Никто не подходит

Ситуация для завязывания лёгкого и приятного знакомства была идеальной (потому что естественной — потому что сам он ничего не подготавливал и не подгонял): коллега-приятель привёл её на работу по каким-то своим делам, а скорее — просто похвастаться, в чём и преуспел: к концу дня в его кабинете перебывало почти всё мужское население, было много шуток и даже бутылка джина из чьей-то заначки, а она — зеленоглазая, длинноногая и с задорно-звонким мальчишеским голосом — сидела прямо за рабочим столом в крутящемся кресле, с удовольствием впитывала новизну и приподнятость обстановки, но никак не отвечала на перманентные заигрывания, не выделяя даже гордого приятеля, зато дважды обратилась непосредственно к нему, правильно назвав по имени.
Причём с приятелем у них впоследствии как-то сразу не заладилось, тот повёл себя слишком резво, потом остыл и в общем-то отступился, что и требовалось доказать. Он доказал ей это быстро и благородно — искренне выгораживая его и горячо придумывая ему оправдательные мотивы, чем заработал ещё несколько плюсов во время их следующей — полуслучайной — встречи. Но дальше, как ни странно, их отношения тоже перестали развиваться, хотя она ему явно нравилась, и он ей, похоже, тоже. Что-то было в ней такое — подумал он с какой-то злорадной уязвлённостью — слишком уж целомудренное: «Я сегодня весь день занята», «Работы по горло», «Сын дома один»...
Сын, похоже, и был главной причиной такой её самоотверженной скромности — крупный смышлёный мальчишка лет восьми (как-то он увидел их двоих в универсальном магазине и мысленно восхитился, как ловко пацанёнок раскрутил мамашу на новый компьютерный диск). О сыне она и говорила преимущественно во время их коротких скомканных встреч и более открытых, но всё же пустоватых телефонных общений. Причём звонил, как правило, он сам — вечером и домой, потому что на работу было не очень удобно — там телефон был параллельный с каким-то нервным мелким боссом. Не очень удобно было звонить и домой, потому что иногда трубку брал её сын, а голос у них был очень похож, а пацан, похоже, сильно ревновал к не так давно отставленному отцу. Бывало, он выдерживал целые недели, заставляя себя не звонить, не морочить голову ей и себе, не втягивать её и себя в усложняющие жизнь (и не очень красивые! и опасные!) дела, но потом всё-таки подбирался какой-то весомый повод или просто лишняя выпитая рюмка развязывала воображение и язык. Такой вот, раскованный и весёлый, он и позвонил однажды весной, когда и она была в беспечном и приподнятом настроении, и намекнул на необходимость уже заслуженной им более полноценной, яркой и запоминающейся встречи, и она подыграла ему поначалу тоже легко и азартно, но потом вдруг смутилась так расстроенно, что он совсем не стал настаивать (и, честно говоря, даже вздохнув с облегчением) и разве что продолжил облегчённый трёп «на грани фола» — дескать, ты держишь меня на совсем уж пионерском расстоянии, что мне остаётся делать? — только додумывать и представлять...
Тут же и была предложена додуманная ситуация, представленная к тому же самым смешливым тоном: он будто бы всё-таки пришёл, она поначалу сердилась, но потом всё-таки сдалась — пала под напором его бешеного обаяния. Пала? Вот именно! А как ты думала — оступиться-то просто, а вот исправить потом...
Подожди, подожди — так это, выходит, я во всём виновата? Конечно! Я пришёл с цветами, весь такой галантный и отутюженный, я высказывался глубоко и остроумно по самым разнообразным вопросам, а в перерывах между своими искромётными шутками смотрел, как ты оттаиваешь и смеёшься, большими и грустными глазами — конечно, ты не могла не почувствовать ко мне неудержимого влечения, но всё же, согласись, в глубине души ты была готова к такому повороту событий, даже где-то сама спровоцировала их, заманив меня в гости так поздно...
Ах, заманив? А мне-то казалось, что это ты выпрашивал у меня свидания, подкарауливал у дома, без конца надоедал по телефону... Ну, не так уж и часто я звонил... Да уж достаточно часто! А когда я, наконец, устав от твоих домогательств, решаю всё же посмотреть, на что ты способен, — ты как раз и выставляешься во всей красе: за весь день ни одного звонка, шляешься неизвестно где, потом заявляешься в час ночи... Нет, давай всё-таки будем точными: в половине первого... Нет, всё-таки без двадцати... Ты приходишь за полночь, от тебя буквально разит спиртным и духами (дешёвыми!) чужой, распутной и наверняка некрасивой женщины, и ты ещё имеешь наглость подлизываться ко мне с этим несчастным букетиком гвоздичек по три рубля за мешок!
