Страхи

Страхи страшных снов непобедимы,
Обычным страхам в них могилы…

Ночь растворила в себе дома и улицы. Не было лунного света. Было черно. Горела тусклым светом только несуразная вывеска, и тяжелые двери под ней голодно его поглощали. По бокам от них толпились массивные тумбы. Вокруг пустовали мрачные тени угрожающе качающихся деревьев, больших и почти неразличимых.
Они стояли около общежития.
Город чуждой, угрожающей кучей бетона обнял их, а они даже не помнили, как здесь оказались.
Все странно. Он помнил себя, свою жизнь, но ничего о том, что это за место и зачем они здесь.
Они вошли в двери общежития, прошли по коридорам, и невыразимо вежливый старик в черных брюках и белой рубашке молча указал им на две комнаты, блеснув голубыми глазами. В прямом коридоре под тусклыми лампами, с оттененными глубокими косяками дверьми молча бродила тишина и билась головой об стены…
Вокруг него стояло шесть человек; двоих он знал и они знали его. Но вели себя отчужденно, словно не замечали его. Он решил не навязываться.
Посмотрим, к чему это все приведет. Когда-нибудь все разъясниться. Даже любопытно стало.
Трое прошли в одну, трое в другую комнату. Все молчали.
За его плечами внезапно ощутилась его сумка, набитая какими-то вещами. Он скинул ее и пихнул под кровать. Словно они в походе и остановились в заурядном городишке у черта на куличках. Они – транзитные гости…
Комната была обширной, но три кровати с наваленными на них кусками тряпья, чуждый обстановке стол, массивный и моренный, усугубляющий тесноту, отовсюду торчащие сумки и взвешенная в воздухе темнота, создающая дополнительные тени несуществующих предметов, уменьшали ее. Казалось, что негде повернуться, некуда ступить.
Кто-то начал рыскать в сумке, но абсолютно бесшумно. Я что оглох? думалось ему. Кто, наконец, объяснит ему, что происходит?!
Он влез с ногами на кровать, не раздеваясь и не разуваясь. В голове росло жуткое предчувствие чего-то. Затем словно проснулся. Все также было темно, но жизнь зашевелилась: из коридора неслась спутанная речь, похожая на громкое шептание. Он скинул ноги на пол и дернул ручку, торчащую из двери. На ладони осталось ощущение тепла и влаги.
За дверью был тусклый свет коридора без потолка. Стены под острыми углами уходили вверх и соединялись между собой, образуя треугольник. Оттуда свисали слабые лампы. Под ними он увидел троих, копошащихся на полу. Они громко чавкали.
Внезапно один обернулся. Он был в черных брюках и белой рубашке; подо лбом блестели голубые глаза. На рубашке темнели влажные пятна крови, а кожа его покрывалась фиолетовыми и черными пятнами, которые появлялись то на щеках, то на шее, то на ушах.
Губы его растеклись в хищной, зловредной улыбке, вместо обычных клыков торчали тонкие, длинные зубы. Он был хищником.
А жертва его была напугана. Она вжалась в стену и поползла к двери, обтирая стену руками. Руки стали влажными; он добрался до двери и посмотрел на них. Они краснели кровью…
Он собрал остатки разума и крикнул. Остатки разума рассыпались снова.
Он повернулся и, продолжая кричать, шагнул в комнату. Перед ним стояли его знакомые. Глаза их были злы.
- Ты мешаешь нам спать, - сказали они и набросились на него с двух сторон, схватили за руки и за ноги, подняли его ослабевшее от непонимания тело и потянули в разные стороны.
- Сейчас мы тебя разорвем, засолим и съедим, - грозно бубнили они про себя, а он, забыв о хищнике в коридоре, о крови на руках, пробовал им возразить:
- Я же ваш знакомый! Помните, я помог вам в трудной ситуации!?
- Ты мешаешь нам спать и мы ничего не знаем, - знали они точно.
Внезапно его руки освободились и он упал на пол, ударившись головой и копчиком.
 Когда глаза уловили суть происходящего он снова ужаснулся и горло приготовилось издавать истошные вопли.
