Меж двух стульев рожден на трети века

2. Родитель влекущий за собой родительницу,
где предлагается изначально познакомиться и с мамой

Мать. Кому волью судьбы удалось пройти сквозь детство, сквозь отрочество, а далее и значительную часть зрелого возраста, если не в постоянных объятиях женщины, произведшей его на свет божий, то по крайней мере зная и ощущая ее неизменную причастность к твоей жизни, ее постоянное, пусть не всегда зримое, влюбленное присутствие, тому несколько затруднительно представить ее, маму свою, в ином облике чем тот, что ей присущ на каждом новом отрезке собственной жизни. Не знаю, так ли оно у всех детей и всегда ли - у меня так. Будь я, предположительно, тем вундеркиндом, который писал бы сие в возрасте 3 лет, я бы сумел рассказать с достаточной уверенностью, какая была моя мать в годы, когда, двадцатипятилетней незамужней особой, она отправилась в Европу и... но всему свой черед. Сегодня, когда Лиза вот уже пять лет покоится на небольшом Миусском кладбище в Москве, типовой образ - внешний и духовный - что храню я о ней, навсегда остановился на той очень старенькой женщине, все еще страшно деятельной, светлой, переполненной разными заботами, какой она оставалась до последнего дня своей восьмидесятичетырехлетней внезапно оборванной жизни; но беспощадно уменьшенной, сжатой возрастом, но с лицом (освещенным толстым стеклом вечных очков), с шеей, изборозжденными теснящимися морщинами, изрытыми каньонами, наподобие Алтайского высокогорья, увиденного из Космоса; но с кистями, руками, лодыжками усохшими, пергаменту подобными, с кожей в шоколадных пятнах, устало повисшей из-за несколько затянувшейся необходимости вмещать столь безрадостно сокращенное тело. Однако, чтобы помнил я маму той, которая безоговорочно поддержала меня в моем решении расстаться с первой женой Еленой - то было двадцать с лишним лет тому назад; или той, восторженной, что, в полном семейном составе, вновь переступала вожделенную границу оставленной когда-то родины, - это состоялось 35 лет тому назад; или же той, наконец, чья запомнилась знаменитая порка в Аньере, в серую годину войны, эпизод несущественный, но на меня возымевший некоторое воздействие, о чем, вероятно, я поведаю дальше - нет, не помню ничего; зеркало не проглядывается, не вижу физического образа. Только "воссозданное" присутствие, духовное, чувственное, как точнее сказать? Странным образом фотографии ничуть не помогают. Вот эта женщина, молодая, счастливая, в стиле нынешнего ретро, она ласкает меня на коленях, сидя на скамье в парке - его я узнаю-то вроде - это мама, я знаю, умозрительно знаю, но не узнаю... Вот другая, женщина под пятьдесят уже, держит за руль велосипед, естественно я знаю - она, но узнаю лишь "велик", в нем я узнаю каждую спицу, каждый болтик, да в глазах до сих пор стоит имя "Елисафета", любезно выписанное белым на голубого цвета трубке рамы, рукой моссье Фрешэ, конструктора самокатов в предместии Женневилье. Но не маму, ныне полувековой уже давности. То есть, весьма затрудняюсь вписать молодую Лизу Конорову в те годы, когда она сотворит одну - две небольшие дерзости (по правде говоря - три), шаг за шагом приведшие к тому, что скоро она станет моей мамой, и навсегда.
