М. Валигура, М. Юдовский. Галатей

 Я не ожидала, что он придёт именно сегодня. То-есть, ранo или поздно он обязан был придти. Я его ждала, аккуратно стирая пыль с расчёски, и перекладывая её слева направо. Дверь позади меня распахнулась, и я увидела его в зеркале. Мышонок. Волосы торчат в разные стороны, на лице унылая покорность судьбе. Я рутинным жестом пригласила его в кресло. До чего же я ненавижу свою профессию. Как же неприятно, когда поглаживание шёлковых мужских волос превращается из нежной радости в работу. Волосы его были хорошие, густые, спутанные от невнимания. Если бы он только знал, что за сокровище он носит на голове. Мне предстояло огранить этот алмаз, отсечь всё лишнее от этой глыбы неоформленного мрамора.
-- Помыть и постричь? -- спросила я.
Он кивнул. Даже на фразу поскупился. Интересно, какой у него голос?
Я принялась за работу -- наклонила его голову назад, под струю тёплой воды. Волос смягчился, сделался покорен руке. Теперь каплю шампуня, и он станет совсем податлив. Нет, есть всё же и в нашей парикмахерской профессии и приятные стороны -- хоть над волосом твоим  получаем мы на время власть. Как смиренно ложится он мне на ладонь, как покорно падает он на пол, отсечённый острыми лезвиями ножниц.
Наконец, серые хлопья шампуня упали в раковину и смылись струёй тёплой воды. Вот теперь ты у меня чистый. Должно быть, нет у тебя ни жены, ни подруги, которая со смехом загнала  бы тебя в ванную, повалилась с тобою в пышную пену и вымыла тебе голову нежными касаниями рук Но, да это не моё дело. Теперь, сейчас  -- ты мой, и я делаю с тобой всё, что захочу...
Захочу -- потрусь о твоё плечо грудью, захочу, вытру пот со лба. Всё могу, работа такая. Какие у тебя всё же нежные волосы! Откуда ты вообще взялся? В нашем маленьком гоородке я знаю всех. Почти всех. Все они прошли через мои ножницы.  Я как Прокруст. Никто меня не минует. И вот ты. Что с тобой? Опоздал на поезд и решил постричься, чтобы скоротать время? Откуда ты взялся на мою голову? Почему сегодня? Твоим волосам требовалась стрижка как минимум две недели назад. Неужели ты откладывал её только для того, чтобы добраться до нашего Унфальштадта и оказаться в моей парикмахерской, под моею рукой, ласково пенящей твои волосы шампунем, и ножницами отсекающими их шёлковый мрамор. Интересно, что чувствовал Микельанжело, когда ваял своего "Давида"? Когда инструментом своим вырезал его волосы? Прав был он -- нужно взять резец и отсечь всё лишнее. Мой резец -- ножницы. И ты будешь Давидом. Ты будешь лучше! Самым совершенным на свете. А когда стрижка будет закончена, мы пойдём ко мне, выпьем по бокалу шампанского, сизым конусом исчезнет сигарета, и ты расскажешь мне всё -- расскажешь, почему ты оказался в нашем Богом забытом городишке, так далеко от твоей подруги, которая со смехом загнала бы тебя в ванную, повалилась с тобою в пышную пену и вымыла тебе голову нежными касаниями рук... Или у тебя нет никакой подруги? Так вот же -- вот она --- я, я создала тебя из этой глыбы мрамора, из этой охапки соломы, которой были твои волосы. Мои, мои руки касаются сейчас твоих волос, ты, ты, не знаю, как тебя зовут; не знаю даже твоего голоса, но ты -- моё создание, мой Галатей. А почему я не знаю твоего голоса? Почему ты молчишь? Ведь тебе есть что рассказать. Например -- как ты оказался в нашем Богом забытом городишке. А может, ты как раз и бежал от той подруги, что со злобным хохотом загоняла тебя в ванную, валилась с тобою в пышную пену и мыла тебе голову жёсткими ладонями. И ты тосковал по моим райским рукам, которых ты ещё не знал, но, видимо, подозревал об их существовании, раз забрёл в мою мастерскую, мой салон красоты в неизвестном тебе заштатном городке.
Салон Красоты. Да нужно ли приукрашать красоту? Разве что отсечь лишнее. Что ж ты молчишь, сволочь! Хочешь, я стану тою, что   будет ласкать рукой твои волосы на голове и целовать терпкие волосы в паху, прости, я уж и сама не знаю, о чём думаю слава Богу что ты меня не слышишь но почему же ты молчишь понимаешь я другая... Да не слушай меня, ты меня всё равно не слышишь, я бы много могла тебе сказать, да только сказать мне нечего... хочешь, я признаюсь тебе в самом стыдном -- я -- я ведь ещё девственница. Да, мне уже двадцать шесть, и да, я всё ещё девстственница. Что ж ты не смеёшься, собака! Неужели ты не слышишь, как я молчу? Может мне погромче молчать? Что? Молчишь? Ну, будем оба молчать -- я вслух, ты про себя. А хочешь узнать, почему я до сих пор девственница? Да из-за тебя, козла. Тебя, собаку, ждала. Молчишь, изображаешь на лице умный скепсис? А я тебе не верю. Вижу же, что наши сердца бьются в унисон. Что? Слишком тебе высокопарно? Брось, милый. Я ж не слепая, всё вижу. Глаза у тебя, как у больной собаки... Раненые глаза. Милые глаза. Утонуть бы в них. Или ты во мне утони. Вот она -- я. Возьми меня. Вот же я, возьми....Молчишь. Или ты меня так тихо любишь. Врёшь. Не любишь. Никто меня... А я тебя... Уши бы вам ножницами поотрезать, всем. Нет-нет, я их лучше буду целовать, уши твои, нос, глаза, губы... А ты? Что сделаешь ты для меня? Скажи хоть слово! Неужели тебе важна твоя проклятая стрижка? Я вот -- стою и стригу тебя, ты сидишь и позволяешь себя стричь, и оба мы думаем совсем о другом. Но не молчи же,   скажи, скажи что-нибудь!..
Он встал с кресла и посмотрел на меня впервые с тех пор, как вошёл.
-- Сколько с меня? -- спросил он.
-- Двадцать семь марок, -- никаким голосом ответила я.
Он расплатился и вышел.