Тримм трабб

ТРИММ ТРАББ

- Долго ты ещё там будешь копаться?
Он энергично мотает головой - перед глазами мелькают потемневшие от чересчур долгого отлучения от шампуня волосы; выплёвывает белую от зубной пасты воду, делает ещё один глоток из пластмассового стаканчика. Его полоскание сейчас самый громкий звук: в этот ранний час трасса ещё пуста. Лара стоит на дороге возле открытой водительской дверцы, смотрит на него, застывшего со стаканчиком и зубной щёткой в руках, со своей обычной ироничной снисходительностью; смотрит выжидающе - садишься или нет? Он, прищурившись, задирает голову к только начинающему наливаться голубизной небу, потом смотрит на капельки росы на ботинке, зябко передёргивает плечами:
- Прохладно что-то сегодня с утра.
Лара бросает взгляд куда-то в открытый проём дверцы:
- Шестнадцать градусов. Так ты садишься или нет?
Секунду он насмешливо рассматривает её поверх машины, потом
покорно идёт к дороге. Лара садится за руль, дверцы хлопают почти в унисон. Щёлкает прикуриватель - Лара затягивается первой - а возможно, уже и второй из сорока сегодняшних сигарет:
- Ну что, штурман, принимайся за свои штурманские обязанности.
Он шелестит картой:
- Сегодня надо добраться до озера. Ага, вот - Колодезный. Там должно быть место где остановиться.
Лара кивает и заводит мотор.
Отныне я твёрдо уверен в одном - чтобы со мной не происходило, я сам хотел этого. Имеет ли право тот, кто сам не знает, чего он хочет от жизни быть недовольным её событиями? Я говорю - нет. Я говорю - судьба мудра. Она не делает поспешных шагов и оплошностей. С тобой происходит именно то, в чём ты нуждаешься. И если ты сам не знаешь, в чём же именно ты нуждаешься, будь уверен - твоя судьба предоставит тебе именно это.
Здесь, конечно, остаётся  достаточно пространства для существования ещё одного взгляда - а что, если судьба точно так же не знает, что человеку  необходимо, если он не знает этого сам? Но я говорю - нет, снова говорю "нет", поскольку это попахивает сентенциями вроде "человек - сам хозяин своей судьбы", что крайне мне противно. Противно, потому что это опасно близко к "человек - царь природы", противно, потому что от этого за версту несёт самоуверенностью, дешёвым гонором карпа на сковородке, полагающего, что он сам волен выбирать, на каком боку ему жариться; противно, потому что это стремится свести  на нет слишком многие силы, отрицать существование которых было бы глупо. Опасно глупо.
В самом ужасающем на первый взгляд беспорядке всегда найдутся элементы порядка; в самой чудовищной нелепице наверняка скрываются множества смыслов. Неспособность к толкованию, быть может, извиняет слепоту, но ни в коем случае не может служить оправданием заявлений о царстве всеобщей бессмыслицы.
Однако с чего бы это меня потянуло на глобальности? Нужно расслабиться - принести кипятильник, заварить кофе в металлической кружке и стоять у окна, погружаясь всё глубже и глубже в это безводное море, терять ощущение пространства и времени, ощущение наличия всего остального мира, какого бы то ни было мира вообще, кроме того, что за окном, кроме этой земли, где нестерпимо хочется потерять всё и себя в первую очередь.
Магазин "Придорожный" - прямоугольная кирпичная коробка, забытая неизвестно кем на обочине. Внутри - неожиданный полумрак вперемежку с духотой и запахом магазинной подсобной пыли. Время здесь застыло и скручено в спираль, наподобие свисающих с потолка спиралей липкой  ленты, облепленных мухами. Кроме них двоих в магазине только продавщица - скучающая молодая женщина с обесцвеченными волосами.
- От вас можно позвонить? - спрашивает он.
Продавщица одаривает его долгим, в чём-то даже томным взглядом:
- Смотря куда.
- В Красноярск.
В ответ - странное движение горлом, очевидно, призванное изображать смешок:
- С ума сошли. Езжайте в "Почтовик", там у них автомат такой есть, с него куда угодно позвонить можно. Отсюда поднимитесь в гору, а потом первый поворот направо.
- Спасибо, - кивает он и толкает Лару локтём в бок, - смотри-ка, тут есть джин "Роллс". Ого, и текилы куча!
Лара смотрит с обычным выражением - не то снисходительно, не то презрительно:
- Купи, если надо.
- Всенепременно, - кивает он, отыскивая в кармане бумажник.