Но сначала здесь следует объяснится насчет генеалогической памяти, памяти семьи и близких, любимых существ, для которой, видимо, требуется, чтобы она проявилась и запечатлелась, наличие соответствующего окружения, необходимой почвы. Известно мне очень мало, постыдно мало о моем происхождении, о роде отцовском и о роде материнском, по причинам разным, но возможно объективным. Первое - собственная память, как правило, прискорбно скверная, а для такого рода информации - особенно. (Последние годы, в тех редких, но следующих в ускоренном темпе случаях, когда "большая семья" собирается, всегда по единственной причине - проводы на вечный покой последних представителей старшего поколения, согласно уходящих один за другим, так что на сей день мало кто остался, я всякий раз прошу Олега, моего троюродного племянника, заново разъяснить мне довольно сложную родословную по материнской линии. Олег знает каждого ее субъекта, каждое ее сочленение в подробностях. Получаса не прошло, как вновь в голове воцарилась путаница, а назавтра и вовсе все позабыл. Понимаю: следовало бы записать, начертить древо, но я этого не делаю - значит, нет истинного интереса. А потому что), второе - наше с сестрой детство было прожито в полном отрыве от этой призрачной семьи, существующей бог весть где, в каком-то другом измерении, в далекой стране, именуемой Россией, о которой нам до последнего будет неведомо, что там не рекомендуется, что там просто смертельно опасно вступать в связь - письменную или иную, по родственной ли линии, не по родственной - с зарубежьем. Во Франции у нас не было ни одного деда и ни двух, и не больше бабушек, которые нас пасли бы, утешали своей снисходительной лаской, баловали исподтишка то гостинцем, то сказкой, которые нас направляли бы, нас поддерживали  добрым советом, жизненным опытом и примером. Мы не знали добрых теток, коими были бы нам в иных обстоятельствах сестра отца, сестра матери, не знали троих дядей,  умозрительно маячивших где-то там вдалеке. Не знали двоюродных братьев и сестер, тихо размножающихся в их фарватере. Мама нам напоминала обо всем этом народе, но то была чистейшая абстракция, а те редкие письма, на конвертах которых красовались непривычные марки, распятые серпом и молотом, те от силы три-четыре посылки, что на моей памяти пришли из того далека - странный спертый запах какого-то мучнистого картона; экзотические "коровки", обращению с которыми надо было учиться потому как тянущееся восхитительное нутро мигом расписывало вашу выходную сорочку липкими рыжими разводами; милый бычок с черными пятнами - деревянная игрушка, которой следовало дать начальный толчок и она благополучно и самостоятельно качаючи спускалась по наклонной плоскости - ничто из этого не могло нам привить чувство и понятие большой семьи, в общении с которой ребенок в нормальных условиях впитывает в себя историю, традиции, образ жизни тех, кому он обязан и именем своим, и быть тем, кем он есть.
Короче говоря, девушка из отличной семьи, чей отец, чья мать директорствовали лицеями, которая получила солидное художественно-прикладное образование и уже увлеченно трудилась в качестве художника по костюмам в московском Камерном Театре (ныне Театр им. Пушкина) под началом знаменитого Таирова - молодая Елизавета Конорова влюбляется. В чем не было бы ничего оригинального, не будь избранник ее сердца... голландцем: в то время сей молодой человек стажировался в СССР при каких-то высших агрономических курсах (смачная деталь тех лет, ныне нас несколько озадачивающая). И вот же совпадение - в 1926, если не ошибаюсь, году, Камерный Театр отправляется в зарубежные гастроли, куда бы вы думали? в Амстердам, в итоге чего оба воздыхателя, тут же впавшие в любовный экстаз, перед господином бургомистром немедленно вступают в супружеский союз. Театр возвращается в Москву без своего художника по костюмам. Господин Ван Ваверен увез его в брачное путешествие в... голландскую Гвиану, на тот край  света, у него там плантации ананасов гевей или грейпфрутов - точно не скажу.