Три хищника из коридора были в комнате. Двое поедали его знакомых, а третий шел к нему.
Он грозно закричал истошным воплем и ринулся головой вперед на хищника, поднял его плечами и вылетел с ним в коридор. Коридор был теперь овальным.
Они упали; он сильно ударился головой и почувствовал уколы тонких зубов хищника на руке. Дернул ее к себе и, оторвавшись от хищника, побежал по коридорам, прижимая руку к телу.
Не зная как, он добежал до массивных дверей выхода. Прижался к ним и с силой потянул на себя.
Он вырвался из объятий страхов!
Оторвался от дверей общежития и рванул безумным бегством в тяжелую ночь…
Ударился головой во что-то и упал на жесткий асфальт, съежился и вжал голову… Вроде ничего не произошло.
Поднялся, трясясь, и завопил… Отец! бросился к массивному телу отца и… промахнулся. Его руки схватили в себя лишь пустоту.
Отец крупным шагом удалялся в черную даль.
Сжавшись нутром и защемив ребрами сердце, он побежал за ним, воя одно слово, известное с детства. В глубине глаз рождались огромные капли, искавшие свободы. От постоянных сотрясений они стали падать, спрыгивая с кожи лица.
Его слезы блестели чернотой во тьме.
Хотелось харкнуть кровью, лишь бы привлечь внимание.
Он бежал за отцом, а его силуэт впереди незаметно сменился медленно катящимся автобусом, огромным и трехцветным. Он добежал до него и дернул на себя ветхую дверцу, заглянул, нервно вертя головой и ища глазами отца.
В автобусе редко сидели пассажиры, болтавшие о своем.
- Ужас, что твориться. Куда катимся? скоро судный день будет.
- Ага. Молодежь совсем распоясалась.
- Да и старые не лучше. Катимся… катимся. Россия гибнет…
- Катимся, катимся… Всё куда-нибудь катится, только никто еще никогда никуда толком не прикатывался. А Россия, вообще, что-то больно долго гибнет. Как образовалась так, наверное, и гибнет. С перерывами. На обед.
Ему не нравились разговоры. Его душа была занята другим. А глаза не находили отца. Они оползли весь салон, но отца в нем не было.
Он глянул на водительское место. Оно пустовало. Автобус катился без управления. Все дальше и дальше в пустующую темноту…
Ему стало совсем невыносимо. В ушах зазвучал идиотский громкий хохот, он рвал перепонки, стуча в голове.
Отец! выдохнул он и вывалился из автобуса назад спиной… Скатился с асфальта и упал лицом в лужу. Поднялся и побрел не спеша, не зная, что делать и куда идти.
Вокруг стояли однотипные несколькоэтажные дома с антеннами на крышах. И куда не денься, отовсюду смотрел на него однообразный ландшафт.
Но долго идти ему не дали. На улицах было полно хищников, они ходили, как обычные люди, по городу. И скоро он снова бежал опрометью, не видя ничего. Его покусали уже во многих местах; из ранок не текла кровь – они чернели глубокими дырочками. А из ранки на руке торчали два тонких зуба хищника из общежития.
Незаметно рассвет вылизал краешек неба; солнце ярко выползло из-под горизонта и его острые лучи разрезали черный воздух ночи кровавым светом. Фиолетовые сгустки тьмы отступали; свет торжествовал. Лучи врезались во все: в деревья, дома и людей. Некоторые из них, гулко задышав, начинали валиться ниц, некоторые оседали на колени и замирали, выгнув спины и запрокинув головы, в волчьем вое рвя глотки. От их тел поднимался пар, а сами тела расплывались под давлением световых лучей, оранжево-кровяных и острых. Вскоре вся улица, всплывшая в свете солнца, утыкалась мрущими статуэтками тлеющих тел.
Сквозь бег он не сразу заметил это. Он все еще летел вперед, толкая землю ногами.
Пока он бежал не было мыслей…
         Но раздувающиеся вширь и в глубину легкие начали давить друг друга и сердце. Воздух перестал быть достаточным и его ценность взлетела неимоверно. Ноги стали вялыми и организм закачало в стороны.