Извини-и-ите! Во-первых, как ты можешь так низменно переводить всё на деньги — даже искреннее проявление большого и светлого чувства, а во-вторых — сколько можно! ведь я же уже принёс свои извинения, я подошёл к тебе вплотную, ткнулся носом в шейку, как ты любишь, и поцеловал под правым ушком — там наверняка есть родинка — неужели ты и после этого ещё продолжаешь дуться?!
Нет, я уже не дуюсь, сказала она, смеясь, я сдаюсь, я покраснела, с тобой действительно невозможно бороться — лучше уж сразу всё сделать по-твоему. Вот именно, сказал он, ты уже начала что-то понимать...
А на другой день он и сам уже не понимал, что произошло и чего можно ждать в дальнейшем. И — главное — нужно ли этого ждать? Тем не менее позвонить всё-таки хотелось, и он позвонил уже почти ночью, когда сын уже явно заснул, и хотел поговорить серьёзно, но с первых же слов почему-то сам задал неправильный — вновь шутливо-напористый — тон и словно продолжил вчерашнюю умозрительную встречу — так вот, на чём мы остановились? — на твоей шейке. Но, сама понимаешь, остановиться на ней невозможно, это просто антигуманно, ты ведь и сама это понимаешь, ты тоже подняла руки и обняла меня, и своим молчанием как бы поощрила то, что я, продолжая одной рукой гладить твои волосы, другой добрался до верхней пуговки твоей белой блузки — ты ведь специально для меня надела ту французскую белую блузку, которая так тебе идёт, — и вот я уже почти расстегнул эту самую трудную первую пуговицу, но она всё не поддаётся, а знаешь, как неудобно делать это одной рукой, которая к тому же дрожит! — и ты, вздохнув, опускаешь руки и помогаешь мне — нет, не расстёгиваешь сама, а просто спокойно стоишь и ждёшь, пока я сам с этим справлюсь...
Эй, а тебе не кажется, что ты как-то чересчур торопишься? Всё-таки первое свидание. А как же романтическая прогулка по набережной, ужин при свечах, потом ты провожаешь меня до дома и робко мнёшься у двери моего подъезда, не решаясь прямо попроситься подняться ко мне? Да-да-да, но это потом, потом, а сейчас — твоя шейка и блузка, которая уже наполовину расстёгнута, — ты, конечно, слегка сопротивляешься для порядка, шепчешь «не надо, пожалуйста», но против природы-то, против естества-то своего разве попрёшь?! Фу, какая лексика и какое, вообще, нахальство! Да, нахальство, но куда деваться — это жизнь и суровая реальность, и, кстати, одеваться сейчас уже гораздо неудобнее, чем раздеваться, так что сейчас тебе уже вообще гораздо проще выключить свет (для этого я, пожалуй, ещё могу отпустить тебя из объятий) или спрятаться на минутку в ванной, чтобы отдышаться и позволить мне снять штаны и носки — вот чего никогда нельзя делать при женщине: раздевающийся мужик — это слишком комично для такой возвышенной ситуации, зато когда ты вернёшься из ванной причёсанная и со спокойным светящимся взглядом, я буду уже полностью готов — буду стоять у окна сначала спиной к тебе, а потом медленно обернусь — ждущий и голенький...
Что-то ты и вправду немного торопишься, тихо сказала она, я к такому темпу не готова. О-о, ты ещё не знаешь себя, начал он вновь воодушевлённо-дурашливо, но что-то уже ушло, он сам почувствовал это, и она как-то сразу замкнулась и отдалилась, быстро закончила разговор и положила трубку.