Что именно произошло между молодоженами? Они достаточно долго встречались в Москве и следовательно, успели узнать кое-что о характере и вкусах обеих сторон. Нет, до близости телесной оно не дошло, в те времена и в той среде сие считалось неприличным, следовало потерпеть до условного рубежа женитьбы. Какая-либо серьезная проблема несовместимости внезапно обнаружилась в брачной постели, физического, психического свойства, какого еще? Так или иначе, месяц спустя после благополучного прибытия в парящийся колониальный городишко Парамарибо, что в двух шагах от экваториальных джунглей, однажды утром очнувшись ото сна в большой кровати завешенной сеткой от москитов, Лиза обнаруживает пустое, остывшее место супруга. Исчез, испарился - никогда она не увидит больше голландца (летучего), никогда слыхом не услышит о нем. Как поговаривали соседи-колонисты, он унес свои ноги в края еще более отдаленные - на Борнео или на Яву... Ситуация прямо таки трагикомическая, если смотреть задним числом и по истечении времени, что и мама первой вполне осознавала, так как об этом чрезвычайном случае она мне расскажет пару раз, весьма скупо, исключительно в ответ на мое мальчишеское любопытство, да в тоне беспечной самоиронии, по мне несколько натянутом, как о забавнейшем эпизоде своей непоседливой юности (подумаешь, малость какая), в котором, пожалуй, скучать не пришлось.
Сам я пытался порой войти, по методу Станиславского, так сказать, в шкуру актеров, но без сколько-нибудь достоверных результатов. В зародыше непредсказуемого разрыва мне видятся в общем-то огорчительное, выходящее за рамки здоровой нормы некое целомудрие матери, целомудрие отживших времен - что говорю, времена тут не причем! - целомудрие "воинствующее", аномальное, что вероятно принимало форму относительной прохлады в интимной жизни и вполне реального отвращения к любовным ласкам, к физической близости вообще. Отвращение тем необъяснимее, что с одной стороны мама была красивой молодой женщиной, славно сложенной, с подходящей фигурой, с жизнерадостным, щедрым темпераментом, и с другой стороны, получив либеральное воспитание старых интеллигентских семей и более того - профессиональное художественное образование, она несомненно остро чувствовала эстетику и пластику человеческого тела - особенно ей импонировала греческая скульптура.
Возможно, сказанное мною по этому поводу некоторым пуританским натурам покажется неблаговидным: русский человек, даже в нынешнее время весьма вольной перестройки, пока остается, по традиции и непробиваемо, стыдливой  ханжей, лишь речь (чуть было не написал дело, но в том-то и дело, что - речь) касается жизни плоти, и уж наверняка такие чистоплюи будут просто шокированы, прочитав слова, прямые и нелицемерные, сына о маме своей. И тем не менее, характерное ее признание, услышанное мною при разных обстоятельствах, и каждый раз с этакой горделиво-целомудренной брезгливостью, с этаким вызывающим сарказмом девы, цепко охраняющей свою интимную целостность - весьма загадочными у матери двоих детей -, звучало так:
- Я не Венера, фи! Я Диана-охотница, преследующая косулю на лесных тропах". После чего мама вскакивала на "Елисафету" и укатывала вместе с дочерью вдоль какой-нибудь прелестной дорожки Иль-де-Франс!
Господин Ван Ваверен, полагаю, был нормальной конституции мужчиной, не осложнявшим себе существование излишней щепетильностью, из тех крепышей, каких здоровый образ жизни и качественное питание батавской буржуазии производят в неограниченном количестве, да наверняка убежденным сторонником мужского верховенства, к тому же. Соблазнительная славянская Венера оказалась всего лишь Дианой? Как бы не так! Не долго думая, он хватает свой чемоданчик и исчезает в одну ночь и навсегда, ничего не объяснив, не потрудившись проститься, оставляя подругу жизни в американской сельве глаз на глаз с крокодилами, игуанами, тарантулами, плотоядными орхидеями и прочим гнусным комарьем, в пятнадцати тысячах километров от родины, не знающей ни местных языков
("Оне-дуне-рес, квинтер-квантер-жест, Оне-дуне-раба, квинтер-квантер- жаба!"