Единственное из ассортимента в магазине " Почтовик", что в состоянии прояснить природу его названия - это скромная пачка конвертов. Упомянутый автомат производит  впечатление - сглаженная коробка стального цвета со множеством кнопок и клавиш. На стене рядом с ним красуется отпечатанная на принтере табличка - "Универсальный таксофон". Принтер вообще здесь в ходу - на стекле прилавков развешено множество листов, среди которых сообщение о том, что вас обслуживает Старосельцева Людмила Степановна и запрятанный за водочными бутылками на верхней полке шедевр "Спирт должен быть чистым, мужчина щедрым, водка крепкой, а контроль жёстким.".
- Простите, - обращается он к Людмиле Степановне, - вы не могли бы объяснить, как пользоваться этим телефоном?
- Конечно, конечно, - годы работы в  торговле не сумели вытравить доброжелательность из улыбки Людмилы Степановны, - опускайте в него монеты по пять рублей. Одной монеты хватит на минуту разговора.
- А если по межгороду?
- Совершенно никакой разницы. Вообще-то он междугородний и есть.
Он благодарно кивает и поворачивается к Ларе: есть пятаки?
- Не волнуйтесь, я вам разменяю, - добрейшая Людмила Степановна.
Позвякивая пятаками, он протягивает Ларе бумажник:
- Купи тоник, двухлитровый, ладно?
Лара молча кивает. Он смотрит на часы, прикидывая, какой номер лучше набрать. В конце концов набирает рабочий - в полчетвёртого Юрик уже должен быть там. После пары гудков и пары фраз с телефонисткой в трубке пиликает механическая мелодия - переключили на его аппарат.
- Да?
- Привет, - он улыбается: нашкодивший ребёнок.
В трубке недолгое молчание, потом:
- Привет, - вроде даже обрадовано, - ты куда запропастился?
- Ну, сейчас я в населённом пункте под названием Колодезный.
- Как-как?
- Колодезный. Это возле Шира.
Пауза.
- Озера или станции?
- Озера. Хотя и станция тут, в общем-то, недалеко.
Снова пауза, потом настороженно:
- А что ты там делаешь?
Он жмёт плечами, чего Юрик, естественно, не видит:
- Трудно сказать. Наверное, ищу телефон, чтобы тебе позвонить.
- И что сказать?
Он тихонько смеётся - Юрик всегда умел вести беседу:
- Сказать, что я уехал. Сказать, что со мной всё в порядке. Сказать, что волноваться не стоит и попросить передать это всем заинтересованным.
На сей раз Юрик молчит дольше - приходится скармливать автомату ещё один пятак.
- То есть это не шутка, -    произносит Юрик полувопросительно.
Он усмехается:
- Нет, вовсе нет. Я тебе по межгороду звоню.
- Что-то случилось?
- В смысле?
- Я о том, почему ты уехал.
- А, вон что, - он вздыхает, - ну как сказать. И да, и нет.  Знаешь, я не могу тебе сейчас всё объяснить, я всё расскажу, как приеду, хорошо?
- А когда это случится?
Он вскидывает глаза на стоящую рядом Лару - слушаешь? Она
возвращает взгляд с некоторым возмущением - конечно, а как же иначе? Он улыбается:
- Наверное, когда кончатся деньги на бензин.
Лара улыбается тоже.
Это слегка напоминает рекламу шампуня - два в одном. Два
путешествия  - и оба мне надо пройти до конца: и реальное, и метафорическое. У них много общего, кстати. Куда я иду, для чего, с кем - сплошные вопросы. Двигаюсь ли я к какой-либо цели, или, наоборот, бегу от чего-то? Если есть цель, то какая? Если это побег, то от чего? Как знать, быть может, смысл всего происходящего заключается единственно в красных чернильных отрезках, которыми я отмечаю на карте наш пройденный путь? Или в том, как мелькают перед глазами синие километражные столбики?
А может быть, я просто неизлечимо болен? Сражён общим недугом всего - практически всего человечества - неутолимой жаждой объяснений? Извечной необходимостью найти смысл во всём окружающем? Неспособностью признать свою неспособность к пониманию? Ах, какая очаровательная фраза - "неспособностью признать свою неспособность"! Браво, маэстро!
А ведь это чертовски сложно - признать, что ты действительно не МОЖЕШЬ. Даже не просто признать, а ПРИМИРИТЬСЯ со своей неспособностью. Конечно, ведь хочется сказать: "Нет, нет, только не я, я гений, для меня нет ничего неподвластного, я способен на всё, я не могу не понимать того, что происходит со мной!" возможно, это отголоски страха. Страха, что ты не контролируешь свою жизнь. Но постойте - ведь  ЭТО НА САМОМ ДЕЛЕ ТАК. Бесспорно, многое зависит от тебя самого;  многое - но далеко не всё. Понять это - вот что по-настоящему важно. Понять и принять. И научиться чувствовать, когда лучше всего будет просто отдаться волнам. You gotta roll with it, как говорится. Но блин, ведь даже и не это главное. Научиться  доверять этим волнам.
