сына шофёра вытрезвительской «кандейки»: этот его отец, седой и толстый ментовский старшина, после смерти Емелиной матери (помню, как того, очень бледного, привезли на похороны из пионерлагеря в мотоциклетной коляске) запил так беспробудно, что Емеля почти сразу залетел в «спецуху» и даже сделал там себе наколку «З.Л.О.», но очень скоро его, какого-то притихше-пришибленного, вытащили оттуда друганы отца — об этом тогда много говорили, но при Емеле, конечно, помалкивали: что-то он излучал такое и жалкое, и в то же время опасное.
Так вот, Валькин двор, в отличие от нашего, и в самом деле был какой-то дурной: не знаю, чем это вызвано, вроде, возле самой школы, а почему-то даже просто проходить мимо него было страшновато, даже мне, хотя я там — благодаря, конечно, Вальке, нашим совместным занятиям в футбольной секции — был почти как свой. Другие же запросто могли «огрести дюлей», причём ни за что ни про что, просто так, и уж, во всяком случае, одиночного пацана, даже взрослого, там никогда бы не пропустили, не заставив предварительно попрыгать, чтобы вот так унизительно-коварно обнаружить и потом вытащить всю мелочь. Какие-то они все были «отвязные», как теперь говорят, бесстрашные и просто страшные, ей-богу: никто не хотел с ними связываться. Только я по простоте душевной поначалу как-то пытался их «облагородить»: клад там какой-то, помню, спрятал и звал их искать, просто этикетки копить и потом меняться (в кино или просто играть на соседнюю улицу с ними ходить, конечно, было нельзя), куда там: они даже в футбол в своём дворе и то играли, наверное, не чаще раза в месяц, и играли-то как-то по-дебильному: гоготали, толкались, не по мячу, а по ногам друг другу лупили и в итоге даже могли подраться — камнями, свинчатками, струнами…
Видите, я, наверное, специально отвлекаюсь, потому что не очень хочется вспоминать, но раз уж начал, то надо.
В общем, Валька не был каким-то безнадёжным «отморозком». Он плохо учился, был балдёжный и довольно вспыльчивый, но всё-таки не злой. А в футболе он действительно был очень способным, очень, намного перспективней других, и в спецкласс его пригласили самым первым. Там мы с ним и подружились по-настоящему, почти три года сидели за одной партой, и я всегда старался помочь ему с учёбой — давал списывать, хотя он и редко просил. Зато он всегда поддерживал меня и на поле, и вообще в жизни — его уважали и побаивались, он был не то чтобы очень здоровым, но каким-то грубовато-твёрдым и взрослым, и это всеми чувствовалось.
И когда в начале десятого класса нас уже стали привлекать к играм за дубль — то Вальку, понятно, раньше и больше всех, и он там вполне на равных бился с мужиками, за полсезона несколько голов ввалил. Его даже вместе со мной вызвали в юношескую сборную РСФСР, но это было уже следующим летом, когда его уже отовсюду выгнали — вызов отправляли по устаревшим данным…
А с ним всё получилось как-то настолько случайно и не нарочно, что никто из нас поначалу и всерьёз-то этого не воспринял — мы, чересчур развитые и жизнерадостные балбесы, и за пределами футбольного поля всё продолжали играть, причём по правилам «домашней» игры: шкодить можно, но только не слишком явно. И даже если пропустишь случайный гол в первом тайме, всегда будет время отыграться во втором…
И вот как-то очень тёплым апрельским днём (было необычно тепло, мы даже ходили без курток) мы с Валькой где-то очень сильно задержались перед уроком — в кино, может, сбежали с двух первых физр (что нам там делать?!) да и застряли на каком-нибудь «Синьоре Робинзоне» или «Блефе», или ещё что-нибудь. Нет, вспомнил — кажется, просто в соседний магазин пошли на перемене слупить по паре булочек с соком (в этом возрасте все всегда голодные, а спортсмены тем более), поэтому и были без курток, но засиделись в кафетерии, да ещё когда назад возвращались, разве могли — хотя и опаздывали уже безбожно — пройти мимо консервной банки, так удачно лежащей на асфальте в школьном дворе? В итоге Валька, конечно, выиграл 2:1 и потом ещё на Кубок до одного забитого, но зато я опередил его в коридоре, удачно «бортанув» в стену, и первым заскочил в кабинет.
А физичка, оказывается, всё это время наблюдала за нами из окна — урок проходил не там, где мы думали, — да и весь класс тоже комментировал и прикалывался, и вот теперь они все вместе уставились на нас и ждут — как мы будем выкручиваться. А что тут говорить — ну попались и попались — стоим, молчим и лыбимся.
— Ну ладно Тверетин — он, конечно, тоже уже обнаглел, но он-то как-нибудь выкрутится на экзамене, — говорит физичка. — А ты-то, дубина стоеросовая, что будешь делать?
А Валька стоит весь красный — у него всегда, как побегает, лицо такое, будто он выпил целых ноль семь азербайджанского без закуски — глаза навыкате да ещё весь бок в извёстке, в общем, классно поиграли.