Эту таинственную считалочку мама все же вынесла из голландской одиссеи, и нам передала в том виде, как я ее воспроизвожу, вероятно ужасно - и орфографически - искаженную...) ни нравов. Возможно, единственной советской гражданочкой на тысяча верст в округе, к тому же без флорина в кармане. (Здесь - очередные скобки дабы отметить, что моя версия о причинах нежданной размолвки по ту сторону планеты, несмотря на старательную объективность с которой, как мне кажется, я ее составил, ставится под сомнение моей старой знакомой Еленой Леонидовной - великим знатоком душ человечьих, в частности, женских, как считает она. Ее мнение: скверный я психолог, точнее, противненький соглядатай-мужичок - то, что случилось между молодоженами имеет очевидное и прямо противоположное объяснение. Если следовать моему сценарию, господин Питер не бросил бы, хоть и не милую уже но супругу свою, на произвол судьбы, он проявил бы великодушие и терпение, постарался бы лаской победить девичью скованность, пробудить чувственность желанной жены. И коль скоро его усилия тем не менее остались настолько напрасными, что он решил расстаться, Питер сделал бы это согласно закону и вполне достойно, но не сбежал позорно с поля боя, не объяснив ничего, не простившись, не распорядившись обеспечить возвращение домой потерпевшей. Собака, по Леонидовне, зарыта в другом, в импотентности господина Питера, он оказывается не в состоянии уважить молодую жену и это так больно ранит его мужское самолюбие, да просто любовь, он в таком отчаянии, так казнится, что, потеряв голову, забыв об элементарных приличиях и просто порядочности, предпочитает в одну ночь и без лишнего шума бежать, упрятать свой позор по ту сторону глади океана. Отдаю должное ярко выраженной в этой достойной версии женской солидарности, но считаю, что она напрочь бита моими личными наблюдениями, почерпнутыми у первоисточника.)
Итак, мамаша очутилась одинехонькой в стране кайманов. Удар - тяжелый. Самое восхитительное в этой женщине - ее неисправимый оптимизм, ее жизненная энергия, мужество перед каверзами судьбы, каким бы суровым не подвергалась она испытаниям. Я имел возможность в этом удостоверится на многих примерах маминой жизни, порой в самых драматических обстоятельствах. И всегда она производила впечатление, что ничего такого страшного не происходит, будто принимала подлые удары судьбы играючи, почти с улыбкой, ей это нисколько не стоит, можно подумать.
Сердобольные соседи пришли на выручку молоденькой русской, брошенной, посрамленной. Белые колонисты собрали деньги, необходимые для репатриации. Попрыгунья, у которой больше не было супруга, но осталась - надолго - его фамилия (!), вскоре оказалась на борту парохода, возвращающего ее в Европу, вскоре очутилась по нужную сторону Атлантического океана и транзитом - задержалась на считанные дни, сколько надо было, чтобы представить свой казус советскому консульству и быть им привеченной - во Франции, в Париже.
Вот. Нити послушной случаю сети, которую судьба (что это такое?) стелет на жизненном пути каждого человека, стягиваются. То, что здесь произойдет в течение короткой недели - время для рисковой путешественнице получить билет на московский поезд - окажется решающим для вашего слуги.
По каким маловероятным следам, прочерченным в лабиринте разношерстного русского населения Парижа для нее начисто безымянного, госпожа Ван, извиняюсь, Ваверен познакомилась с господином Карвовским - мне неизвестно. Его она обнаруживает на больничной койке - госпиталь Ля Шарите, кажется - куда его бросило тяжелое язвенное заболевание, результат бедственного существования, что влечет он уже несколько лет: хирург удалил  добрую треть желудка. Красивый, несчастный, побитый жизнью молодой человек, антрацит карих глаз, проступающих парой жгучих углей на смертельной белизне породистого лица - есть!: романтичная Лиза не в силах устоять. Все, что пришлось пережить в качестве медового месяца, огромное разочарование, жестокий провал, испытанные в первой же сумасшедшей попытке построить свое личное счастье, соизмеримые лишь с лучезарными надеждами, какое-то время лелеемыми и какой-то миг, казалось, осуществившимися, делают свое дело. Она садится в скорый Париж-Москва, но дав Алексею обет, по приезду домой, тут же предпринять все необходимое, чтобы ему выхлопотать разрешение вернуться на родину. (Лукавый вопрос, перестроечного времени: не было ли тут задней мысли несколько иной? Зная о безусловном патриотизме, которым мама отличалась на протяжении всей своей жизни - той что мне помнится - склонен ответить отрицательно).