Несколько дней назад я сделал это впервые.
Я не знаю, был ли я прав, когда сделал это. Могу сказать одно: я об этом ничуть не жалею. Синие километражные столбики рассказали мне очень много, так много, что пришлось признать - я не знал ничего. Стало смешно. В первую очередь, я сам стал смешон. Как будто посмотрел на себя со стороны - и захотелось неудержимо рассмеяться. Расхохотаться до коликов в животе, тыкая пальцем в объект веселья. Недоумённо пожать плечами - и ЭТО ВОТ и есть я? Как странно.
Пальцы рук сплетены в замок на затылке, он прогибается на скрипучем стуле. Перед глазами проплывает лампочка на тонком проводе - сначала туда, потом обратно. Мгновение он смотрит на заправленный в машинку лист, на чёрные строчки на нём, потом с шумом вздыхает и встаёт, прихвати с собой со стола стакан с чем-то прозрачным; в стакане колышется ломтик лимона. Подходит к окну, делая глоток из стакана; ставит стакан на подоконник и снова прогибается, уперев ладони в поясницу. На подоконнике лежит Ларина пачка сигарет, в ней осталась всего одна штука. Задумчиво покатав её в пустой пачке, он спрашивает:
- Это последняя пачка?
- Не-а, в машине ещё есть, - Лара расположилась на кровати,
склонившись над картой. Возможно, изучает проделанный путь, или планирует завтрашний. Карта испещрена красными неровными линиями и множеством цифр и подписей.
Он смотрит в окно на колышущееся поле безымянной травы, на ряды стандартных деревянных домиков, на верхушки столбов линии электропередач, выглядывающие из-за вершины холма. Сигаретный дым путается в занавеске. Лара, оторвавшись от карты, смотрит на его спину в чёрно-синюю клетку.
- Почему ты остановился? - спрашивает она.
Он молча жмёт плечами, потом делает ещё глоток. Пепел сигареты падет на клетчатое одеяло, но он этого даже не замечает.
Как чертовски интересно порой распределяется время на странице. Две фразы, две совершенно одинаковые чёрные полоски, постепенно съедающие белизну и пустынность листа; и нет в них ничего примечательного, в этих двух строчках, ничего, выделяющего их из общей марающей кончики пальцев братии, и никто не в состоянии увидеть и ощутить то, что их выделяет, а порой и сам уже забываешь, что между двумя стоящими рядышком строчками пролегает пропасть. Что в этих ничтожных миллиметрах, в одном повороте барабана машинки скрываются люди, лица, сгоревшие города и кусочки чьих-то жизней. Ты сам можешь умереть и родиться заново в этом  крошечном пространстве между двумя строчками, а им будет совершенно наплевать - они всё равно будут отстоять друг от друга на те самые несколько миллиметров.
Кто-нибудь, скажите мне, зачем мне нужны электронные часы-будильник? Почему они лежат в блюдце? Кому они показывают, что сейчас восемь тридцать шесть утра? Каким образом можно развеять их иллюзии, что они это показывают мне?
Туман с утра всеяден. Ему без разницы, чем питаться - насыщенной и разнообразной городской пищей или безвкусным, но питательным простором степи. Домик стал ёлочной игрушкой, убранной до следующего Нового Года - его положили в коробку вместе с остальными игрушками и переложили ватой. Надо сказать, что наш домик - весьма изысканная игрушка: если заглянуть в крохотное оконце, можно разглядеть внутри крохотного человечка, склонившегося над пишущей машинкой.
Лара стоит в дверях, плечом к косяку; в руках у нёе потёртое полотенце, которым она меланхолично вытирает руки. У него очередная остановка - пальцы сплетены на затылке, взгляд устремлён в потолок и он, как всегда, раскачивается на стуле, наслаждаясь лёгким поскрипыванием. Лара, усмехаясь, смотрит на его пальцы.
- Как называется то, что ты пишешь? - неожиданно, во многом для самой себя спрашивает она.
Не оборачиваясь, он кивком головы указывает на сложенные стопочкой отпечатанные листы на краешке стола:
- Посмотри там, на титульном листе, - и, предупреждая её невысказанный вопрос, - это лучше прочитать, на слух это сложно воспринять.
Лара осторожно вытаскивает нижний лист из стопки, читает название, потом столь же осторожно кладёт лист на место.
- Что это значит? Я никогда не слышала таких слов.