— Он, Валентина Савельна, будет честь области защищать на всесоюзной арене! — зачем-то влез я — и перебрал немножко с тоном-то, как-то слишком весело.
— Да его на арену цирка — и то, наверное, не пустят, — прицепилась физичка. — Там-то тоже хоть что-то осмысливать надо. А этот ни бум-бум же совсем, полный ноль! — специально его поддевала.
Валька и не выдержал:
— А чё вы обзываетесь-то? Я вас, кажется, не оскорблял!
— Ещё бы ты меня оскорблял, помалкивай уж стой!
Я смотрю — Валька забычился, дёргаю его за рукав, торможу, но уже без толку.
— А чё это я буду стоять, а вы меня оскорблять будете? — говорит он.
— Да кому ты нужен — ещё оскорблять тебя. Говорю же — ноль. Полное ничего.
— А ты тогда кто? — говорит Валька.
Физичка видно, что закипела, но сдержалась, не стала орать. Отошла к своему столу, очки поправила, журнал открыла-закрыла и только тогда сказала:
— Всё! Долго я терпела. Закрой дверь с той стороны!
Валька посмотрел на неё исподлобья (я знаю, когда он так смотрел — обычно перед дракой), но ничего не сказал, развернулся и вышел, но дверью хлопнул здорово. Мы только-только начали урок, а он вдруг постучался в окно — залез на ящик и стоял, корчил рожи. Вот тут физичка разоралась так разоралась, а он ещё сильней её выводит — улыбается и не слазит. Ну, она вызвала директоршу, та — нашего тренера, но Валька уже куда-то смылся. И не пришёл даже на тренировку. И вообще куда-то пропал. Это мы потом только узнали, что он опять со своими дворовыми дружками сошёлся — а они к тому времени уже не просто попивали и травку покуривали…
Раза два я пробовал сходить к нему, но бесполезно. А один раз даже записку от классной его матери относил — мол, выпускные экзамены, а вы о чём думаете, срочно примите меры. Только вряд ли эта записка до тёти Тони дошла: Валька сам мне дверь открыл — по-моему, уже готовый, быстро так взял бумажку и занырнул обратно. Наверняка не стал передавать. А я что должен был делать? И так стоял, как оплёванный, как будто предатель какой-то.
Короче, в школе он вообще больше не появлялся, а на игру один раз припёрся — совсем мёртвый, якобы прощения просить, с тренером поговорить, но тот его даже слушать не стал, выгнал из раздевалки — и правильно, в таком состоянии о чём можно разговаривать? А Валька ещё меня начал разыскивать (а я сижу прямо напротив!): мычит, запинается, брови поднимает, дескать, Т-тверетина м-можно на м-минутку?, а куда я пойду, тут игра, все готовятся, настраиваются, а он и так уже совсем никакой. Так он и ушёл, даже игру смотреть не остался (хотя чего бы он там увидел), ещё и обиделся, наверное, хотя кого тут можно винить?
Потом, примерно через год, летом, я вернулся с турнира в Венгрии и специально пошёл к нему: привёз ему красную майку сборной России (специально у одного чувака из Саранска выменял) и фирменный станок «Жиллетт», у нас таких в то время вообще ещё не было. А он уже в таком виде, что и не узнал меня, наверное. Мы с его старшей сестрой покурили немного на кухне, я даже чай пить не стал — отдал ей пакет и побыстрее вышел: так неприятно было. А потом, конечно, пожалел — надо было всё-таки как-то попытаться его растолкать, разговорить, что-нибудь сделать. Потому что больше мы с ним толком и не встретились.
Только один раз года три назад вместе оказались в маршрутке: я с дочкой ехал к родителям, а он с каким-то своим дружком, видимо, домой. Поначалу-то, вроде, он тоже обрадовался: О-о-о, привет, как успехи, слышал-слышал, а это кто такая, на тебя похожа, красавчик. Но потом как повернулся к своему дружку, так они и проболтали оживлённо всю дорогу — причём говорили только об ацетоне, ханке, сколько минут варить и так далее — я вообще старался не слушать.
А в последний раз мы не встретились позавчера на кладбище: прилетал издалека ещё один наш одноклассник, хотел всех собрать, а как узнал про Вальку, уговорил поехать поискать его могилу. Мы поехали, но так и не нашли — и просто по рядам ходили, и у бомжей-могильщиков спрашивали, и в конторе книгу смотрели, и даже деньги тамошнему мужику — явно какому-то непростому, с наколками и с огромной золотой печаткой — пытались всучить, чтобы помог, но тот только руками развёл: нет, не знаю такого, а где он сидел? Нет, ничего не слышал…
Мы вышли с кладбища, отъехали ещё немного по трассе и на берегу речки посидели вчетвером, в том числе и Вальку помянули.
Но какой-то осадок всё равно остался. Как-то неправильно всё с ним получилось: не то чтобы несправедливо, а просто как-то обидно-тупо и непонятно. Как будто он сам зачем-то закрыл дверь с той стороны. А с ЭТОЙ стороны дверь уже не откроешь, стучись не стучись, да никто и пытаться не будет.

1.07.00