Не тут-то было. Бдительная совбюрократия, глядя на предъявленные бумаги, немедленно клеит начинающему художнику, но бывшему 15-тилетнему кадету, ярлык "Белая гвардия", злейшего, непримиримого врага революции. Никакой репатриации - исключено. И не настаивайте, гражданка. Ежели вы так уж желаете начать новую жизнь с этой контрой, пожалуйста, у вас же на руках голландский паспорт, поезжайте обратно туда, госпожа Ван Ваверен, в этот, как его, в Париж.
Диву даешься, что еще можно было позволить себе в этой стране, в том далеком IX-ом (1926) году новой власти - колесить подобным образом, туда, сюда, по белу свету, прыгать в поезд на Белорусском вокзале, буквально на ходу, не долго думая - захотел и все тут - и ехать куда глаза глядят, во Францию или в Перу. (Представляется однако, что разрешение, выданное матери вновь отправиться за границу, следует рассматривать как исключительный жест, вероятная любезность сострадающего чиновника, еще не до конца ошельмованного огепеу).
Итак, я говорил о трех маленьких дерзостях. Решение последовать за своим голландцем в леса Амазонии - первая. Решение, на обратном пути из оных лесов, произвести операцию по спасению неизвестного мазилы, мельком увиденного на койке парижской богадельни - вторая. А теперь Лиза, которой очевидно еще не пресытили свои бракоземлепроходческие ужасающие злоключения, не внимая призывам к благоразумию любимой мамаши, глухая также к патетическим увещеваниям старших братьев и сестры - они-то люди серьезные! - , слепая наконец к отчаянным сигналам всей родни, всех друзей - теперь Лиза вдобавок бросается сломя голову в обратную дорогу. Туда, откуда с превеликими трудностями  и  переживаниями  она только что, не прошло и двух месяцев, вернулась, не ведая, думаю, наверняка, но догадаться не стоило труда, что на сей раз, пожалуй, путь возвращения домой и ей будет отрезан, и надолго. И ради чего, в погоне за каким призрачным счастьем, какой не просматривающейся карьерой, каким маловероятным осуществлением своего предназначения? Словом, есть третья дерзость: сталинский тяжелый каток еще по настоящему не тронулся, голландцы едут стажироваться по агрономической науке в страну, чье "военный коммунизм", а потом коллективизация, а потом тупая бюрократия еще не разорили, не обесчестили сельское хозяйство; дебютирующие художницы по костюмам с впечатлительным сердечком носятся галопом, как им вздумается, во все концы земного шара: Лиза вновь в Париже, она немедленно вступает, не получив развода, в "сожительство" - отврати-тельное слово - с Алексеем.
Я что? Я маму понимаю. Узнаю в ней себя. Ведь и я совершил в      жизни некоторое количество шагов импульсивных, непродуманных, чисто эмоциональных и чьи последствия, оказавшись чаще всего катастрофическими, или во всякой случае выправленные лишь кое-как и дорогой ценой, придали этой жизни повороты не записанные, думаю, изначально и с неотвратимостью в моей судьбе. Что будет видно из дальнейшего рассказа.
Намеревался я окончить на этом главу, как к моему расследованию "изначальной" драмы  неожиданно объявилось дополнение.