Вперед больше не хотелось.
Никуда и ничего не хотелось.
Он замедлил движение и перешел на вялый никуда не ведущий шаг. В нос начало что-то поступать, но легкие отказывались это переваривать. В нос набивалось нечто вязкое и вредное.
Он повертел дуреющей головой и не смыслящими глазами увидел дохлые тела хищников и пар, расширяющийся, как туман, в разные стороны от него.
Нужно было куда-то деваться.
Он побрел дальше, вяло двигая ногами.
Все успокоилось; пришел рассвет. Он закрыл глаза; страх был сзади. Думал он. Но страх не бывает нигде. Он приходит.

Люди сгрудились кучкой. Посреди стояла маленькая девочка, хищно смотрящая на всех из-подо лба страшными глазами. Жидкие, цвета мертвого пепла, волосы, собранные в две косички, лежали на ушах, а губы, тонкими ниточками, собирались в узелки и приоткрывали два острых, тонких как иглы, зуба, растущих вместо клыков. Как будто она рычала. Ее нежная белая кожа покрывалась пятнами, фиолетовыми, красными и сиреневыми. Девочка, еще совсем маленькая, может лет пяти, хищно оглядывалась, крюча пальцы, и выжидательно дышала.
Он брел мимо, передвигая еле ноги, болтая головой и почесывая рукой волосы. Он слышал о чем говорила толпа, он видел девочку…
Что с девочкой, спрашивали все. Никто не знал ответа. Что же делать с ней, возникал у них вопрос, и в голове его кровавым цветом загорелось одно слово, которое он и прокричал, оря во всю свою прорезавшуюся глотку:
- Убейте! Убейте ее! Ну же, убейте. Убейте, убейте, убейте…
Ноги сами дернули его вперед. Они заплетались, разбалтывая тело, и он убегал в неопределенное место, оставляя позади свои страхи. Он перегонял свои мысли, они неслись где-то сзади, все еще желая его испугать.
Он больно врезался в какие-то параллельные палки. Голова с закрытыми глазами откинулась назад, а ноги подкосились; он упал с обвисшими руками на спину.
Он упал на противный, тающий труп, который брызнул в разные стороны, и погрузился в него как в болото, чувствуя теплую текущую плоть, вбирающую его в себя. Стало тошно. Кричать не было сил. Не было и желания. Все равно ведь вяз и не знал, что делать. Он лежал с закрытыми глазами, но плоть затекла в нос и уши. Стало темно и глухо. И от него остались только мысли.
Что же со мной? Что же вокруг? Почему я упал именно так? когда мог упасть и на сухую землю?! Почему я лежу и не выкарабкиваюсь?
От кого все зависит?
Я в лаже… Но вокруг не лажа… Вокруг сухо… Нет, и вокруг хватает лажи! Прямо, жизнь… Просто и банально. И скучно и практично. И глупо как-то…
Правда голым утюгом обожгла голый нерв в его голове.
Захотелось дышать. Он резко сел и резко вдохнул. Гниль прошла в глотку и одарила нерв еще одним жестоким ударом.
Он ненавидел себя, ненавидел лужу, в которой сидел, ненавидел землю, на которой находилась лужа. Ненавидел всё.
Получил заряд энергии, дернувший его безвольное тело.
Нужно выбираться отсюда. Нужно уйти от всего этого.
Ему захотелось сухости и тепла. Легкости неба и блаженности легких облаков.
Он встал, схватился руками за лестницу, об которую ударился, и потянулся вверх. Он лез прочь от грязи, все быстрее и быстрее.
Земля скрылась внизу и вокруг были облака. Белые и кучерявые, нежные и мягкие. Были деревья: зеленые и желтые, уже голые и зеленеющие. И были дома. Каменные дома со стеклянными окнами, блестящими в лучах разыгравшегося солнца, и с коричневыми боками.
Лестница уходила в небо, в облака еще выше…
А он просто лез, гонимый страхом и ненавистью. Выше и выше…
И вдруг… проснулся. Вокруг стояла тихая и спокойная комната…
Легче не стало…