Он задумчиво трёт пальцами переносицу:
- Ну, как сказать... Это из детства, что-то вроде заклинания, - машет рукой в воздухе, - долго объяснять.
- А я могу почитать?
Он резко оборачивается и одаривает Лару долгим пристальным взглядом; она выдерживает его.
- Конечно, - кивает он спустя мгновение.
Иногда мне кажется, что скоро я просто перестану различать звуки. Нет,не звуки вообще,  а конкретные звуки. Я уже слышу их друг в друге. Свист ветра в опущенном  боковом стекле прячется в стуке клавиш, жужжание шин по асфальту проникает в резкий звук, с которым я передвигаю барабан к началу следующей строчки, в хромированной линейке отражаются поворотные огни. Словно автомобиль становится пишущей машинкой, или пишущая машинка превращается в автомобиль, а может быть это происходит одновременно и в обоих направлениях. Но разница пока всё же сохраняется: я могу видеть, куда везёт меня автомобиль. Однако я совершенно не представляю, куда меня может привести поездка на пишущей машинке. Поездка, которую уже не остановить.
Мне кажется, я начинаю понимать, почему из всех возможных мест я поехал именно сюда. Здесь, на этом почти невыносимом просторе негде спрятаться - ни деревьев, ни больших городов, ничего, за чем можно было бы укрыться. Укрыться от солнца, от воздуха, от этой земли, от её покоя, от себя самого. Здесь я становлюсь чистым. Я - как до блеска отдраенная линза, через которую теперь можно увидеть удивительные вещи. Я очищаюсь постоянно - даже сейчас, сидя за странным столом в странной комнате странного маленького домика, сжимая в зубах окурок странной сигареты.
И чёрт подери - это почти невыносимо. Я похож на старую забитую окурками пепельницу, которая вдруг выясняет, что она на самом деле - хрустальный бокал. Насколько всё-таки проще оставаться пепельницей.
 Степь здесь немного похожа на лестницу, на лестницу с очень длинными ступеньками. Холмы постепенно спускаются всё ниже и ниже, спускаются степенно, безо всякой спешки, и можно с лёгкостью разглядеть, как асфальтовая лента дороги превращается сначала в ленточку, потом в ниточку, а потом и вовсе исчезает между этими бескрайними ступеньками.
Сегодня, без постоянного яркого солнца, всё выглядит совершенно иначе; сегодня, без постоянного яркого солнца, всё выглядит совершеннейшим блюзом. Блюзом, который играет смешной белый парнишка в смешной серой шляпе дождливым утром в пустом гостиничном номере. Нет - в опустевшем гостиничном номере. Кажется, это был фильм "Перекрёсток". Нет, не с Ярмольником, упаси Господи.
Он закрывает глаза и с улыбкой думает о многочисленных туристах и отдыхающих, в своих шикарных комнатах дорогих баз отдыха и палатках, в тесных комнатках местных домов с намалёванной от руки табличкой  "Сдаём Ж-Ё" над калиткой и в странных маленьких домиках, выстроившихся рядками посреди степи, о  том, как сегодня утром, продрав глаза и раздвинув занавески, всё это разношёрстное братство слилось в едином импульсе разочарования, как во множестве голов зародилось сегодня утром совершенно одинаковое ощущение - ощущение  обманутости судьбой, предательства - и ещё в придачу изрядно попахивающая тоской мысль: "И что же делать сегодня?"
Он поворачивается и видит Лару, беседующую с водителем старого "жигулёнка", в окошке которого выставлена классическая надпись "сдам Ж-Ё". Конечно, найдутся сегодня твердолобые маньяки, которые попрутся на озеро не смотря ни на что и будут купаться, делая вид, что ощущение от этого совершенно незабываемое, однако какое нам дело до них; нам важно то, что найдутся и люди, которые тихонько порадуются дымно-серой накидке из низких облаков и отправятся гулять по степи - именно это и нужно делать в такую погоду.
Хлопает дверца, и Лара опускается на сиденье, уже с сигаретой в зубах и тут же заводит двигатель.
- Ну как? - спрашивает он.
- Нормально. Один из этих домиков, - она кивает за плечо, - на пару ночей. Туалет на улице, свет есть, постельное бельё есть, холодильник, плитка. Чего ещё нам надо?
Он пожимает плечами:
- Ничего.
Через перекошенные металлические ворота они въезжают на территорию

– чего? Лагеря? Базы отдыха? Палаточного городка? Ни одно из этих названий - что? Не подходит? Не годится? Скажем, пожалуй, так - не отражает всей сути.