Звоню утром тете Анюте, она является мне родственницей во второй или третей побочной степени, но в ближайшее время отметит свое столетие... По словам этой незаурядной женщины, жалующейся на странные провалы памяти, но обладающей ясностью ума, которой мог бы позавидовать любой молодой зампремьера, сценарий голландско-гвиано-парижско-московско-парижской одиссеи выстраивался бы несколько иначе. Знакомство с Питером Ван Ваверен происходит в Голландии, во время гастролей. Любовь с первого взгляда, мгновенная свадьба. Продолжение, до бесславного возвращения в Европу, то же. Но тут еще нет господина Карвовского. Потерявшая по пути мужа, грустящая Лиза приезжает в Москву с твердым намерением вернуться к прежней аборигенной жизни. Однако "бдительная совбюрократия" - формула остается верной - на этот счет иного мнения. Ее бдительность, во всех случаях, не ослабевает и путешественнице, ставшей в силу брачного союза голландской подданной, разрешается лишь временное пребывание в стране, сроком на два месяца, потом еще на два месяца, и еще, и еще, и так до года, после чего госпоже Ван Ваверен твердо предлагается собрать вещички и покинуть пределы советской территории, предпочтительно в сторону милой сердцу земли по избранию. Маме не остается ничего другого как повиноваться, скрепя сердце она едет к Питеру, но там ей отвечают - вероятно родители -, что размолвка окончательна и не подлежит обсуждению, лучше почтенной семье с этим больше не докучать, идите своей дорогой, мадам. Таким образом, и здесь причина, по которой нидерландцы не прилагают малейшего усилия, чтоб хотя бы оформить развод по закону, остается темной. (Мать могла и сама возбудить дело по расторжению брака, но в буржуазных, капиталистических или как их там странах, это обходится в круглую сумму, о которой она и мечтать не могла, и за свои 30 лет трудового пребывания во Франции этой суммой она ни разу не располагала). Ван Ваверен"ы, оскорбленные в своем буржуазном достоинстве, отказались ли вести разговор с молодой особой по их мнению ненадежной, легкомысленной, карают ли ее жестоко (за какой тяжкий грех?), закрыв ей свою дверь, и все тут? Мама, уязвленная подобным беспочвенным высокомерием, вспылила ли и сама ее захлопнула, дверь, не потрудившись встретиться с Питером, для разговора, во время одного его приезда из колоний? Для меня все это покрыто густым туманом. Но только после этого, по словам долгожительницы, мать докатывается до Парижа, ведь все дороги ведут в Рим, и тут-то ее кузина Конорова - единственный представитель семьи, добровольно уехавший в эмиграцию - которая ей помогает подзаработать какую-то малость на росписи парижских платков и шарфиков, тут-то кузина и знакомит ел с блистательным Алексеем, молодым начинающим художником. (Фотография того времени запечатлела папу в виде элегантного, обаятельного, ну - совершенно неотразимого щеголя с тросточкой... Такого отца я никогда не видел, просто не подозревал о его существовании!)
Подите истину узнайте.
Почему бы нет? Иду.
Звоню вечером сестре Лене и - вот тебе на! очередная вариация на Елизаветину тему, довольно разноречивая. А не переложить ли ружье с одного плеча на другое и вместо того, чтобы тщиться проследить за путанным следом мамаши, порхающей по белу свету, заняться с большей пользой, скажем, психологическим этюдом, в форме стилистического упражнения, одного и того же события, как оно преломляется в восприятии разных свидетелей? (Французский поэт и писатель Ремон Кено уже давно это сделал - и с блеском. Не буду повторять...) Как считает Лена, ответственность за размолвку лежит на маме, которую Питер, приведя на один край света, предлагает теперь увести на другой, еще более дальний. Интеллигентка, художник, мама категорически отказывается, она не желает, она не помышляет захиреть телом и душой в растительном существовании хозяйки глухой колониальной фазенды - ни за какие синие чужеземные очи. Этот решающий мотив очевидно подтверждается весьма неблагоприятным впечатлением, которое мама выносит из знакомства с семьей Ван Ваверен и вообще, с определенной Голландией.
- Они там озабочены исключительно материальной стороной жизни, меркантильны до отупения, никакого интереса к духовной жизни, к искусству... Тяжко жить повседневной жизнью с людьми слухом не слыхавшими о Толстом, не читавшими и не желающими читать "Войну и мир"!