Вот дурак! — рассердился он на себя, вышел покурить на балкон и потом долго сидел там с увлажнившимися от растроганности и жалости к себе глазами — так муторно было на душе, хотя утром, конечно, всё воспринималось уже не так плохо, даже со скрытой смущённой улыбкой, он твёрдо решил сходить к ней вечером — с извинениями и цветами, и действительно по дороге с работы купил красивый букет, но, зайдя домой сменить рубашку и позвонив предупредить о приходе, опять почувствовал, что его понесло — он даже признался ей в этом, и она на удивление не возмутилась, не стала протестовать, разве что была ещё молчаливей и бледней обычного — он очень ясно представлял себе её сейчас, поднятую с дивана его звонком, уставшую и раздражённую плохой отметкой сына по арифметике (тот, наказанный, вместо компьютерного монитора сверлит сейчас упрямыми заплаканными глазами страницу учебника) — у него даже вновь перехватило горло от жалости и нежности: можно, я просто посижу рядом с тобой, спросил он, я ничего не буду делать, просто сяду рядом и буду гладить тебя по руке или хочешь — сделаю массаж — я правда умею — снимай халатик и ложись на живот, вот так, расслабься, закрой глаза и ни о чём не думай, всё хорошо, всё спокойно и хорошо, вот смотри: я провожу обеими ладонями вверх и вниз, большими пальцами чуть надавливая вдоль позвоночника, а у тебя, оказывается, такая приятная и красивая спина, у меня есть старая теория на этот счёт — что настоящую красоту и настоящее благородство женщины можно определить только по её спине, так вот, спина у тебя замечательная — узкая и женственная, гладкая и прохладная, и на удивление сильная, и стройная, ой, извини, я, кажется, залез рукой чуть ниже приличного, ничего? Ничего. Хочешь, я перевернусь на спину? Да, хочу. И ничего не бойся, не переживай — я ведь тоже больше всего не хочу, чтобы всё это у нас было как-то некрасиво, неправильно, правда-правда, я тоже ничего не хочу испортить и, кстати, вовсе не хочу поразить тебя каким-то там высшим пилотажем, акробатикой и джигитовкой, я просто хочу быть очень-очень нежным, это ты так на меня действуешь, я сейчас как восемнадцатилетний влюблённый без памяти, нерешительный и неуверенный в себе пацан — тебе это не нравится? Нравится. И не останавливайся — говори и гладь меня. Да, конечно. И мне это действительно очень приятно, правда. Вот сейчас я провёл кончиками пальцев по одной ключице, по другой, и, когда ты уже совсем успокоилась и расслабилась, положил правую руку на левую грудь — она ведь у тебя чуть меньше правой, правда? Правда. А ты откуда знаешь? Глупенькая, это ведь у многих женщин — почти незаметно. И мне это тоже очень нравится, мне вообще всё у тебя нравится — так, что я уже почти не могу терпеть — можно, я сейчас к тебе приеду? Что? Можно, я приеду к тебе прямо сейчас — буквально через десять минут? О, нет. Не надо. Господи, чем мы сейчас с тобой занимаемся? А чем мы сейчас занимаемся? Что мы такого плохого делаем? Я ведь не вру, и ты не врёшь, тебе это тоже приятно — мы ведь никого сейчас не обманываем. Да, но... Никаких но... Нет, это сумасшествие какое-то. Извини, лучше мне пойти спать, извини. Тебе-то легко сейчас лечь спать, хотел сказать он, но она уже положила трубку, а набирать номер ещё раз у него просто не хватило наглости — или какая-то ущемлённая гордость — оскорблённая в лучших чувствах, сформулировал он с усмешкой — не позволила.
Только на другой вечер, достаточно выпив (тем более, что повод подвернулся вполне уважительный), он решился позвонить и собрался раз и навсегда покончить со всей этой ерундой — со всеми этими играми, со всей этой неясностью, когда ты просто и ясно не можешь сказать женщине, что она тебе нравится, что ты её хочешь, что ты без неё не можешь — вот прямо сейчас и сию минуту, что она нужна тебе именно сейчас, а если нет — то тогда уж никогда, ты согласна или нет? Согласна. Вот видишь, сколько слов пришлось израсходовать ради одного такого простого и ясного ответа — по-другому мы никак не можем, что ли? Не знаю, наверное. Так ты сейчас приедешь? Конечно. Только я слегка пьян и немного помято выгляжу, это ничего? Да господи — зачем ты всё это говоришь? Приезжай хоть какой, только скорее, пока я не передумала — в крайнем случае, суну тебя в ванну, отмокнешь, протрезвеешь, если только не заснёшь там — но не надейся, я буду стоять рядом и поливать тебя из душа холодной водой. Я? Засну? Да это просто оскорбление! А насчёт ванны ты, кстати, очень правильно придумала — это очень важный момент, очень интимный и почти священный