Чуть в стороне от дороги, метрах в десяти забор из металлической сетки сжимает в челюстях весьма изрядный кусок степи прямоугольной формы. Этот прямоугольник чем-то похож на разлинованный альбомный лист - цепочки стандартных деревянных домиков выступают в качестве линеек. Подъездная дорожка тихонько похрустывает под колёсами "шестёрки". Он почему-то представляет себе киношный план - его нахмуренное лицо, взирающее на домики, снятое снаружи через боковое стекло; пялящийся на их машину пустыми окнами домик с покосившейся дверью, проплывающий мимо... Быть может, план сверху - разлинованный альбомный лист и крошечная кляксочка, ползущая между линеечками.
- Номер семьдесят три, - произносит Лара, - это, наверное, вот этот.
Двигатель замолкает как-то слегка испуганно - словно не выдержав
давления окружающей тишины. Киношные ассоциации не желают успокаиваться - стоя посреди дороги, расставив ноги, он осматривает молчаливые ряды домиков, глядит в пустые окна и слышит медленное и методичное поскрипывание приоткрытой двери на ветру; не хватает только перекати-поле, переваливающегося через дорогу чуть впереди. Добро пожаловать на Дикий Запад, мистер Иствуд, Город-Призрак к вашим услугам.
- Лара, я похож на Клинта Иствуда?
Лара смотрит на него со своим обычным выражением - - и неожиданно отвечает:
- У тебя нет огромного кольта.
И тут же, смутившись собственного поведения, столь для неё
нетипичного, она начинает старательно открывать дверь. 
С какими целями в домике для отдыхающих был оставлен пластмассовый стаканчик, набитый разноцветными карандашами и ручками, останется тайной навеки. Случайно задетый барабаном машинки, стаканчик летит на пол, и карандаши рассыпаются, образовывая причудливый разноцветный узор. Он перестаёт печатать и пристально смотрит на этот узор, странным образом завораживающий. Кто-то использовал этот стаканчик в качестве пепельницы - наравне с ручками, колпачками и стирательными резинками в узоре участвуют ставшие совсем уж неопределённого цвета хлопья пепла.

НЕУКЛЮЖАЯ ПОПЫТКА НАПИСАТЬ ГРУСТНУЮ СКАЗКУ.

Когда-то давно, быть может, пару недель назад, в одном совершенно непримечательном городе, на небольшой улочке - кажется, имени подруги-соратницы какого-то там революционного деятеля, стоял дом. Номер двадцать четыре. Кажется. И был этот дом совершенно непримечательным домом, точно таким же, каких было ещё великое множество на улице имени подруги-соратницы; старый панельный дом о пяти этажах и шести подъездах, с небольшим неуютным двориком, с выбитыми кое-где окнами в подъездах, и люди в нём жили самые обыкновенные. Хотя может быть, и были среди них необыкновенные, но в таком случае необыкновенность их была очень тихой и скромной, так что соседи о ней и не подозревали. Сверху у дома было множество антенн и антеннок,  воинственно торчащих в небо - хотя на самом деле, антеннки эти были трусоватыми и неба побаивались; а снизу у дома было множество труб, настолько переплетённых между собой, что они уже давно запутались, кто был где и с какой водой. А внутри у дома были провода, и было их во много раз больше, чем антенн и труб вместе взятых; и они настолько опутывали дом изнутри, что иногда ему бывало трудно дышать.
А в подвале дома жило Чудовище.
Чудовище это было, как водится, огромное и, как полагается, страшное. То есть некрасивое - у него было огромное длинное тело, покрытое жёсткой и загнутой во все стороны чешуёй, восемь лап с когтями, длинными-длинными и острыми-острыми, и большущая голова с тремя, горящими ярко-жёлтым светом глазами и огромной пастью, прямо-таки напичканной острыми зубами. Ещё оно умело дышать огнём, но никогда этого не делало и никому об этом не рассказывало.
И вообще оно было каким-то странным, это Чудовище. Скажем прямо - оно было неправильным Чудовищем. Оно не таскало из песочницы девочек в красных бантиках и мальчиков в белых панамках, даже если их родители оставляли их без присмотра; оно не пугало ночных прохожих устрашающим рёвом и нечеловеческим воем; оно не питалось молоденькими девушками - как девственными, так и не очень, и не закусывало их подвернувшимися под горячую лапу приятелями - короче говоря, оно не занималось никакими Чудовищными делами, которыми Чудовищу положено заниматься по статусу. Да что там говорить - оно даже не  трогало никого из тех, кому случалось забредать в подвал; даже сантехников и раздобывших где-нибудь травки на косяк малолеток.
А всё потому, что Чудовище было не просто Чудовищем. Оно было грустным Чудовищем.