(Другая Голландия, страна золотого века рембрандтов и вермеров, или современной маме группы Де Стийль, тогда очевидно прошла мимо ее внимания.)
Вот это, пожалуй, возлагая "вину" как будто уже на мамашу, и проливает вроде бы свет на враждебное поведение семьи мужа после размолвки, и поднимает проблему на уровень повыше нежели просто половая неудовле-творенность, что само по себе достаточно серьезно и на чем продолжаю стоять.
Решено. Завтра же звоню Юре Конорову, в Крым. Являясь сыном упомянутой (и нежданно открытой, поскольку собирался о ней вспомнить гораздо дальше по тексту) парижской кузины из версии № 2 - он же мой двоюродный брат, ему уступаю добрые двадцать лет...
У двоюродного брата телефона не оказалось, ему пишу письмо, вот ответ: 

"дорогой кузен Сашко!
"... мои родители и я сам общались с тетей Лизой - твоей мамой - когда она приехала в Париж с Художественным театром. Одно время она жила у нас (...) Позже вышла замуж за голландского агронома Ван Ваверен. Сперва они жили на юге, на ферме принадлежащей еврею - оливковые, виноградные, тутовые плантации. Однажды тетя Лиза на рождество меня взяла к себе (...) об этом храню самые добрые юношеские воспоминания. Потом Ван Ваверен"ы уехали в Суринам, тогдашнюю голландскую колонию. Не знаю причину, но тетя не хотела иметь детей от Питера В.В. и спустя несколько лет они развелись. Тетя вернулась во Францию, вновь жила у нас и работала в художественных мастерских, расписывала ткани. Тут она познакомилась с Алешей - твоим отцом. Они сняли квартиру в Ванве. Позже, совместно с французом, открыли свою мастерскую. Был случай когда тетя нам оставила Леночку, чтобы мы ей меняли пеленки, ей было всего несколько месяцев, не знаю почему но это запало мне в память. Потом началась война, я уехал работать в провинцию (...) и больше не встречался ни с тетей Лизой, ни с Алешей (...). Вот и все, что мне запомнилось о твоих родителях во Франции. Маловато, не правда ли?" и т.д.
К этому письму от 21 января 1991 года у меня лишь одно замечание. Мой дорогой кузен, в 1926 году, был в возрасте 13-14-ти лет, его воспоминания следовательно идут от отрока коим он становится к тому времени, до взрослого мужчины последующих военных лет. Так что если простительна путаница, помимо прочей мелочи, относительно господина с которым мать “жила на юге ”, то примысленные “несколько лет” после которых они разводятся - меня определенно радуют: не один я страдаю скверной памятью, оказывается...
Однако это должно было случиться: вот он, единственный, но решающий документ, нежданно, наконец, попавший мне в руки и позволяющий датировать с некоторой точностью ход с таким трудом прослеженных событий. Фото, да! господина и госпожи Ван Ваверен в их латино-американской фазенде, сделанное 10 марта 1926 года и на обратной стороне которой читаю: "дорогой моей маме от любящих Лизы и Питера из страны почти Сакунталовой, где растут манго и летают синие птицы. Парамарибо, Суринам".
Лишний раз обдает меня волнующим очарованием застывшей картинки прошлого, чудом уцелевшей от всех жизненных пертурбаций, являющей персонажи, которые я для себя открываю, но которых уже нет, до которых никому, вот таких, важно позирующих перед объективом, больше нет никакого дела. До которых и мне не было бы дела если б не знание, что вот передо мной мама, неизвестная, неузнаваемая мама - моложавая дамочка, пухлая коротышка в легком платьице прямого покроя, оживленном тяжелыми круговыми мотивами в стиле Айседоры Дункан, с лицом викторианской интеллектуалки, лишенным шеи, обрамленным строгими завитками, со снисходительной улыбкой, означающей прохладное отчуждение и достойную сдержанность, еще охлажденной этим стальным пенсне, который был как бы эмблематическим атрибутом представителей коноровской породы, одних  других более близоруких. Эта Лиза мне глубоко, болезненно чужда; того больше, она мне претит, меня раздражает, это тот тип женщины которого я избегаю, сторонюсь, которого боюсь и не приемлю. Мама, ты чьи составные молекулы, распавшиеся на атомы, наверно да вращаются на каких-нибудь своих орбитах, да несут порой в моей близости электрический заряд, который был твоей душой твоей плотью твоей любовью, прости, родная, твоего сына святотатца: не ты это на картинке, не узнаю я тебя и не желаю узнавать...