ритуал подлинного сближения, в сто раз круче и интимней любого койкитуса... Чего-чего? Ну, этого самого, от слова «койка»... Именно в ванной, в горячей, когда ты как настоящая сердобольная русская женщина будешь сильно, но бережно тереть меня, пьяного, бордовой пупырчатой губкой, и произойдёт настоящее слияние наших душ и тел... Господи, да перестань ты уже... Нет-нет, ты должна узнать всю эту горькую и сладостную настоящую правду. А когда я выйду из ванной — заметь, я не настаиваю, чтобы это ты меня на руках оттуда вынесла, это было бы уже слишком, — и когда мы оба проследуем в твою спальню мимо закрытой комнаты с твоим спящим сыном, ты должна быть немного грустной, замедленной, задумчивой, в общем — ни в коем случае не радостно-возбуждённой — это очень важно, и ни в коем случае не должна брать инициативу в свои руки — я сам возьму её в свои. Ладно, хорошо, так и бери её уже наконец! Ещё бы не хорошо! Всё будет просто замечательно! И ночью, поверь, и — главное — утром, это самое главное — следующее утро, вот здесь вообще всё проверяется, следующим утром, которое, надеюсь, будет солнечным, потому что мы должны проснуться уже поздно, от бьющих в глаза лучей (и, кстати, не сын должен разбудить тебя — не надо раньше времени травмировать мальчишку), мы должны не очень быстро подняться с кровати (сначала, разумеется, ты), немного стесняясь друг друга, но не слишком, потому что ночью нам действительно было хорошо, и сейчас нам тоже не стыдно, а это такой самый главный тест — когда не стыдно, и ты в коротком шёлковом халатике, в вырезе которого мне иногда будут видны твои такие знакомые мне теперь мягкие груди (левая совсем немного меньше), должна будешь приготовить мне очень ароматный кофе и несколько раз за то время, пока я буду пить две чашки, проходить мимо меня из кухни в комнаты и обратно по разным утренним делам — и при этом обязательно всякий раз меня касаться — коротко, привычно, но нежно и не фамильярно. Вот если именно так всё будет, то тогда действительно всё будет хорошо и тогда мы после завтрака сможем сходить куда-нибудь в город, в горсад, например, — надо же мне как-то расположить к себе твоего сына, вот я и куплю ему там самое большое мороженое, и пока он, счастливый, будет кружиться на карусели, мы, тоже счастливые, будем смотреть на него снизу и махать ему, стоя на траве и прижимаясь друг к другу бёдрами, а ещё я смогу произвести на него впечатление в тире — там ведь остался тир? я ведь очень неплохо стреляю, и тебя я этим, кстати, тоже смогу обаять ещё больше — это уже вообще будет голимый Ремарк, но мне-то что с того, мне-то будет очень легко и хорошо, и тебе, надеюсь, тоже, и твоему сыну, и потом мы, кстати, часто будем ходить туда уже просто вдвоём, у нас появятся там особые «наши» места — какие-нибудь аттракционы или просто скамейки в аллее, где я, например, сумею воспользоваться моментом и так быстро расстегнуть французскую блузку и поцеловать тебя в левую грудь, что никто даже не успеет ничего заметить, а ты даже не успеешь испугаться и рассердиться — вот такие приятные воспоминания будут постепенно накапливаться у нас, а это очень важно, потому что когда ты вскоре забеременеешь, тебе нужны будут положительные эмоции, ты, конечно, не сразу решишься сказать мне и тем более оставить ребёнка, но потом наконец решишься, и мы будем гулять по нашим горсадовским местам поздними вечерами — надеюсь, туда не будут пускать всяких наркоманов и собачников, потому что ты не должна будешь волноваться, тебе нужно будет набираться сил, уверенности в себе и дышать свежим воздухом, а я постоянно буду стараться рассмешить тебя, потому что ты всё же часто будешь грустной, потому что беременность у тебя будет проходить не очень легко, но ты храбрая и сильная девочка, и очень стойко будешь сносить все тяготы и лишения...
Он даже не сразу сообразил, что говорит в пустоту, только когда посторонний назойливый звук в трубке утвердился в ритм, в пульсирующее неприязненное молчание, а точнее — в полную без-ответность, во что-то прямо враждебное, упрямое, неумолимое и оттого пугающее. И потому ему понадобилось какое-то время, чтобы прийти в себя и снова набрать номер. И потому он почти не удивился, он что-то такое предчувствовал, когда ответил не её голос, а голос, видимо, её матери — судя по излучаемому праву говорить с такой выстраданной бесстрастностью и с таким знанием всех медицинско-женских подробностей — для чего-то таких беспомощно бесстыдных, для чего-то таких ненужно кровавых — для него, просто знакомого.

28.05.99