Сказать, почему Чудовища бывают грустными на самом деле очень сложно; всё-таки Чудовищная психология - штука очень тонкая, и к тому же я не знаю ни одного специалиста в ней. Однако почему было грустным наше Чудовище, я знаю - больше всего на свете Чудовище хотело выбраться из подвала. Но сделать этого не могло. И вовсе не потому, что оно было такое огромное и не проходило в дверь - при необходимости оно могло даже протиснуться в одно из крошечных окошек, что делают в подвале чуть выше уровня земли. Просто никто из приходящих в подвал никогда не оставлял дверь открытой - даже те самые крохотные окошки были зарешёчены. Хотя и  дело-то, собственно говоря, было даже не в этом - Чудовище боялось света. Ну и выходило бы тогда ночью - скажете вы и ошибётесь, потому что Чудовище боялось не только солнечного света, но и электрического, и вообще любого, какой только бывает. А по ночам во дворе дома номер двадцать четыре исправно - причём так исправно, что даже странно зажигали фонари.
В общем, теперь вы видите, что Чудовище было грустным не просто так - у него на это были веские причины. И так оно и слонялось по подвалу взад и вперёд, и потом снова взад и снова вперёд, неслышно клацая когтями по полу и старательно обходя те районы подвала, где светились электрические лампочки.
Однако не торопитесь пока доставать свои носовые платки - не всё так плохо было в жизни Чудовища. Были в ней и хорошие моменты - вернее, был в ней и хороший момент.
У Чудовища был друг. Человек. Человек, который знал, что в этом подвале живёт Чудовище. Хотя нет, на самом-то деле он этого не знал; он воображал, что в этом подвале живёт Чудовище, и так уж вышло, что он был прав. В общем, ладно, не буду сбивать вас с толку, лучше расскажу обо всём по порядку.
Неподалёку от дома номер двадцать четыре по улице подруги-соратницы жил да был один странный молодой человек. Хотя, наверное, даже и не странный - так, странноватый. Да и это слово тоже не очень верное - просто у молодого человека было очень яркое воображение, и он придумывал что-нибудь практически постоянно. Иногда он делал маленькие смешные рассказики из того, что он придумывал, но чаще его идейки оставались просто его идейками и ничем больше.
Так уж получилось, что это молодой человек достаточно часто проходил мимо дома номер двадцать четыре - и, как правило, проходил он не через двор, а с другой стороны, как раз там, куда выходили крошечные зарешеченные окошки. И вот как-то раз, проходя мимо одного из этих окошек, молодой человек почувствовал, как оттуда ему прямо на правую руку дохнуло тёплым, влажным и чуть-чуть затхлым воздухом.
Любой другой человек не обратил бы на это внимания - любой другой человек прекрасно знает, что воздух в подвале часто может быть тёплым, влажным и чуть-чуть затхлым. Собственно, молодой человек тоже это прекрасно знал, однако он всё равно подумал, что возможно, это было дыхание чудовища. Грустного чудовища, которое бродит по подвалу взад и вперёд, и потом снова взад и снова вперёд, а иногда садится напротив крохотного зарешёченного окошка и тоскливо взирает на крохотный зарешёченный кусочек улицы.
И так ему понравилась эта идея - "фишка", как он их сам называл, что теперь каждый раз, проходя мимо дома номер двадцать четыре он говорил про себя "Привет" и проводил рукой по шершавой поверхности дома, словно это была шкура чудовища. А Чудовище тоже каждый раз говорило ему "Привет", и тоже каждый раз про себя. И каждый раз радовалось, что с ним здороваются.
Иногда - правда, совсем не часто; как правило, когда молодой человек возвращался уже затемно, и от него при этом странно пахло (Чудовищу был знаком этот резковатый запах; так иногда пахли сантехники, а иногда малолетки пили в подвале какую-то штуку с таким же запахом и потом странно себя вели), он останавливался напротив крохотного окошка и вёл с Чудовищем долгие воображаемые диалоги. И каждый раз, когда это случалось, Чудовище садилось напротив окошка и внимательно слушало, прикрыв свои ярко- жёлтые глаза, чтобы ненароком не испугать своего единственного друга. И никогда не удивлялось тому, что те слова Чудовища, которые молодой человек придумывал за него сам, часто совпадали с тем, что Чудовище действительно хотело бы сказать.

Лара медленно откладывает листочек, тот выскальзывает из её пальцев и плавно опускается на пол, рядом с металлической кружкой с остывшими остатками растворимого супчика. Мгновение - длящееся минуты три, не меньше Лара пристально смотри на бледную лампочку, свисающую с потолка на тонком проводе; смотрит  - но вряд ли видит.
- Почему же неуклюжая? -произносит она наконец, - по-моему, очень красиво.