А от тебя слева - голландец, красавец мужчина, высокий и поджаристый, выше тебя на голову, одет он во фрак - да, да: фалды пиджака, падающие сзади до подколенок, ложатся на брюки в полосочку крупных буржуа, черная жилетка, темный галстук поперек ломаного воротничка, не забыты и остроносые туфли в зеркальном блеске - все это в сорокаградусную влажную теплынь экватора, что угадывается в растительном буйстве, служащему фоном супружескому портрету; - голландец с продолговатым лицом, с выступающим надбровьем, несущим высокий выпуклый лоб, со светлым волосом, чинно причесанным на пробор, с тонким широким ртом прочерчивающим совершенно прямую линию между волевым подбородком и двойной скобкой щек, совокупно с заглубленными небольшими глазками они рисуют нечто плывущее между улыбкой слегка иронической и ужимкой откровенно раздосадованной; к чему добавляется, за выражением в высшей степени вежливым и "корректным" главы приличной семьи, на самом дне этих безусловно синих глазок, неизбывная грусть, как мне кажется, битого пса. Вот он, Питер Ван Ваверен. Через несколько часов, через несколько дней его след простынет. Какого отпрыска (каких отпрысков), который одновременно был и не был бы мною, стал бы он родителем вместе с маленькой упитанной русской чей образ, по части Венер или Диан, и на расстоянии 65 лет, в лучшем случае мог бы отнестись к незлобивым карикатурам на соответствующие персонажи из оффенбаховских оперетт.
Справедливости ради должен отметить, что мама нам говорила о необычной округлости, удивительной у женщины, которую в дальнейшем, на всем протяжении жизни, отнюдь не обременит излишек веса, обволакивающей ее формы в пору быстротечного первого замужества...
Вот и конец этой длинноватой главы, где рассказ, начатый с некоторыми признаками строгости, заканчивается беспорядочно и путано. Просить извинения не буду, такова жизнь, она идет ходом своим и проходит, соря по пути шутками забавными и злыми, поворотными превратностями, черными дырами и белыми пятнами. Всем, что, вместе взятое, лишний раз меня убеждает в хрупкости любого рода исторических или биографических реконструкций. Как обеспечить поиску минимальную достоверность при почти полном отсутствии датированных документов, жизненных свидетельств, фамильных архивов? Они - письма, бумаги - пропали в многочисленных перемещениях шаткого существования во Франции, сгорели в треволнениях сталинских времен и войны в России. Свидетели покоятся на кладбище. Те из них которые еще дышат, хранят - уже ненадолго - свою сильно отличающуюся субъективную трактовку вещей. Что же до меня, то, даже учитывая возможное желание мамы подать своим детям несколько отредактированную, подретушированную версию фактов, считавшейся более романтичной, более "выигрышной", что ли, предпочитаю придерживаться первого моего сценария (улучшенного сходящимися уточнениями сестры), так как он безусловно опирается на то, что мне пришлось самому, более или менее четко, услышать из маминых уст.
Единственный вывод который мне хочется, и не в последний раз, сделать из этой приключенческой истории - тут наберется материала для животрепе-щущего романа вроде "Унесенные ветром", и не одного. Сожалею, но я не тяну на такого романиста.
















ноябрь 1990 года - январь 1991