Он - как всегда, откинувшись на стуле, сцепив руки на затылке и смотря прямо пред собой; в этот раз на тюлевые занавески, усмехается:
- Это так, просто  фраза вспомнилась. У одной старой знакомой на стене висел листочек со смешной нарисованной мышкой, а снизу было подписано: "неуклюжая попытка нарисовать мышь". Мне это запомнилось, и вот, всплыло.
Кажется, кто-то стянул с Лариного лица накидку презрительности-насмешливости; она улыбается, и это похоже... да, чёрт подери, это похоже на возвращение в родной город после долгого отсутствия, на лица старых друзей и на початую бутылочку коньяка на кухне с твоей старой любовью на двоих.
- А что было дальше? - в этот момент бесследно исчезают лет, наверное, тридцать: Лара становится девочкой-подростком со смешными хвостиками и потрёпанным плюшевым медвежонком рядом с подушкой.
- Чёрт его знает, - он жмёт плечами, - вот тебе ещё причина. Почему это называется неуклюжей попыткой: это ведь не сказка, а так, зарисовочка.
  Неожиданно он встаёт и отправляется на кухню; оттуда вскоре становится слышен шум работающего кипятильника. Лара в задумчивости сидит на продавленной кровати, её пальцы машинально обводят цветочные узоры на бледно-зелёном покрывале.
Он переписывал это письмо четыре раза.
Вопрос вопросов - живёшь ли ты по этому адресу или уже нет.
С трудом подавляю в себе желание написать что-нибудь вроде: "ты наверное удивишься получив от меня письмо ведь мы столько лет не виделись и хрю хрю хрю" дерьмо
Ты прекрасно понимаешь, что если я пишу тебе, то что-то не так. Да, действительно - что-то не так. Всё не так.
Сейчас третий час ночи. Я пьян. Немножко. Ещё и поэтому я пишу тебе - трезвым бы я на это никогда не отважился.
Что я хочу тебе рассказать? Не знаю. Посмотрим.
Никогда не думал, что будет так трудно выразить это. Это даже смешно. Я занимаюсь этим всю свою жизнь - придумываю, придумываю, а потом ищу, как бы поинтереснее это выразить. Поизящнее. Понавороченнее. Играю словами, словечками и словищами. А когда дело доходит до дела... до меня самого...
Лажа. Не могу. Вы- ра- зить- чёрт
 Оп! Вот они и  смилостивились надо мной. Слова. Словечки и словищи. Пришли-таки. Те самые, правильные. Которыми можно вы- ра- зить.
Всё просто - я в тупике. Нет, не в творческом: творчество тут ни при чём. В своём собственном тупике. В личном. В личностном. Меня тащит инерция, а я даже не в состоянии сопротивляться. Ничего не меняется. Меня всё вокруг заебало, до жути, а я ничего по этому поводу не делаю, только улыбаюсь и киваю, киваю и улыбаюсь, улыбаюсь и киваю...
Всё это кажется глупым и детским. Приди кто ко мне с такими же проблемами - расхохотался бы ему в лицо.

Мне просто надо уехать. Не важно куда. Просто сесть в машину, автобус, поезд - и привет. Как в юности - стопом. Да, да, я и сам всё знаю, я и письмо то тебе пишу лишь для того, чтобы в очередной раз понять это и в очередной раз ужаснуться собственной беспомощности.
В жопу. Пойду спать.
Утреннее солнце бесшумно прокралось в щёлку между шторами и принялось осторожно, но тщательно общупывать предметы, составляющие бардак на столе: портативная печатная машинка практически военного образца со щедро посыпанной сигаретным пеплом крышкой, россыпь листков бумаги разнообразного формата, клочки и обрывки листов, сложенный как попало сантиметр, старый кожаный ремень, забитая окурками пепельница, рассыпанные спички, пустой захватанный стакан. Солнечный луч настойчив; его не отпугивает от этого занятия даже неожиданный звонок в дверь.
Звонивший тоже настойчив - несмотря на отсутствие реакции, он продолжает звонить. Одеяло зашевелилось только после шестого или седьмого звонка. Выбравшись из-под одеяла, он бросил взгляд на часы - семь ноль четыре, и пробормотав что-то неразборчивое, но однозначно нелестное в адрес звонившего, поплёлся открывать.
На пороге стояла немолодая женщина с короткой стрижкой. Абсолютно незнакомая.
- Ты кто? - спросил он после почти минутного разглядывания этой нежданной гостьи.
- Я Лара, - ответила та, а потом сказала нечто такое, от чего он чуть было не уронил одеяло, и его постанывающая с лёгкого похмелья голова прояснилась практически мгновенно. Она спросила:
- Сколько времени тебе нужно, чтобы собраться?
Лара ждала его возле подъезда вместе с потрёпанной чёрной "шестёркой". Заметив его нелестный взгляд, брошенный в сторону машины, она поинтересовалась:
- А чего ты хотел? Туристический автобус с туалетом и баром?
- Ничего я не хотел. Куда всё это? - он указал на свои пожитки, состоящие из небольшой сумки и печатной машинки.
Лара пожала плечами:
- Кидай на заднее сиденье. Ты, что, писатель?
Он хмуро кивнул:
- Вроде того.
Когда я смотрю на карту, на все те причудливые линии, отображающие
наше  хаотичное движение, мне порой кажется, что я смотрюсь в зеркало. Все эти линии, эти дороги, эти синие километры - это всё просто одна здоровая метафора. Метафора моей жизни. Путь до посёлка 13 Борцов - это школьные годы. Странные мотания между Кедровым и Мальфино - наверное, студенчество, с постоянными думами о том, что же я, чёрт меня подери, забыл в этом долбаном политехническом. Официантка в кафе на заправке возле Козульки - это, конечно же, Анютка. И дальше всё повторяется и повторяется, я могу узнать практически каждый километр этого дурацкого пути.
Неизвестно, почему именно в это утро ему так срочно понадобились его старые кеды - именно в их поисках он и шарится в сумке на заднем сиденье.  Лара, протирающая лобовое стекло, просовывается в салон через приоткрытую переднюю дверь:
- Слушай, я забыла тебе сказать: я ведь теперь знаю, почему то, что ты пишешь, так называется.
В его глазах читается явный интерес:
- Да? И почему же?
- Всё ты наврал, это никакое не заклинание из детства, - она достаёт из кармана рубашки кассету и кидает её на пассажирское сиденье, - это песня, она здесь на кассете одиннадцатая. И кстати, вот ещё что хочу сказать: прослушав её, я поняла, что название ты подобрал как нельзя лучше.
Он мгновение смотри на Лару, уже вернувшуюся к своему занятию и
старательно его не замечающую, потом берёт кассету с пассажирского сиденья и улыбается.
Ну вот, очередной чистый лист, очередная сигарета, очередная чашка кофе и очередная порция бреда и бессмыслицы. Интересно, какая роль в космическом порядке вещей отведена немолодому мужчине, затерявшемуся в просторе степей, бесконечно марающему бумагу посредством хитроумного приспособления, сохранившегося ещё с военных времён и не очень хорошо представляющего, что же, чёрт подери, ему делать со своей жизнью?
Ладно. Это всё равно что быть вечным постояльцем в мотеле - купаешься в ощущении дороги, в вечной свободе - но нет-нет, да и взгрустнётся по несуществующему дому. Еда из пакетиков, растворимый кофе, грязные кафешки с ужасным сервисом; и мечты о горячей ванне и уютном диване. О широкой двуспальной кровати с пуховыми перинами. О телевизоре, в конце концов.
Всегда так - нельзя найти, чтобы при этом ничего не потерять. Извечные дурацкие весы - вот и прыгай с одной чаши на другую.

Найти столбик с цифрой триста пятьдесят семь, выйти из машины и лечь на асфальт.
Зеркальце заднего вида ловит кусочек солнца и, забавляясь, посылает ему в глаза солнечным зайчиком. Он недовольно морщится и приоткрывает дверцу пошире, разворачиваясь на сиденье и опуская ноги на уже порядком нагревшийся асфальт. Потом вылазит из машины и от души потягивается.
Лара, в своей извечной чёрной куртке, напоминающей робу какого-нибудь рабочего медленно поднимается обратно  вдоль длинной вереницы  машин, выстроившихся в очередь на паром. Ему виден Енисей, закрытый на ремонт мост и кое-какие здания Дивногорска, неожиданно милые в своей банальности и бестолковости.
- Ну, как там? - спрашивает он, в основном только для того, чтобы хоть что-нибудь сказать.
Лара жмёт плечами:
- Паром  отошёл от того берега, минут пять назад. Так что, наверное, ещё придётся подождать.
- Долго?
- Не знаю. Может, быть, минут сорок.
Он кивает. Из открытой двери белой "пятёрки", что стоит машинах в
трёх ниже их, доносится приглушённая музыка - кажется, это "Маша и медведи". Со стороны Лары вниз по склону, оставляя за собой шлейф неприятного пахнущего дыма вдоль очереди проползает потрёпанный туристический автобус - их пропускают на паром без очереди. Он кивает ещё раз, на этот раз самому себе и каким-то своим мыслям.
Может быть, минут сорок.

КОНЕЦ.

17.09.2000.